Андрей Викторович смотрел.

Не то чтобы на Дашу, а вообще смотрел.

И старался запомнить.

Он смотрел на то, как она поправляет рукой непривычную прическу, уводя прядь за ухо, как она улыбается – не так, как все; смотрел, как люди вокруг выстраиваются в очередь. Он даже смотрел, как жирнобрюхие самолеты передвигаются за стеклом терминала, словно объевшиеся гагары.

И старался запомнить.

А потом он смотрел, как она уходит в кишку гейта, не спеша вынося то одну длинную ногу вперед, то другую. И смотрел, как она обернулась. И новая прическа прикрыла ей один глаз. А она улыбнулась не так, как все, и закинула прядь за ухо. Левой рукой. И снова изящно шагнула длинной ногой. А потом другой.

А он еще смотрел, как выгибается ее спина. А потом она еще раз обернулась. Еще раз улыбнулась. Еще раз поправила волосы. И исчезла.

А он честно старался запомнить, хоть и не очень, похоже, запоминалось. Но он старался.

Он так старался, что даже остался стоять. Озираясь. А потом вглядываясь в темную кишку гейта. А потом чуть вбок, за стекло, на полное брюхо объевшегося самолета.

Он стоял так долго, что очередь сначала поредела, а потом исчезла.

Работницы в аккуратной форме, проверявшие еще минуту назад документы у тех, кто влезал в самолет, наверное, думали, что мужчина растерялся. Одна из них даже заговорила с ним: не пора ли ему, мол, приступить к посадке.

Но он ничего не ответил.

И она, видимо, подумала, что ему на другой самолет. Просто знакомую встретил у гейта, проводил и растерялся. С расстройства, скорее всего.

А может быть, и не с расстройства, а просто давно знакомы и он не ожидал ее встретить у гейтов. А может быть, это его родственница. Младшая сестра, например. И тогда какой же хороший у нее брат. А если они не родственники, а она его бывшая. Или вообще секретная любовница. Почему секретная? Потому что он женат и у него очень много детей. Хотя вряд ли. Он слишком спокойный на вид, чтобы у него было много детей. И кстати, для любовника он тоже слишком спокойный на вид.

На этом посадка пассажиров закончилась, и работницы, выключив стойку и закрыв дверь гейта, удалились. Хотя некоторое время они еще продолжали обсуждать странного мужика на гейте.

А он не странный. Он Андрей Викторович.

Он просто взял себе билет на тот же самолет, чтобы проводить Дашу до самого гейта. А Даше сказал, что летит в командировку на другом рейсе в другой город.

Вот такое безумство. Хоть и разумное. Потому что Даша не стала даже думать о том, чтобы уговаривать его лететь вместе.

А уходящая стайка служительниц аэропортовой стойки в синих формах была не так хорошо информирована и признала его умничкой.

На самую уставшую в этой стайке служительницу, плетущуюся в арьергарде, неожиданно напала женщина с ребенком.

Все это происходило на глазах Андрея Викторовича. И он решил не уходить, чтобы досмотреть, чем дело закончится.

Женщина с ребенком опоздала к посадке, потому что ребенок слишком долго угощался мороженым в кафе. И теперь женщина предъявляла эти неопровержимые факты уставшей и совсем отставшей от своих служительнице.

В ответ, естественно, она услышала очень вежливое сожаление, что ничего теперь поделать нельзя, придется лететь другим рейсом.

Андрей Викторович заметил про себя, что женщины хамят чаще мужчин посторонним людям – таксистам, например, или официантам, курьерам и даже просто прохожим. Скорее всего, это оттого, думал Андрей Викторович, что женщины реже мужчин получали по морде. А может, и вообще никогда не получали.

В служительницу же аэропортовой стойки в это время полетел бронебойный аргумент про багаж. Мол, багаж ведь в этом самолете, как же лететь на другом? Но и тут, естественно, был получен вежливый ответ, что это ничего страшного. Багаж по прилете обязательно можно будет забрать. Сквозило даже как бы мнение, что багаж этот никому, кроме женщины с ребенком, и не нужен, даже авиакомпании, поэтому она может не волноваться за свой ценнейший багаж.

Последняя попытка нокаутировать служительницу в синей форме, как обычно, касалась денег. Ведь за билеты заплачено, как же так. Вежливый ответ был очень длинен и вежлив, но вкратце звучал как: а ничего страшного. И в конце еще было что-то про то, что правила читать надо и на самолеты не опаздывать.

