Сказать, что Джонатан Марли был удивлен гостям, значило бы ничего не сказать.

Во взгляде, который Лайла устремила на него, ясно читалось все ее отвращение. Он совершенно не изменился: жалкий слабохарактерный человечек с бегающими глазками и капризным изгибом губ. Лайлу передернуло.

Строго говоря, он не был совсем уж уродом. Волосы светлые – пожалуй, чересчур светлые, и слишком тщательно причесанные, но ничего такого ужасного. Черты лица довольно приятные. Но во всем его облике сквозила некая бесхребетность, и он имел привычку то и дело доставать носовой платок и промокать нос. Лайла не видела в нем никакого очарования. Что же такое эта Тиффани Тристрам, если она пожелала выйти замуж за этого мужчину? И все же, все же… Лайла не могла забыть – не позволяла себе забыть – те бесчисленные случаи, когда ему удавалось обвести ее и сестер вокруг пальца, обворожить их, внушить им мысль, что он им друг. Джонатан умел убедить кого угодно в том, что этот человек важен ему, и лишь годы спустя Лайла и ее сестры поняли, что сводный брат вел себя так, только когда ему что-то требовалось. И только когда не было никаких свидетелей, кроме его жертвы. Несмотря на свой дурацкий вид, дураком он не был.

Однажды Джонатан поцеловал Лайлу. Ей было девятнадцать, ему – на десять лет больше. Поцелуй был грубым, мягким и мокрым одновременно. Фу! Лицо Джонатана скривилось не только от пощечины, которую Лайла ему отвесила, но и от неприкрытого отвращения в ее взгляде.

– Думаешь, хоть кому-то захочется с тобой целоваться или больше того? Думаешь, Роберту Уэллсли захочется? Да от тебя колониями пахнет.

– Тогда зачем же ты меня поцеловал? – в бешенстве спросила она, вытирая губы тыльной стороной ладони и гадая, сможет ли когда-нибудь вычистить эту скользкую мерзость из своей памяти.

– Чтобы узнать, каково это. Роберт говорит, что с тобой слаще, чем со шлюхой. Я хотел узнать, не врет ли он. Ну, я-то пробовал шлюх и послаще.

Она плюнула в него. Но этого ей было недостаточно – она избороздила лицо братца ногтями, чтобы все видели, какой он красавчик. О, это ему не понравилось. Царапины на щеках не заживали еще несколько дней. Вспомнив об этом, Лайла усмехнулась.

– Джонатан, – сказала она мурлыкающим голосом, – как чудесно с тобой увидеться. Столько времени прошло. Я до смерти соскучилась.

Она заметила, как Айвор покосился на нее. Черт бы его побрал. Они же должны разыграть спектакль. Зачем так сверкать глазами? Как будто своим притворством она его, Айвора, предает.

Лайла плотно сжала губы, но затем сделала усилие и снова расплылась в улыбке.

Ее сводный брат был бледен – бледнее обычного. Но ведь он по полночи проводил за карточным столом, пил еще больше, чем играл, и не занимался ничем полезным. Должно быть, он не привык подставлять себя лучам солнца. «Что-то в нем было от вампира», – невольно подумалось Лайле.

– Прошу прощения, что побеспокоили вас своим визитом, – сказал Айвор.

– Должен признаться, я был удивлен, получив ваше письмо, – ответил Джонатан, жестом приглашая их войти. – Приятно удивлен, конечно же.

Шок от того, что она вновь оказалась в особняке на Гросвенор-сквер, почти что парализовал Лайлу, едва она вошла в вестибюль. Несколько мгновений она мучительно пыталась совладать с дыханием. Под мышками, к ее ужасу, расплывались влажные пятна. В этом доме Лайла ощущала себя крохотной – крохотной и беспомощной. Так было долгие, долгие годы. Потому что она была рождена вне закона, потому что у нее не было права выбирать, с кем жить, потому что взрослые люди, к которым она не питала ни капли уважения, решили, что она должна жить с ними. Уже тогда ее переполняла бессильная злоба. Злоба эта была направлена на окружавших ее людей, однако разъедала изнутри ее саму.

