Андрей Викторович слушал внимательно.

Особенно те Дашины рассуждения, где она старалась объяснить свой способ приготовления еды.

Да, она и тут была абсолютно права. Он готовил еду точно так же. Математически.

Не как заправские повара, которые добавляют что-то по вкусу, а потом действительно оказывается вкусно. Или невкусно. То ли случайно, то ли за счет опыта.

Холодный мозг Андрея Викторовича относился к приготовлению еды как и к любому другому процессу. Он рассчитывал все шаги и пропорции, а затем следовал своим расчетам.

Попади Даша на кухню Андрея Викторовича, она точно угадала бы, зачем там нужны таймер, маленькие весы и мерные ложечки. Все они символизировали собой попытки Андрея Викторовича начать готовить самостоятельно, предпринятые в разные периоды его жизни.

Часть этих попыток он предпринял, когда полагал, что если научится готовить, то станет независимым от всяких случайностей. Если короче: что бы ни случилось, а уж еду-то он себе приготовить сможет.

Что делать, молодой тогда был, наивный. Хоть и расчетливый.

Так он научился варить себе яйца и геркулесовую кашу крупного помола. Если геркулес был более мелкого помола, каша превращалась в резину, и ее приходилось резать ложкой, прежде чем оторвать от тарелки.

Тут надо пояснить идею Андрея Викторовича про независимость.

Андрей Викторович не был бездумным мечтателем, который полагал, что можно быть абсолютно независимым. Он же не кретин. Он прекрасно понимал, что все от всех зависят и все зависит от всего.

Но в этой паутине зависимостей он решил изменить баланс. Он решил, что будет лучше, если окружающие будут зависеть от него больше, а он от них меньше. И начал прикладывать к этому усилия.

Еще он, естественно, не считал работу ресторанов высоким искусством. Ведь все это искусство упирается в чувство голода и какие-то пупырышки на языке. И вообще он не называл предприятия общественного питания ресторанами.

Если честно, он не очень-то любил общепит. Мама с бабушкой приучили его к тому, что дома вкуснее.

Вкуснее или не вкуснее – это ведь субъективное понятие. Это же не как в рекламе, где артист в белом халате заявляет, что корм для собак стал на двадцать семь процентов вкуснее. Вкусно или невкусно – дело привычки.

Что человек привык есть дома у мамы с бабушкой, то ему и вкусно.

Вот этот человек и не любит общепит. Там не так, как у мамы с бабушкой. Точнее, ему все равно, но все-таки у мамы с бабушкой вкуснее.

Главное, чтобы мясо не поливали соплями, которые называют соусом.

Один гурман даже обиделся на Андрея Викторовича за такое мнение, высказанное вслух. И сказал бы ему об этом, если бы не боялся его как огня.

Этого гурмана тоже растили мама с бабушкой, но как-то неудачно растили, поэтому он очень старательно пытался сделать вид, что наслаждается едой из общепита. И еще каким-то пойлом из дубовых бочек.

От этого пойла обычно несло клопами, как и от самого гурмана.

В общем, эти две идеи Андрея Викторовича объединились – идея больше не зависеть, например, от общепита и идея больше не зависеть именно от общепита. Что привело к попыткам научиться готовить.

Ничего из объединенной идеи нормального не вышло. Андрею Викторовичу просто было жаль времени на приготовление всего этого барахла. И он остался жить с вопросом: почему делают корм для собак, но не делают корм для людей?

В результате Андрей Викторович продолжил питаться в общепите. Но в воскресенье по утрам он готовил сам себе яйца. А иногда и кашу.

Это мамин завтрак. Один и тот же с самого его детства. Геркулесовая каша, чай, бутерброд с сыром в будни, а в выходные вареные яйца, чтобы не мыть сковородку после яичницы.

Потому что пару раз в выходные по требованию отца была приготовлена яичница, но все сошлись на том, что либо в таком случае мытье посуды нужно поручить тому, кто эту яичницу дурацкую попросил, либо продолжать есть вареные яйца.

В школе он завтраки не любил. Не потому, что они были одинаковые, а потому, что в школе с утра он не хотел есть.