Все остальное было уже жалкими актами отчаяния, и Андрей Викторович оставил победу за служительницей в синей форме. Причем за явным преимуществом.

В самом финале забрезжил было шанс какой-никакой ничьей. Как бы трудно ее ни было представить.

Ребенок, видимо, решив помочь непутевой, косноязычной и совсем выбившейся из сил матери, упал плашмя на пол. Сделал он это так четко и профессионально, что Андрею Викторовичу даже захотелось его обвести мелом, как обводят мелом трупы на месте преступления. И поза была похожа. Такие позы Андрей Викторович видел в фильмах, когда по сюжету надо было показать человека, выпавшего из окна, – на боку в позе эмбриона, одна рука придавлена. Только у этого ребенка не струилась кровь изо рта по щеке. И глаза не закатились, а даже наоборот, очень хитро поглядывали.

В итоге он был поднят, и вся процессия в составе ребенка и двух женщин, одна из которых считала себя его матерью, отправилась в кассу покупать другие билеты. Вторая женщина от процессии осторожно отпочковалась и отправилась догонять своих. Свои как раз закончили обсуждать романтическую личность Андрея Викторовича.

Андрей Викторович пошевелился, как бы проверяя, все ли органы у него нормально функционируют после перезагрузки, и отправился на выход, вслед за опоздавшими.

Глядя на этот случай, он вспоминал свою работу в приемной комиссии университета почти тридцать лет назад.

После поступления в институт Андрей Викторович столкнулся с необходимостью физического труда. Были девяностые. И хорошие советские традиции еще не превратились в обычные и бессмысленные. Поэтому всем зачисленным в июле в институт новоиспеченным студентам было объявлено, что нужно ехать на практику, под которой понималась уборка картошки в Ленинградской области. Исключение могло быть сделано лишь для тех студентов, кто для прохождения практики вступит в ряды студенческой приемной комиссии.

Туда Андрей Викторович и записался.

Не потому, что понимал, чем занимается студенческая приемная комиссия. Этого он как раз не понимал. А потому, что понимал, каково это – собирать картошку.

Стоял август. Было жарко и солнечно.

Для Андрея Викторовича, проводившего с детства каждое лето в Питере или под Питером, такая погода была непривычна и мучительна. Радовало только то, что уже прошли белые ночи и солнце шпарило не круглосуточно. И москвичи вместе с белыми ночами смылись из города так же резко, как это бывает при любом смыве.

Аборигены тоже в такую жару смылись кто куда. В основном, так как советские традиции были еще сильны, они посмывались на дачи. Но частично, так как бессмысленные традиции уже нарождались, они посмывались и в другие места, подороже. После таких мест еще можно всем знакомым показывать фотографии или повесить чей-то зуб на шею.

Иными словами, город был пуст и жарок. Андрею Викторовичу казалось даже, что в городе остались жить только поступившие и поступающие.

Его родители уехали в Париж, пестуя в себе новые бессмысленные традиции, а бабушка уехала на дачу, сохраняя хорошие советские традиции.

Он остался по-настоящему один в первый раз с детства на целых три недели.

Делал он три вещи.

Во-первых, он смотрел по вечерам «Эм-Ти-Ви», где бесновалась Бритни Спирс, сумевшая натянуть на себя школьную форму не по возрасту и не по размеру. Группа «Ноу Даут» нудила «Куш-куш-дарлинг» кроваво напомаженным ртом Гвен Стефани. И грустно, но настойчиво группа «Кардиганс» требовала, чтобы кого-то из них любили. Скорее всего, солистку. А из наших захватывала неокрепшие умы фраза «Ах ты, бедная овечка», что, казалось, и служило причиной исчезновения людей из города.

Терпеть это было сложно, но можно. Больше, кроме солнца, и терпеть-то было нечего.

С тех пор у Андрея Викторовича появилась привычка следить за тем, кто из певцов или артистов уже умер.

Во-вторых, он потерял рюкзак.

Этот рюкзак был сшит по заказу. Чтобы не платить много за стандартный рюкзак, мама заказала пошив рюкзака у одной своей знакомой. Та тренировалась шить рюкзаки. И поэтому с радостью согласилась сшить рюкзак, если мама даст ей ткань.

В общем, Андрею Викторовичу было абсолютно непонятно, кто мог позариться на такой рюкзак. Но на него позарились. На филологическом факультете.

Первой задачей студенческой приемной комиссии стало отработать экзамены по иностранным языкам для поступающих на вечернее отделение.