Переживания прошлого, всколыхнувшиеся в душе Лайлы, потрясли ее до основания. Она сжимала и разжимала руки, стараясь совладать с собой.

Но когда Джонатан пригласил их в гостиную, ураган чувств внезапно стих. Айвор вопросительно взглянул на нее и быстрым ободряющим движением сжал ее предплечье – возможно, угадав что-то в ее душе. Лайла была удивлена его наблюдательностью – и благодарна ему. Она все еще была слегка ошарашена столкновением с прошлым, но по крайней мере знала, что ее не стошнит на модные ботинки Джонатана. По крайней мере, надеялась, что не стошнит.

Когда все расселись, и служанка принесла чай, Джонатан настороженно окинул взглядом гостей.

Айвор был сама невозмутимость.

– Тиффани сказала, что у вас с ней договоренность.

Джонатан на мгновение занервничал, но тут же выпрямил спину и улыбнулся так, как всегда улыбался, когда хотел чего-то добиться от одной из сестер.

– Понимаю-понимаю, – сказал он.

– Я для Тиффани своего рода ангел-хранитель, – сказал Айвор. Он произнес это довольно любезно, но в его голосе звучали опасные нотки, и Лайла поблагодарила судьбу за то, что Джонатан не стал ее потерянной любовью (Боже упаси!). – Как вы можете догадаться, я был удивлен тем, что вам не пришла в голову мысль побеседовать со мной, коль скоро вы решили не говорить с отцом Тиффани.

Джонатан – а он был на несколько лет старше Айвора – принял еще более дерзкий вид.

Какой же он жалкий, подумала Лайла.

– Тиффани – мисс Тристрам – хочет выйти за меня замуж. Она уверена в своем выборе. И до сих пор это была тайная помолвка. Мужчины, знаете ли, не любят, когда их торопят.

Ах, снова эта капризная мина. Та самая, которую он делал, когда был не в своей тарелке, но бодрился, чтобы никто не заметил.

Лайла украдкой посмотрела на Айвора. Если бы она не была влюблена в него, то влюбилась бы сейчас… Погодите, что? Она нахмурилась.

– Я ни в коей мере вас не тороплю. Просто я подумал, что мы бы могли поговорить, как мужчина с мужчиной. В конце концов, ничего удивительного здесь нет. Тиффани – наследница, и пусть это прозвучит странно, но мое мнение для нее кое-что значит, – сказал Айвор.

Лайла снова бросила на него взгляд – убедиться, что это не пустые слова. До этого он говорил о частых влюбленностях Тиффани и о том, что нет никакого смысла убеждать ее, что Джонатан Марли – неподходящая партия, поскольку это лишь укрепит ее чувства вопреки здравому смыслу.

– Разумеется, я понимаю, почему вы считаете нужным поговорить со мной, – заявил Джонатан. Глаза у него бегали, он облизнул губы.

Вид у братца совсем не понимающий, подумала Лайла, и тут он театрально повернулся к ней:

– Однако от меня ускользает, почему здесь присутствует моя очаровательная сводная сестра. Не поймите меня неправильно. Я безумно счастлив ее видеть, ведь столько времени прошло. Но я все же не понимаю…

Лайла ослепительно улыбнулась:

– О, мистер Тристрам на самом деле не хотел брать меня с собой. Он предпочел бы поехать один. Но когда я услышала, что он собирается сюда, в милый старый дом, – она чуть не подавилась этими словами, – чтобы увидеться с тобой, Джонатан, я стала умолять его взять меня. – Она повернулась к Айвору. – Не так ли, мистер Тристрам? И вы не смогли мне отказать, как благородно!

У Айвора был такой вид, словно он с радостью отказал бы Лайле не только в этом, но и в великом множестве других вещей. Он был выше того, чтобы многозначительно переглядываться с Джонатаном, но по его лицу было понятно, что он не имел никакого касательства к ее присутствию здесь, что она, по сути, вынудила взять ее с собой.

Спектакль высшего класса, подумала Лайла с восхищением.