Но ел. Есть с утра полезно, а значит, логично.

В институте он на завтраки не обращал внимания.

Но ел по привычке.

А сейчас он почти любил эти завтраки.

И наверное, он даже почти любил родительскую квартиру. Примерно такую же, как эта. Даже не примерно, а почти точно.

На стенах желтоватые обои. Обязательно с узором. В данном случае – с грязно-коричневыми розами. В том случае – тоже.

Обои в местах склейки отошли от стены, а в углах, в данном случае, были проткнуты чьим-то детским пальцем много раз. А в том случае – детским пальцем Андрея Викторовича.

Такая же узенькая спальня. Ее ширины хватило, чтобы вдоль стены уместились дверь и кровать. А ведь в том случае она казалась Андрею Викторовичу большой. Так же, как в этом случае она когда-то казалась большой кому-то другому.

Такая же кухня с неудачной планировкой.

Только в том случае родители смогли установить холодильник у окна, чтобы папа мог лежать на угловом диване и смотреть телевизор, не отрываясь от чашки с чаем. А в этом случае холодильник стоял слева от входа, а поэтому углового дивана не было. Может быть, в этом случае не было и папы, поэтому так сделали.

И прихожая. В нее стекался запах со всей квартиры. Когда ты входишь, этот запах – первое, что тебя встречает.

Если вдуматься, запах не очень-то приятный. Это ведь смесь запахов геркулесовых каш, яиц, чаев, уборок, генеральных уборок, когда трудится не только мама, запахов ванны и даже туалета и, конечно же, людей, в основном в этой квартире спящих.

Да, так себе запах.

Но именно ему ты радуешься всем, что в тебе может радоваться, когда возвращаешься в детстве с дачи. Ведь это родной запах, и именно из-за него ты считаешь в детстве свою квартиру самой лучшей и самой безопасной. А ведь, когда в детстве тебя возвращают с дачи после летних каникул, очень надо хоть чему-нибудь радоваться. И этот запах тогда очень помогает.

А вкусный он или невкусный – это, как с общепитом, дело привычки.

Андрей Викторович сейчас, сидя в чужой квартире, почти физически этот запах ощутил.

И очень удивился.

Не столько запаху. Что тут такого, квартиры же почти одинаковые. Или даже точно одинаковые. А от спящих людей и всего остального может пахнуть очень даже похоже.

Он удивился всем этим мыслям. Как они могли прийти в его мозг? И что это вообще происходит?

А мысли продолжались.

Он вспомнил бабушкины завтраки – такие же методично одинаковые, как у мамы, но неожиданно другие.

Потому что бабушкины завтраки были на даче во время летних каникул.

А ведь на даче запахи пахнут иначе. Особенно во время летних каникул.

Сама дача пахнет, прежде всего, скошенной травой с луга за участком и старыми бревнами, из которых сложен дом. А утром она пахнет еще и туманом из оврага. Сквозь этот туман светит утреннее летнее светло-желтое солнце. А если июнь, то дача пахнет еще и земляникой.

Это сама дача.

А когда на даче завтракают, то с утра сквозь солнце, которое падает на пол изо всех окон, пахнет еще и кофе. Потому что бабушка встала первой, сделала себе кофейку и уже неспешно его пьет, поглядывая то на луг с одной стороны веранды, то на овраг с другой.

А когда она уже почти допивает свой утренний кофе, то готовит два бутерброда с сыром. Один себе, второй собаке. Именно готовит. Потому что хлеб в то время и в том месте не нарезался заранее и не упаковывался в полиэтилен, а выпекался целиком и так же целиком продавался, еще горячий, а затем хранился в деревянной хлебнице. Бабушка, почти допив утренний кофе, протягивала руку от обеденного столика к кухонному, открывала хлебницу, вынимала буханку и отрезала два куска. Она еще не начинала их мазать толстым слоем масла, как к запаху дерева, травы, тумана, кофе и, возможно, земляники примешивался запах свежего белого хлеба, как его называют в Москве, или просто батона, как его называет бабушка.

