Андрей Викторович думал о глупостях.

Не в том смысле, что он в своих мыслях шалил, глядя на Дашу. Нет, он действительно думал о глупостях.

Например, он думал о том самом пропагандистском лозунге: «А давайте будем петь, прыгать по лужам, нюхать цветы и радоваться собственному дыханью или еще чему-нибудь похуже».

Зачем уроды по всему миру это повторяют? А повторяют это исключительно уроды, вроде-бы-не-уроды слушают и восхищаются.

Видимо, потому, думал Андрей Викторович, чтобы разочаровываться. Потому что ведь в этом, судя по всему, и состоит цель любого урода – разочаровываться.

Но это полбеды. Разочаровавшийся урод – это банально, потому что логично и хорошо. На то ведь он и урод. Но зачем они сбивают с толку нормальных людей?

Шел себе человек по лужам, думал о делах, а тут этот урод голышом в луже сидит. «Давай, – говорит, – делать глупости и радоваться жизни». А дела-то у человека не клеятся, и потому думать о них не хочется. Сдуру думает: «Попробовать, что ли?» – и присоединяется. Сидят, меряют глубину тем, чем не приспособлено.

А потом отделение полиции в Петроградском РУВД: «Как же так, – говорят, – вроде бы приличный человек и работаете, говорят, в таком достойном месте. Как же так, а?»

И потом урода отпускают назад в его помойку пить какой-нибудь декокт и писать стихи для других уродов, а нормальному человеку сообщают на работу. И дела его ухудшаются.

И так ведь происходит каждый раз.

Иногда в масштабах целых государств.

Вот о чем думал Андрей Викторович, размышляя о том, как отказаться от поездки в Апатиты так, чтобы Даша не обиделась.

Мысли эти неудивительные. Они очень понятны. Логичны. Предсказуемы. Особенно в исполнении Андрея Викторовича. Но очень удивительно одно: он всерьез размышлял, как сделать так, чтобы Даша не обиделась!

Даша, получается, стала первым человеком, про которого Андрей Викторович пытался не думать плохо.

Что за дела?

Такое могло случиться с Андреем Викторовичем при встрече лишь с чем-то великим. Правда, Андрей Викторович обоснованно полагал, что чего-то великого на Земле быть не может. И уж тем более не может быть кого-то великого.

Это как с этими незнакомками на улице. Или в ночных клубах. Где, кстати, не поговорить, потому что «М-м-м-мам м-ме-ем-м-м-ма м-м-м-м-ма-ам-му», – «Что?» – «М-м-м-м-м-маму а-а-а-а-аю-ю» – сквозь шум, который там называют музыкой, – это вообще не разговор.

Идет она, вся такая таинственная и неприступная, и излучает вроде бы красоту.

И когда ты мужчина-подросток, то будешь ловить ртом даже свет окна ее комнаты, если она ушла в комнату, и сам этот свет и даже окно будут трепетать в твоем сердце мечтами.

Когда же ты мужчина средних лет, то, увидев такую, просто капнешь запоздалой слюной и пойдешь следом, как слепой за собакой.

А когда ты мужчина вполне пожилой или даже старенький, ты подумаешь, что не такой ты еще и старенький, хотя и надо бы поделать упражнения на пресс. А если ты решишь: да и ладно, не так-то эти упражнения и нужны, – значит, она скрылась из виду.

Андрей Викторович ничего из перечисленного сделать или даже представить не мог.

Он или не замечал прохожую, или начинал классифицировать ее. Что еще хуже, потому что мы же с тобой знаем его классификацию и шансы человека попасть в группу уродов.

Он не мог понять, что же такого в обычной пешеходихе необычного, чтобы какой-нибудь его товарищ делал что-нибудь странное. Например, спросив Андрея Викторовича по пути на обед о том, когда же придут платежи за апрель, вдруг утыкался в чьи-то ноги, шагающие по ступенькам крыльца спортивного магазина, и неожиданно восклицал, что ему срочно требуется посмотреть себе кроссовки на лето.

Почему Андрей Викторович говорит ему об оплате счетов за апрель, этот пожилой солидный мужчина понять уже не мог.

Если же кто-нибудь нарочно обращал внимание Андрея Викторовича на красоту и женственность какой-нибудь прохожей, Андрей Викторович почему-то сразу же представлял, как дома она расчехляется, снимает перья и тащится в туалет, шаркая тапками.

Достаточно для классификации во вроде-бы-не-уродку со всеми вытекающими последствиями. В том числе исключение возможности попасть в записную книжку. Навсегда. Потому что от такой прохожей никакой пользы.

