Ночью я продрогла до костей. Почему в тот раз сеанс лечения затянулся? Не знаю. Я не сумела подавить темные эмоции, когда Святослав приказал мне прекратить дружбу с Захаром? Эта дружба – слишком опасный недуг? Я невольно сопротивлялась исцелению?

Я выбралась из подземелья и почувствовала, что меня знобит. Трясет всю. Да еще и горло саднит. После завтрака я подошла к Святославу и сказала, что простудилась.

– Дети Минги-Тау не болеют, – отозвался он.

Я похолодела. Самозванка. Обыкновенная. Внешняя. Теперь меня уж точно прогонят из общины. В ушах пронзительно зазвенело. Звон прекратился, как только Святослав ласково улыбнулся.

– Ты накопила негатив, заблокировала канал, по которому к тебе поступает энергия отца. Очистишься, и все снова будет хорошо.

– Как мне очиститься? – воскликнула я, моментально воспрянув духом.

– Голод, уединение и медитация – вот и весь секрет, – с доброй улыбкой ответил мудрый наставник.

Я вернулась в лечебную келью. В этот раз Святослав разрешил мне перенести туда матрас и взять куртку. Я выбрала пуховик. Что значит выбрала? Ах да, я же не рассказывала о нашей гардеробной. В одном из закутков подземелья на полу была свалена одежда. Ее принесли с собой братья и сестры, когда вступали в общину. Мой свитер и моя ветровка с капюшоном валялись там же.

Глупая Вика сделала бы губы «уточкой» и упомянула бы утро в цыганском таборе: мол, кто раньше встал, тот красивее всех оделся. Почти сверхчеловек Амина не стала бы заморачиваться из-за тряпок.

Впрочем, когда на меня смотрел Захар, я нет-нет да и начинала волноваться о том, как выгляжу. Но это опять же была вина Вики, а не Амины.

В общем, я натянула свитер, пуховик, штаны с начесом и отправилась лечиться медитацией. Сначала все шло неплохо. Я сидела на матрасе в позе лотоса и мысленно обращалась к Минги-Тау. Просила у него здоровья и представляла мощный энергетический поток, идущий от горы прямо ко мне в сердце. Только нужную картинку было очень тяжело удерживать. Двуглавая гора то делалась четырехглавой, то уплывала в сторону.

Из-за сильного головокружения пришлось прилечь. Зубы отбивали дробь. В горле нестерпимо жгло.

Не знаю, как долго я лежала, скрючившись в темноте. Представлялось, что я не почти сверхчеловек и названная дочь Минги-Тау, а крошечная беззащитная личинка. Оставалось только дождаться, пока меня обнаружит крот (или кто там еще питается личинками).

Послышался шорох.

Крот?

– Привет! Ты тут? – раздался детский шепоток.

– Таня? Ты что здесь делаешь? Мне нельзя ни с кем общаться! – встрепенулась я.

– Аминочка, у тебя такой сиплый голос. Ты заболела?

Я чуть не расплакалась. Хотя нет, это глупая Вика чуть не расплакалась. Ведь слезы – это признак темных эмоций.

И все-таки в душе я порадовалась, что моя маленькая подружка обо мне беспокоится. Не знаю, чем я заслужила ее доверие и любовь. Я же сначала почти не обращала на нее внимания. Только Таня все равно ко мне тянулась. То брала меня за руку по пути на площадку для медитаций, то крутилась неподалеку, когда я дежурила по кухне. В те дни, когда мне выпадало смотреть за детьми, она и вовсе ходила за мной как приклеенная.

Мало-помалу и я привязалась к этому грустному чумазому зверьку. Меня подкупало, что Танька никому, кроме как мне, никогда не улыбалась.

Между прочим, это моя заслуга, что она, в конце концов, приучилась умываться. А еще я привела в порядок ее волосы: вычесала колтуны и каждое утро заплетала ей «колосок».

И что самое поразительное – она со мной разговаривала. Да-да, отвечала на вопросы. Пусть не всегда, пусть односложно и едва слышно, но отвечала. А ведь многие братья и сестры вообще считали, что Танька немая. Она шарахалась от всех, как раненый волчонок. Какие уж тут беседы.

Мне удалось узнать, что она и понятия не имеет, кто ее родители. Таня подслушала однажды, как воспитательница сказала нянечке, что ее, Таню, бросили в роддоме. Только бедняжка верила, что не бросили, а потеряли. Поэтому она сбежала из детского дома – захотела найти маму.

Святослав просил быть с ней построже – говорил, что она насквозь пропитана грязной энергетикой. Только я не могла ее оттолкнуть. У нее же совсем никого не было. Ни родных, ни друзей. Я видела, как все в общине ее травили и шпыняли. Бродяжка. Не дочь Минги-Тау. Внешняя. Пригретая из жалости.

Меня беспокоило, что я не испытываю брезгливости к этой внешней. Может, я не избранная? Может, произошла ошибка, и Святослав принял меня за другую? Или дело в том, что я знаю, каково это – жить брошенной тем, кто должен был стать для тебя самым родным?

Теперь пришел Танин черед меня жалеть. Она обняла мою шею ручками-прутиками и зашептала на ухо:

– Аминочка, я за ужином кусок пирога в карман спрятала. На, возьми.

Вот оно!

Святослав предупреждал, а я не слушала! Ладно, она не дочь Минги-Тау, ей все равно не стать сверхчеловеком. Так она и меня назад тянет!

– Уходи! Уходи сейчас же! – то ли прокричала, то ли прохрипела я.

Таня убрала руки с моей шеи и беззвучно растворилась в темноте.

А я погрузилась в сырую вату. Вязкий плотный кокон полностью меня обездвижил, лишил мыслей и эмоций. Кроме холода и ломоты в костях, я ничего не ощущала. Не чувствовала, как бежит время. Как давно я заболела? Когда голос Захара впервые пробился сквозь ватную оболочку?

– Амина, пей. Пей!

– Захар, зачем ты здесь? Нам нельзя общаться. Мне ни с кем нельзя общаться. И пить нельзя, – лепетала я, а мои руки сами тянулись к кружке.

Я думала, что сделаю всего один глоток. Не знаю, как это произошло, но через пару секунд в кружке не осталось ни капли.

– Нельзя, нельзя, нельзя, – повторяла я, словно заведенная механическая игрушка.

Захар прижал мою голову к своей груди и зашептал:

– Все хорошо. Святослав разрешил пить воду. Ты ничего не нарушила, не переживай.

– Но как же? – все еще не могла успокоиться я. – Голод, уединение, медитация…

– Голод, а не жажда. Он ведь про жажду ничего не говорил. Так? А уединение… Я ведь только на минуточку. Я сейчас уйду.

У меня не было сил все это обдумывать.

– Ты иди, Захар. Иди.

Кажется, я уснула до того, как он ушел.

Захар приходил еще несколько раз. Он приносил воду и заставлял меня пить. Я не сопротивлялась. Я была не в состоянии сопротивляться.

Постепенно ко мне возвратилась способность мыслить более или менее связно. Однажды я сообразила: меня больше не колотит и не знобит. Я даже вспотела в пуховике. Я почувствовала голод. Дикий первобытный голод. Хоть камни грызи. Голод заставил меня превозмочь слабость и выйти из кельи.