Проходили эти экзамены, естественно, на филологическом факультете. Нужно было стоять на входе и пропускать для сдачи экзаменов абитуриентов в аудиторию в том количестве, которое выкрикивал председатель предметной комиссии.

В предметную комиссию входили старые преподаватели. Поэтому надо было выглядеть прилично. А это предполагало, что на входе нельзя было стоять с рюкзаком.

Вот и был этот уродский, надо сказать, рюкзак из самой дешевой ткани, купленной на Торжковском рынке, водружен на подоконник. И открылся этому рюкзаку прекрасный вид на Адмиралтейство. А потом рюкзак был украден.

В рюкзаке был свитер, Эрих Мария Ремарк, рассказывавший про трех товарищей, паспорт и кошелек.

В общем, украден был не совсем даже и рюкзак. И Андрей Викторович три недели того жаркого августа питался по друзьям и при помощи их транспорта передвигался по городу. А если не везло, ходил пешком и на голодный желудок.

О паспорте родители заявили в тогда еще милицию, после того как узнали о его пропаже. А узнали они не сразу, потому что Андрей Викторович дал им сначала возможность рассказать про Париж, чтобы папино ворчанье и мамины вопли слушать уже после.

А в-третьих, он очень быстро возглавил студенческую приемную комиссию и стал единственным ее работником, которому платили деньги.

Он для этого никого не подсиживал и не прилагал специальных усилий. Просто предыдущий председатель студенческой приемной комиссии нашел себе нормальную работу, а лицо Андрея Викторовича было признано самым надежным среди, как было сказано, остальных долбанатов. Говорил это замдекана. Поэтому появилась и зарплата.

Трудовая функция Андрея Викторовича не поменялась, просто теперь именно он стал отвечать за денежный фонд, копившийся в приемной комиссии от продажи старых методичек.

Продавали их по три рубля. Задача была продать этого барахла как можно больше. Потому что еду участникам студенческой приемной комиссии не выдавали, а разрешали покупать. Своих денег у участников не было, поэтому кормились они за счет абитуриентов, пожертвовавших три рубля в обмен на макулатуру. Большинство из них брали методички по предметам, которые им даже не нужно было сдавать. Например, по биологии. Видимо, абитуриенты надеялись, что пожертвование поможет им поступить в университет. В каком-то смысле так и было, потому что сытые привратники могли и не заметить легкое списывание.

Правда, первая покупка еды обернулась неудачей. Накопив две тысячи рублей, Андрей Викторович объявил товарищам, что есть возможность купить еды, но все должны согласовать предмет закупки, потому что денег очень мало.

Девчонки первые робко заявили, что они очень хотят кофе. Парни добавили, что они за эти недели тоже соскучились по кофе. Даже очень. Поэтому в магазин через дорогу был отправлен единственный очкарик, так как он заявил, что разбирается в кофе. Уж поверьте, добавил он.

Они следили, как очкарик с мешком, пакетом, с авоськой кофе перебегает дорогу на красный свет. В качестве дороги выступал Большой проспект В. О. Девчонки даже засомневались, не подавят ли машины весь кофе, если очкарика собьют.

Но очкарик очень ловко миновал все засады и вернулся невредимым. Кофе, который он купил, оказался в зернах. А в приемной комиссии не было кофемолки.

Очкарика сначала избили девчонки. А потом парни изгнали его из рядов студенческой приемной комиссии.

Кофе Андрей Викторович продал в факультетскую столовую, умудрившись договориться и подняв тем самым свой рейтинг до небес. А на вырученные деньги было решено купить консервы со шпротами. Оные впоследствии были съедены членами студенческой приемной комиссии, и заново куплены, и заново съедены. С тех пор никто из этих людей не любит шпроты. Даже Андрей Викторович. Хотя если надо, он их ест.

И еще никто из них не любит, естественно, очкариков. Потому что они обычно все портят.

Но Андрей Викторович вспомнил приемную комиссию не поэтому.

Глядя на беседу опоздавшей матери и отставшей от своих служительницы культа авиабилетов, он вспомнил собственное прохождение стадий, которые служительница, очевидно, тоже прошла.

Проходил он эти стадии, трудясь именно в студенческой приемной комиссии.

Стадии были такими.

Первые несколько дней все участники студенческой приемной комиссии, только набранной и воодушевленной, были просто рады тому, что они поступили в университет.

Их радость в основном проявлялась в плохо скрываемом чувстве превосходства над теми, кто еще только поступал. Отсюда все уже поступившие подчеркивали свое желание помочь поступающим.