И на этот новый запах к бабушке выползала сонная собака. И к запахам утренней дачи примешивался, совсем чуть-чуть, еще и запах утренней сонной собаки. Приятный, кстати, запах, что бы там кто ни подумал.

А все остальные одним глазом поглядывали на бабушку и собаку, а вторым глазом притворялись спящими. Потому что все любили дачу в такое утро и хотели валяться и вдыхать запахи.

Особенно их любил дедушка, пока не умер. Именно он выходил к бабушке первым после собаки и добавлял к запаху кофе, который готовила бабушка, запах кофе, который готовил он.

Он готовил его в турке на огне, покачиваясь всем своим большим тучным телом в такт какой-то утренней песне из головы, где у него довольно-таки скоро произойдет кровоизлияние.

И спать уже было невозможно, потому что невозможно спать, когда ты счастлив. Иначе ведь все счастье проспишь.

Вот все остальные и выползали. И мама, и папа. И даже Андрей Викторович. Последним.

Бабушка готовила ему овсяную кашу. Это не геркулесовая каша, которую он ел в городе. Но вкусная, как обалдеть. Так говорила бабушка, чтобы он лучше ел. А он и ел. Потому что на даче все вкусно.

Немудрено.

А потом он пил чай с овсяными печеньками. Точно такими же, как только что дала ему Даша. И это были самые вкусные печеньки на свете.

Потому что они пахли счастьем.

Не то что городское печенье.

Он опустил голову, а потом поднял ее и посмотрел на Дашу.

Ему снова стало жалко ее.

Не потому, что она очень старалась ему понравиться. Не потому, что он ей нравился, а ведь он ей не подходит. Не потому, что она пыталась строить что-то такое нежное среди математики и была обречена со всей очевидностью на провал. Не потому, что ей нравилось все то, что было недостойно нравиться. А видимо, из-за всего этого вместе.

Ему даже было жалко ее за то, что она истратила деньги, чтобы поехать в Москву, а теперь купить вот это печенье.

Деньги на поездку у нее были, скорее всего, предпоследние, раз осталось лишь на печенье. Он это заметил. Особенно когда она ждала, что он заплатит в ресторане по счету сам. От этого ему стало еще больше ее жаль.

Он давно понял, что люди зря выбрасывают деньги, особенно последние или предпоследние. И совсем зря выбрасывают их на путешествия.

Приезжают эти путешественники в какой-нибудь унылый европейский городок. Где жители живут лишь для того, чтобы коврики перед их дверьми в день их смерти были чище, чем в день их рождения.

И начинают эти путешественники восхищенно ходить по городу и смотреть. А жители, которые чистят коврики, не находят причин восхищению, потому что видели все это уже много раз.

Покупают эти путешественники на оставшиеся от предпоследних денег крохи какой-нибудь бесполезный и дорогой сувенир. А жители, которые чистят коврики, сами-то не гении, но начинают догадываться, что к ним приезжают остолопы.

А потом эти путешественники всем рассказывают, какой красивый был город и какое классное у них зачем-то получилось путешествие. Жители, которые чистят коврики, уже не слышат этого, потому что люди это рассказывают не им, но все равно посмеиваются.

Друзья же, которым рассказывают про город, восхищаются фотографиями, которыми им тычут в лицо, стараются глядеть куда-нибудь вдаль и листать альбом быстрее. Чтобы поменьше тратить времени на фигню и начать уже петь караоке.

А жители, которые чистят коврики, усмехаются. И чистят коврики как остервенелые.

И зачем все это?

А с Москвой еще проще.

Тут для Даши вместо людей, которые чистят коврики, есть он, Андрей Викторович. Он живет тут давно. Она истратила предпоследние деньги, чтобы сюда добраться и восхититься. А он нет. Он, скорее, тут зарабатывает. И он ничем тут не восхищается.

Ему просто жалко Дашу.

Обычное чувство для человека и необычное для Андрея Викторовича. Это тебе не эмпатия какая-нибудь.

Из-за этого чувства он целый вечер рассматривал город Апатиты на карте страны.