Как вежливый человек, он при этом, конечно, старательно кивал всей головой. Соглашаясь, что потратил время на ерунду.

А его собеседник мог продолжать рассуждать. В основном эти рассуждения сводились к какому-то величию красоты. Особенно женской. Андрей Викторович обычно и тут активно кивал, думая над тем, как бы поскорее перевести разговор в другое русло или уйти куда-нибудь в одиночестве.

А теперь вот и Даша заговорила о каких-то великих людях, делах или о чем-то там еще. Она ведь, если он правильно понял, говорила про великих ученых, музыкантов, артистов, художников или великих писателей, в конце концов.

Он думал про таинственных незнакомок лишь потому, что точно так же, как и таинственная незнакомка, великий музыкант, воссев на унитаз, портил все величие. А он ведь точно восседал. И Андрей Викторович чувствовал, что слово «великий» вообще зря придумали те, кто придумывает языки.

Вглядываясь в какое-нибудь великое кино и замечая для себя, что это просто съемка на камеру, да еще и не с первого раза удачная, Андрей Викторович спрашивал себя: а что же в этом кино великого? Ничего. Просто попытка развлечь малознакомых людей. А если развлечь не получится, то расстроить.

Обычный человек, который ест, пьет, а потом еще и что похуже делает, решил вдруг рассмешить незнакомых людей. Или довести до слез. К этому он долго, по науке готовится. Даже ночами не спит. И наконец изготавливает какое-то видео. Это видео надо смотреть в кино. Можно, правда, и дома.

Внутри видеоряда этот умелец делает одну из двух вещей: либо применяет ошеломляющие эффекты, начиная с грозной музыки и кончая несуществующим внешним видом главных геров, а где-то между устраивая взрывы и потопы в искусственных бассейнах, либо нанимает актеров, которые, по общему мнению, очень хорошо изображают чужие эмоции.

Эта ерунда редко вызывала у Андрея Викторовича какое-то чувство, кроме единственного – раздражения. Потому что надо ведь было потратить часа два времени на глупость. А за два часа можно было бы сделать что-нибудь полезное или поспать.

Эти поделки Андрей Викторович великими признать не мог.

А музыка?

С ней еще хуже. Чтобы на Андрея Викторовича мог нагнетать тоску какой-нибудь гобой, композитор старательно сидел над нотами и даже в детстве изучал сольфеджио. Хотя не всегда, и это не красило композитора.

Иногда эту бодягу снабжали барабанным ритмом и танцами какой-нибудь женщины, которая ассоциировалась у Андрея Викторовича со змеей. Потому что казалось, будто у нее нет нормальных костей или как минимум позвоночника. Да и в принципе, выглядеть как змея сейчас модно.

Есть, конечно, музыка типа «Реквиема» Моцарта. Особенно та, первая часть, которая была написана им самим перед смертью, а не доделана какими-то его эпигонами.

Ну что ж. Тут тоже все ясно: успела-таки скатиться слеза по щеке австрийского куролеса в предчувствии близкой смерти. Скатилась она из-за продолбанной зазря жизни. А великого-то тут что?

Художники тоже ничем не лучше. Кого они вообще хотят обмануть своей мазней? Если честно, всех. И даже если это им удается изредка, это же обман. Да еще и обман безо всякой цели.

Есть, например, лунная ночь на Днепре. К чему Куинджи взбрело в голову ее рисовать? Подчеркнуть, что луна светится, а река спокойная и кругом темно? Прямо с ума сойти от удивления. Обычная ночь. И опять же, что тут великого?

Какой-нибудь знаток обязательно начнет приговаривать, что, мол, попробуй так нарисовать, чтобы белый кружок светился.

Зачем пробовать? Это же просто белая краска. Лампочку вкрути – тоже будет светиться. Да и с краской понятно: глаз белое воспринимает более остро на темном фоне.

Этот, Ван Гог, туда же. Синее с желтым, видишь ли, нашел. Сочетается, говорят, так, что ночное кафе светится в синей ночи. Лучше б ухо поберег, чем этой дурью маяться.

Науку Андрей Викторович уважал. За точность. Но не находил, чем великим можно было бы в ней восхититься.

Фундаментальная наука не сулила прямой пользы, хоть в ней шанса на величие было и больше. Для себя он определил в ней периоды.

Сначала ученые все делили на части и анализировали. Отсюда у них родились шарики, которые сталкивались друг с другом, электроны, которые летали вокруг ядер, таблицы всякие, которыми очень гордились их создатели и потому присваивали этим таблицам свои имена.