Например, они старательно искали на доске объявлений какое-то нужное объявление, абсолютно не раздражаясь тем, что задача по его поиску была вызвана тупым вопросом и нежеланием читать самостоятельно.

Или они нарочито старательно шли показывать какую-то дверь, около которой нужно было становиться в очередь. И обещали обязательно помочь, если что-то пойдет не так.

Главное, говорили они поступающим, найдите меня, а после будьте спокойны. На этих словах они вспоминали, как нервничали перед поступлением, и потому, отечески кивая, заверяли поступающего, что главное, чтобы он не нервничал. Все будет хорошо, уверенно утверждали они.

Очкарик при этом даже пускал очками по стенам солнечных зайчиков, отражая свет от какого-нибудь окна.

А как самозабвенно они давали ответы на вопросы, целью которых было найти какого-нибудь конкретного преподавателя! Можно было залюбоваться. Ведь в ответах на эти вопросы была возможность продемонстрировать неоперившимся поступающим, что они-то, поступившие, тут уже свои и знают всех лично. А если не знают, значит, препод так себе.

Однажды профессора Эдуарда Заировича Шлюпшлого стоящий на входе очкарик даже назвал Эдиком, объясняя какой-то очень красивой абитуриентке, что Эдика, собственно, сегодня не будет.

Эта стадия быстро прошла.

На второй стадии почувствовалась усталость от монотонной, рутинной работы – нужно было отвечать на одинаковые вопросы, стоять у дверей и сшивать дела. Остатки желания помочь еще были, но улетучивались.

Помощь поступающим на данной стадии поступившие оказывали уже более формально, с усталым видом, по-деловому, не отвлекаясь на досужие разговоры.

Мол, мне еще четыре дела сшить надо шилом и веревкой, а эти там уже шпроты жрут, давайте скорее, пока они все не сожрали.

Так длилось еще несколько дней.

После наступила стадия раздражения. На ней поступившие стали достаточно или недостаточно вежливо уточнять у поступающих, не могли бы они прочитать все сами на информационном стенде. Пожалуйста. Там же все написано. И даже тратили затем некоторое время, чтобы обсудить тупость поступающих.

Стадия эта длилась где-то полторы недели. И наступила главная стадия – стадия безразличия.

На этой стадии никто уже не пытался помочь и не раздражался, все просто делали унылую, по большей части бессмысленную работу, иногда развлекались.

Например, неплохо они развлеклись с так называемой девушкой с ночного.

В подвальную комнатушку, где торчали приемыши, ворвалась абитуриентка. Основной вопрос, которым она тыкала во всех вместе и в каждого по отдельности, звучал странно: как поступить на ночное отделение?

Развлечения ради разочаровывать ее не стали. Просто выяснили, кто же надоумил ее вообще прийти к такому решению.

Кто – так и не удалось выяснить. Зато удалось выяснить как.

Абитуриентка пояснила, что стоявший вчера на дверях парень отвечал на разные вопросы осаждавшей его толпы. Отвечал он ровно и однообразно – все, мол, можете прочитать на информационном стенде. А вот ее вопросом он заинтересовался. Потому что она спросила его, на какое отделение ей поступить.

Судя по всему, между ними развернулся напряженный диалог. Нить его тропинкой вилась между следующими холмами.

Парень переспросил ее, а куда она хотела бы поступить. Она, как все поняли, в ответ переспросила, а какие есть варианты. Он, судя по всему, не растерялся и стал медленно и уныло перечислять: дневное, вечернее, заочное… Девушка заинтересовалась такими широкими возможностями. Оказывается, делилась она с усталыми приемышами, у вас тут можно учиться даже вечером. Именно это она и переспросила у парня на дверях, прямо-таки вечером можно учиться, прямо-таки допоздна? На что он ей устало сообщил, что тут можно хоть до ночи торчать.

Кстати, добавил он, вся информация есть на информационном стенде. Как до ночи, удивилась девушка, игнорируя важное сообщение. Ну да, ответил унылый он. А потом подумал и добавил, что ведь есть, дескать, ночное отделение.

И вот теперь я, завершила свой рассказ девушка, перед вами. Дайте, говорит, мне заявление на ночное отделение.

Ею занялись очень тщательно. Помогли заполнить заявление на ночное отделение. Пояснили, что это отделение очень редкое, поэтому оно не вписано в список, в котором нужно подчеркнуть нужное.

Но на всякий случай, пояснили ей приемыши по доброте душевной, можно поступить на два отделения сразу, поэтому заполните бланк и на вечернее отделение. Вдруг вы сможете пораньше приходить.