Он, конечно, действовал не так, как те путешественники, которые приехали в какой-то европейский город. Он залез в интернет, который считает бесполезным, и прочитал краткие сведения об Апатитах.

Сведения эти, естественно, оказались ему бесполезны. Как любая чепуха из интернета. И наверное, как любые сведения, которые не пригодятся в работе.

Поняв, что так успеха он не добьется, в чем бы этот успех ни состоял, Андрей Викторович открыл карту, включил панораму и стал гулять по улицам Апатитов.

Сначала это отбило у него охоту продолжать изучение Апатитов. Что-то ему не нравилось во всех этих панорамах. Сначала.

Но он опять вспомнил девочку и ее двор. Ту самую, за которой он следил до лета. Если бы не она, двор этот ему не понравился бы. Но ведь там жила она. И он, сначала с опаской, потом смелее, каждый вечер бродил по ее двору. И к лету уже не мог от него оторваться. Не было двора лучше. А старый «Шевроле Импала» 1967 года, голубого цвета, купе, который стоял на газоне, разъезженном шинами по весне…

Этот «Шевроле» был лучшей машиной в мире. Потому что у него были двери, толстые, как у банковского сейфа, но главное – потому что он стоял в ее дворе.

Андрей Викторович вспомнил все это, гуляя среди апатичных панорам. Апатитских. В бесполезном интернете.

Он не знал точного адреса Даши. И не хотел узнавать, потому что для него тогда она перестала бы быть просто Дашей из Апатитов. Это было бы страшновато.

А так и все Апатиты стали ему родными. Не было в мире Апатитов лучше, чем эти.

Он бродил почти всю ночь по панорамам на карте. Всю ночь. То есть фактически он целую ночь перебирал множество фотографий и выбирал дом, в котором она могла бы жить.

Пятиэтажки. Их в Апатитах так много. В одной из таких пятиэтажек она, с наибольшей вероятностью, и живет. Он бродил среди пятиэтажек, присматриваясь к окнам. В окнах он высматривал фиалки. Ведь это могли быть ее фиалки.

Он даже посмотрел в интернете, как выглядят фиалки.

Очень сложно увидеть фиалки в окнах на панорамах города Апатиты. Даже во двор нормально не зайти, не говоря уже о том, чтобы заглядывать в окна.

Но он старался.

На одной из улиц он увидел припаркованный «Субару Форестер» и подумал, что вот он, наверное, дом, где живут три шибздика со стальными подбородками.

Дом был серенький, как и положено дому с тремя детьми и «Субару». И хоть фотография была летней, этот дом настолько умело сливался с серым асфальтом, что его очень легко было представить зимой.

Андрей Викторович сразу понял, как куются чугунные характеры шибздиков.

Потом он очнулся и снова стал высматривать ее дом.

Он по-прежнему не смотрел на дома – он смотрел на окна.

Он не заглядывал в окна, если мог их рассмотреть. Он просто смотрел на окна и искал фиалки.

Как маленький мальчик, идя в соседний двор, смотрит на окна дома, в подъезде которого скрылась маленькая девочка. А если маленький мальчик не знает ни этажа, ни номера квартиры маленькой девочки, он смотрит на все окна этого дома.

А если маленький мальчик не знает, в каком доме какого из дворов, на какой улице уютного северного городка живет маленькая девочка, он смотрит на все окна всех домов уютного северного городка.

Как будто гуляет с собакой. С той самой, которую очень давно сбила машина.

И маленький мальчик не может прекратить этого.

Раньше он ночью спал.

Потому что надо спать, если живешь один.

А теперь маленький мальчик не спал, потому что гулял с собакой по ее улице. По ее улицам. Ее уютного северного городка. Потому что во двор не зайти.

Вот тут-то он и наткнулся на эту машину.

И сразу понял, что этот двор – ее двор.

Потому что не могло быть иначе. И потому что это не объясняется логикой. Тут нужно просто догадаться.

Он и догадался.

Потому что он старался. Очень старался. И ему почему-то стало немножко жаль еще и маленького мальчика. Не только маленькую девочку.

«Шевроле Импала» 1967 года стоял при въезде в один из дворов и смотрел ему в глаза.