Потом ученые вдруг догадались, что в жизни все не разделено на части, а существует целиком. И делит все это в своей голове, собственно, сам ученый.

Тогда у них в воспаленных мозгах стали рождаться всякие поля, волны, квантовые теории и статистические методы. Общим у которых стало невнятное бормотание типа: мы не можем объяснить, что это и зачем, но оно приблизительно вот так работает.

А между этими двумя периодами был коротенький период, когда они вдруг догадались все сравнивать со всем, и очень гордились, что даже время, оказывается, может быть разное.

Что в этом великого, Андрею Викторовичу не смог объяснить даже знакомый академик. Слишком уж очевидно, что наука является скорее чередой ошибок, все более фатальных. Потому что все сложнее догадываться, как эти ошибки исправлять.

В попытках это объяснить академик напился в зюзю пивом, и Андрею Викторовичу пришлось возить его по Москве, пытаясь узнать дом, в котором вел свой убогий быт этот великий ученый.

Прямо квантовая теория в действии, думалось Андрею Викторовичу, когда ближе к четырем часам утра великого ученого забрали жена с сыном в городе Королеве, где поиск дома был прекращен. Ученый виновато махал ему рукой из окна машины, увозившей его в Бибирево, где ученый в реальности снимал двухкомнатную квартиру, чтобы сдавать свою трешку на Рязанском проспекте.

А прикладная наука? У нее даже название неперспективное. Если рассуждать с позиции величия.

Насколько видел мир Андрей Викторович, прикладная наука полезного ничего не создала. Она лишь искривила существующий мир. И уж точно не могла удивить Андрея Викторовича настолько, чтобы он что-нибудь в ней признал великим. И кого-нибудь тоже.

Автомобили? Андрей Викторович ходил пешком или ездил на служебных. Автомобили воспринимал лишь как источник опасности и тревог. Не было бы их, мир был бы спокойнее. А он и был, когда их не было. Кроме этого, автомобили ничего в мир не привнесли. Не говоря уже о самолетах. Те еще бессмысленнее.

Мобильные телефоны? Эти еще больше про тревогу. Андрей Викторович родился, когда можно было созваниваться лишь по проводному телефону и писать друг другу бумажные письма в конвертах, и потому лучше других знал, что смартфоны ничего нового миру не дали. Кроме убеждения отдельных москвичей в том, что человек почему-то должен теперь отвечать на любой звонок и любое сообщение всегда и сразу. Это, мол, его обязанность.

Вот некоторые питерцы до сих пор не знают об этой несуществующей обязанности и не отвечают на звонки с любых телефонов. И на сообщения от любых знакомых.

Тачскрины? Тыкать пальцем в стеклышко Андрей Викторович не считал достижением, как не считал он достижением и возможность растягивать фотографии.

Интернет? Андрей Викторович обычно смотрел телевизор. Потому что он не любил тратить время на ерунду и выбор. Я тебе уже писал об этом подробно.

Айти-директор, который не хотел быть калькулятором, гордо рапортовал Андрею Викторовичу, что новости он читает только в интернете.

Недолгая проверка установила, что он старательно отсеивал и выискивал в интернете те же самые новости, что Андрей Викторович узнавал по телевизору. Просто в интернете они считались объективными, а в телевизоре – нет.

Тогда айти-директор заявил, что в интернете он может найти любой фильм. Так как Андрей Викторович не страдал болезнью, которая заставляет отличать один фильм от другого, он не видел смысла и в таком специальном занятии, как поиск фильма. Он включал фильм по телевизору для фона, когда приходил домой. Если это был не фильм, а новости, значения это не имело.

Последний аргумент о том, что в интернете можно узнать любые сведения, Андрей Викторович оставил без ответа, потому что любил сведения проверять и давно уже искал их не сам. Те сведения, которые он мог бы поискать сам, его не интересовали. Даже если поиск был совмещен с особым удовольствием ковыряния в информационной помойке.

Ты спросишь: а медицина? Она же полезная.

Тут Андрей Викторович вообще не видел не то что чего-то великого, но даже и смысла. Когда врачи его лечили от какой-нибудь болезни, он задумывался над тем, на кой ляд они это так старательно делают. Ведь в продолжении его существования нет равно никакого смысла. И ладно бы, если это существование никого не утруждало, а так долбаться, чтобы это существование продлить, – глупейшее занятие.

Да, ничего великого в науке Андрей Викторович не видел. И никого тоже.