Заявление этой несчастной о поступлении на ночное отделение повесили на стенку в подвальной комнатушке. Там, где ели шпроты.

А заявление о поступлении на вечернее отделение зарегистрировали.

Когда она приходила сдавать экзамены, все приемыши ласково ей улыбались и за глаза называли девушкой с ночного. А она в ответ выясняла, куда потерялось одно из ее заявлений. Видимо, боялась не поступить на ночное отделение. А учиться только на вечернем ей казалось опасным. На вечернее, правда, насколько помнил Андрей Викторович, она тоже не поступила.

Или случай с сочинением золотой медалистки.

Сейчас, глядя на служительниц аэропорта, Андрей Викторович вспомнил его во всех подробностях.

В случае не было чего-то особенного, но он показывал ясно ту, возможно, финальную, четвертую стадию, на которой Андрей Викторович тогда уже находился. Так же, как и служительница аэропорта.

Золотые медалисты сдавали всего один экзамен – сочинение. Им ставили одну оценку и за литературу, и за русский язык.

Если золотой медалист получал за это сочинение пятерку, он проходил без конкурса. Если получал тройку или четверку, мог сдать остальные три экзамена и участвовать в общем конкурсе. Если же получал двойку, то принят он не был сразу, потому что двоечники университету не нужны. Даже если это двойка по русскому и литературе. А может быть, не даже, а тем более. В любом случае так объяснил это правило замдекана.

Экзамен по русскому и литературе шел первым.

Коротенький список золотых медалистов, написавших сочинение на пятерку, притягивал к себе небольшую стайку довольных, как их тогда было принято называть, ботаников, которые не могли отказать себе в удовольствии постоять рядом со списком, чтобы точно проверить, его ли или ее ли это фамилия в списке.

В конце концов стайка растаяла.

Осталась только одна девушка.

Она завороженно смотрела через толстые очки на список. Руки она старательно прижала к телу по швам, но иногда поправляла вязаную жилетку, надетую, несмотря на жару, поверх толстого коричневого платья.

Она стояла так долго, что приемная комиссия обратила на нее внимание. После двадцати восьми минут наблюдения было решено отправить на переговоры с ней Андрея Викторовича.

Она никому не мешала, но очень уж раздражала. Поэтому его задачей было прогнать ее подальше. Или хотя бы отогнать от стенда.

Андрей Викторович не спеша подошел и спокойно встал с нею рядом. Он тоже стал смотреть на список.

Этот прием оказался очень эффективным.

Теперь не девушка раздражала приемную комиссию, а Андрей Викторович раздражал и, возможно, даже пугал девушку.

Она повернулась к нему очками, в которых ее глаза казались рыбками в аквариуме, и поинтересовалась, поступил ли Андрей Викторович.

Когда он сказал, что уже давно поступил и теперь работает в приемной комиссии, она вдруг оживилась.

В этом оживлении засквозил свет такой надежды, что кому-нибудь, не Андрею Викторовичу, стало бы даже не по себе.

Он такую надежду уже видел, когда ходил с собакой на курс общей дрессировки. Собакам нужно было забраться на огромную вышку по ступенькам. Это собаки делали легко и с радостью. А вот назад нужно было спускаться по тем же ступенькам вниз головой с высоты. И, выполняя это упражнение в первый раз, его пес запаниковал. Он уселся на вершине вышки и стал громко, по-собачьи, рыдать.

Так как успокоить его не представлялось никакой возможности и он отпугивал от вышки остальных собак и хозяев, Андрею Викторовичу как собственнику этого чувствительного создания было поручено снять своего питомца с вышки.

И вот, когда Андрей Викторович вскарабкался к нему на вышку и кратко, на миг, взглянул в глаза своего пса, он увидел там то же самое, что сейчас увидел в увеличенных очками аквариумных глазах этой девушки. И движения их были похожи.

Она чуть не забралась к нему на руки.

Она приблизила свое близорукое лицо к его лицу, всмотрелась в глаза и тихо попросила проверить ее фамилию в списке.

Она ее назвала. Сейчас он эту фамилию уже не помнил.

Он посмотрел. Фамилии в списке не было. Она попросила еще раз. Он еще раз посмотрел. На этот раз фамилии тоже в списке не оказалось, чему он, кстати, не удивился.

Тогда она попросила его узнать, какая же у нее в таком случае оценка.

Он посмотрел другие списки.