Джонатан держался с подчеркнутой учтивостью.

– Да, но видите ли, я все-таки не понимаю. Я хочу сказать, я даже не знал, что вы знакомы.

Однако его глаза говорили другое. Верный Притчард, вне всяких сомнений, уже изложил ему события прошлой ночи, украсив свой рассказ изюминкой о том, что происходило в проулке.

Разумеется, братец знал, что они знакомы. Но что ж, пусть будет так.

Лайла покосилась на Айвора и придала лицу изнеможенное выражение.

– Ах, у всех нас есть свои секреты, не правда ли, Джонатан? Не смущай же меня!

Джонатан переводил взгляд с Лайлы на Айвора с вежливым недоумением, словно не мог представить, чтобы кто-то по своей воле захотел проводить время в обществе его сводной сестры.

– Хорошо, – сказал он наконец, – но, возможно, в таком случае нам следует удалиться для мужского разговора в мой кабинет, мистер Тристрам. – Он многозначительно посмотрел на Лайлу.

– О, я была бы счастлива взглянуть на старую портретную галерею, Джонатан, – пропела она.

На лице Джонатана появилось столь скептическое выражение – не удивительно, если вспомнить, слова Лайлы, однажды сказавшей ему: «Я вернусь в этот дом только в гробу», – что пришлось пояснить:

– Раньше я терпеть тебя не могла, Джонатан, признаю. Но знаешь, с возрастом просыпаются нежные чувства к семье. Возможно, я просто стала более здраво мыслить. Ох уж эта наша женская глупость, – добавила она, зная, как низко ее братец ставит слабый пол.

Он слегка улыбнулся.

– Я была бы счастлива посмотреть портретную галерею и всех папиных предков, если ты не против. А у вас будет время для приватной беседы.

Джонатан глядел уже без подозрений – по крайней мере не подозрительнее обычного.

– Конечно, – сказал он. – Боюсь, я ожидаю других визитеров. Но могу уделить вам двадцать минут.

– Этого будет достаточно, – кивнул Айвор.

Мужчины направились в кабинет Джонатана, а Лайлу лакей проводил наверх. Она хорошо помнила: подняться по мраморным ступеням, пройти по длинному коридору, мимо двери в большую спальню – и вот она, галерея. Наверху занималась уборкой миловидная молодая девушка с кудряшками и изящным изгибом губ. Лайла улыбнулась ей, надеясь, что горничной не вздумается продолжить уборку в ее присутствии и она уберется отсюда.

Лайла стояла перед комнатой, которую ненавидела сильнее прочих, перед комнатой, полной портретов Марли. Да, это были портреты предков ее отца, и да, она любила своего отца. Но портреты напоминали о том, что в этом доме ей не было места. Какие могут быть предки у байстрючки?

Собравшись с духом, она вошла. В нос ударил до отвращения знакомый запах: пахло темнотой и предательством, мучительной виной и страхом. Тут ничего не изменилось. Длинная узкая комната, окна спрятаны за темно-красными шторами, выцветшими почти до темно-розового оттенка, портреты скрыты тенями, словно никто не хочет глядеть на них, и люди, изображенные на них, затаились, выжидая подходящий момент для прыжка. В детстве Лайле часто казалось, что предки Марли разговаривают шепотом, когда никто не смотрит на их портреты, и, если проявить неосторожность, они могут ожить. Все они были бледными и выглядели обиженными, как Джонатан. В конце комнаты был портрет отца, но Лайла не могла заставить себя взглянуть на него. Не говоря уже о том, что он висел рядом с портретом Сары Марли. Разумеется, здесь не было портрета Найры Деви, второй жены графа – а точнее, его любовницы, – и разумеется, портретов их дочерей. И никогда не будет.

От портретов Натаниэля и Сары Марли сочился холод, и в этом холоде не было и намека на понимание. Как и в жизни. Нет, Лайла не поддалась соблазну пройти в конец комнаты и встретиться с призраками.

Лакей вначале топтался рядом, но быстро заскучал и ушел. Нельзя было терять ни минуты.