И научный прогресс этот хваленый он признавал лишь условно. То есть не признавал.

Само слово он не отрицал. Но слово это уж очень субъективное.

Ведь есть правильное слово – «изменения». А словом «прогресс» называют изменения лишь в случае, если кто-то хочет, чтобы изменения считались хорошими.

Манипулятивное словцо.

Точно так же эти манипуляторы могут сказать, что кто-то или что-то идет в прошлое. Не то что, мол, прогрессивные кто-то или что-то. Те в будущее идут. А мир-то устроен так, что в прошлое идти не может никто. Все идут в будущее. А если про кого-то говорят, что он идет в прошлое, то просто хотят его обидеть.

С прогрессом то же самое.

Изменения всегда индифферентны к оценкам. Они просто есть, и все.

Вчера люди катались на лошадях, сегодня дымят машинами, а уже к вечеру сифонят магнитным полем от электродвигателей. Это не хорошо, не плохо. Но назови это прогрессом, и люди начнут считать, что лошади идут в прошлое. Кто-то даже их жалеть начнет.

Несмотря на это, люди как умирали, так и мрут. И ничего нового в своей короткой жизни не делают.

Андрей Викторович вслушивался в Дашины слова и продолжал размышлять.

Все сейчас так увлеклись несуществующим прогрессом, что Андрей Викторович даже заподозрил в какой-то момент: а вдруг он неправ? И, например, какие-нибудь ученые подсчитали и смогли обосновать, что прогресс – это вот оно: было хуже, чем стало, а стало так, что прям прогрессище.

Заинтересовался он этим настолько, что даже стал изучать вопрос. Добрался до Нильса Бора и бросил.

Нильс Бор сказал, что прогресс – это все, что направлено на уменьшение энтропии. Потому что в естественном положении энтропия увеличивается. То есть, по мнению Нильса Бора, все усложняется до полной непредсказуемости. Так вот прогресс с этим борется.

Если вдуматься, это скорее регресс.

Андрей Викторович попытался поискать ответ на вопрос, зачем бороться со сложностями и непонятностями, и понял примерный ответ: «иначе очень страшно».

После этого он бросил искать научные обоснования манипулятивного словца «прогресс», признав его бессодержательным.

И тогда же он окончательно укрепился во мнении, что великих людей нет. Даже среди ученых. А может быть, особенно среди них. Даже если это Нильс Бор.

На литературу тоже можешь не надеяться.

Андрей Викторович посмотрел видеозапись, где Бродский читает свои стихи, и признал это омерзительным зрелищем.

Если и был дым величия, он рассеялся.

Да если вдуматься: что может быть великого в наборе мыслей человека? В лучшем случае в них может быть что-нибудь прикольное. А обычно это просто набор букв.

В этом смысле слова Даши о том, что он, Андрей Викторович, точно талантливый и даже великий, насторожили его и придали ему уверенности.

Уверенность его укрепилась в том, что Даша очень глупая. Даже, наверное, глупее обычной Натальи Сергеевны, главного бухгалтера, любительницы фотографировать саму себя для соцсетей. А быть глупее такого человека довольно-таки трудно.

Настороженность его обострилась потому, что ему стало Дашу жаль. Или как это называется? Он ей сочувствовал, что ли. Забыл слово-то. А, он ей эмпатировал.

Он даже захотел ее обнять и защитить.

Вся его натура, не скажу душа, напряглась от этого ощущения.

У Андрея Викторовича не могло возникнуть желания защищать дурака. Дуру. Нет, дурака. Ему было неприятно называть Дашу дурой.

Ведь неясна цель. Зачем защищать дурака? Он же дурак.

И почему ему хочется этого так сильно?

Видимо, что-то пошло не так внутри сложных расчетов математической и потому очень простой машины в голове Андрея Викторовича.

«Может быть, она усложнилась?» – предположил бы любитель искусственного интеллекта.

«А может быть, он просто человек?» – предположили бы нормальные люди.

Не знаю. Слушая Дашу, он поставил перед собой локти, кисти сложил домиком и вперил в нее свой немигающий, но в данном случае теплый взгляд.

Лицо его не изменилось. Эмоций на нем по-прежнему заметно не было. Но фигуре добавился маленький процент мечтательности, что изменило все ощущение от его внешнего вида. Процентов восемь мечтательности добавилось.

И впрямь можно было подумать, что перед вами человек.

Так бывает, когда в стакан с прозрачной дистиллированной бессмысленной водой капнешь капельку йода. Эта капелька ничтожна, но вся вода меняет цвет.

Вот такая поза.