В общем списке, где печатались фамилии тех, у кого были тройки и четверки, ее не оказалось. Зато в списке двоечников ее фамилия была чуть ли не на первом месте.

Видимо, она начиналась то ли с «А», то ли с «Б».

Девушка снова придвинулась к нему, опять всмотрелась в глаза и, вымученно улыбнувшись, сказала, что он ошибся.

Он еще раз проверил список и поспешил заверить ее, что не ошибся.

В этот момент она неожиданно запрокинула лицо очками к потолку. Из-под них по щекам текли слезы. Она рыдала очень горько и очень тихо. Так рыдают люди, которых действительность первый раз шмякнула по физиономии чем-то тяжелым.

Она сбивчиво, сквозь слезы стала объяснять Андрею Викторовичу, что в школе у нее всегда были пятерки, особенно по сочинениям у нее всегда были пятерки, и ее сочинение до сих пор висит в той же школе на доске почета, и мама очень гордится ее сочинениями и некоторые из них хранит в отдельной папочке, а у самой у нее золотая медаль, потому что у нее всегда в школе были пятерки.

Андрей Викторович показал пальцем в списке на ее фамилию и предложил поступать на следующий год. Когда она отвернулась от него к стене, он через плечо глянул на ее дрожащие под жилеткой плечи и ушел.

Больше ее он никогда не видел.

Сейчас примерно то же самое, примерно на той же стадии, примерно похожим способом сделала служительница аэропортовой стойки.

Он почувствовал в ней родственную душу и двинулся к выходу из аэровокзала. Он знал, что так принято среди аэропортовских работников называть этот стеклянный дом рядом с самолетами.

Он выходил и думал о том, что ведь каждый хочет казаться индивидуальностью. А те, кто на четвертой стадии, точно знают – индивидуальностей нет. И все проблемы, страдания и истерики – лишь от этого желания казаться. Но те, кто на четвертой стадии, видели это уже много раз. И их этой ерундой не купишь.

Он садился в машину, глядя на бегущих в аэропорт опаздывающих будущих опоздавших, и замечал, как они пекутся о своем уникальном барахлишке. Это барахлишко вовсе не уникально для аэропортовых грузчиков, пребывающих на четвертой стадии. Да и сами опаздывающие забудут про эти вещи через год, если выкинут вовремя. Но пекутся.

Он попросил водителя ехать быстрее, потому что выбился из графика, и стал думать о Даше. И немного о себе.

Все это – прощание с Дашей, размышления о стадиях, странные переживания последних дней – напомнило ему почему-то, как тяжело было в детстве идти за папой с рюкзаком по снегу. То он сам проваливался в снег, то лямки рюкзака съезжали с плеч. Насколько проще стало, когда он вырос и перестал ходить по снегу с рюкзаком. Да и плечи стали шире.

По радио какая-то приглашенная на шоу женщина, умеющая петь простые песни, рассказывала, как трудно ей было в школе, потому что дети говорили ей что-то неприятное. Эту ситуацию она называла словом «буллинг» и утверждала, что очень-преочень от нее страдала. Но так как она сильная личность, продолжала свой рассказ звезда, она взяла себя в руки и вот, дожила до своих двадцати восьми лет, став тем, что она есть.

Андрей Викторович подумал, что этой даме надо бы к шибздикам в Апатиты, раз уж она такая героическая, а затем попросил водителя выключить радио.

И в этот момент раздался тот хлопок.

Где-то за линией деревьев как будто бы что-то громко хлопнуло.

Несколько секунд – и что-то хлопнуло второй раз. На этот раз было похоже, будто что-то взорвалось. Или что-то твердое шмякнулось во что-то мягкое. И взорвалось.

Скорее всего, звукоизоляция в машине искажала звуки. Но стал очень хорошо виден черный столб дыма, взвившийся над деревьями.

Водитель остановился. Потому что все машины на шоссе остановились.

Было видно, как водители крутят головами и, по московскому обычаю, что-то громко говорят, гудя клаксонами. Некоторые снимали что-то на смартфоны.

Водитель открыл дверь, вылез и оставил Андрея Викторовича одного в мигающей аварийкой машине.

Когда он вернулся, Андрей Викторович был очень недоволен и попросил его ехать теперь быстрее, потому что он, по милости водителя, окончательно выбился из графика.

Водитель пытался оправдаться, рассказывая что-то про какой-то самолет, который, похоже, упал на взлете.

Андрей Викторович холодно попросил его смотреть на дорогу и не отвлекаться.

Во время движения это опасно.