Придя в себя, Камерон медленно раскрыл глаза. Нина обтирала его лицо мокрым полотенцем. Боже мой, грим! Он рывком сел и вырвал полотенце из ее рук. Слишком поздно. На белой материи ясно проступали пятна грима. Камерон поднялся на ноги, проковылял к туалетному столику и взглянул на себя в зеркало. Хорош, нечего сказать! Косметические изыски Денизы полностью исчезли с левой половины лица. Это придавало ему какой-то странный вид, словно он внезапно окривел. Форма глаз совершенно не совпадала, даже уголки губ были несимметричны

Нина все еще стояла на коленях. Он повернулся к ней и повторил;

– Не бойся, это я,

– Я начинаю в этом сомневаться, – договорила она.

Он машинально поднял руку и дотронулся до левой щеки. Действительно, подумал он, я ли это? Нет, только половина меня. Его снова затрясло в ознобе, и он тяжело опустился на стул.

Нина поднялась и, подойдя к буфету, налила полный стакан виски.

– Ну и видок у тебя! – она протянула стакан Камерону. – Откуда ты взялся, скажи на милость?

Он кисло улыбнулся и сделал два больших глотка.

– С крыши.

От крепкого напитка на глаза навернулись слезы, сквозь которые проступило озадаченное лицо Нины. Только сейчас до него дошло, что довести свою миссию до конца будет не так легко, как ему представлялось. Чтобы ее уговорить, придется полностью разгримироваться и все о себе рассказать, иначе ничего не выйдет.

– Ты как-то странно на меня смотришь. Что, не узнаешь?

Она уселась на кровать и задумчиво покачала головой.

– Сама не знаю. Согласись, в этом трудно разобраться. После того, что произошло вчера, потом сегодня утром… А теперь твое несколько странное появление…

– Вчера? – он вскинул брови. – А что произошло вчера?

– Нет, ничего… Я наблюдала за тобой на колесе, мне было очень… не по себе.

– А, ты имеешь в виду тот трюк! Ерунда. Поверь, такие штуки меня совсем не пугают.

– Вот и он так говорит.

– Так ты была в вертолете?

– Да.

Камерон прикусил губу, чтобы не задать готовый сорваться с языка вопрос. Он помолчал и безразличным тоном спросил совсем другое:

– Ну, и как я выглядел сверху? Ты что-нибудь чувствовала, глядя на меня?

– Да. Я боялась.

– Боялась, – повторил он. – Понятно. За меня?

– Не только. За себя тоже. Он все время повторял, что если я смогу почувствовать волнение и страх за твою жизнь, мне лучше удастся роль жены астронавта.

– Как ты думаешь, он о нас знает?

– Пока что, видимо, нет, но при мысли, что он может догадаться, меня бросает в дрожь. Ты ведь знаешь его!

– Да, он обладает сверхъестественным даром предвидения, – сухо проговорил Камерон и отхлебнул виски.

Он вспомнил, как Рот упомянул, что режиссер намерен изменить сценарий и превратить обыкновенного беглеца в дезертира, а это уже значительно серьезней. Вспомнил и внезапное озарение, когда сценарист обмолвился, что главный герой непременно должен кого-нибудь убить, хотя бы для самообороны, тогда ему будет отрезан путь назад. Все это было так странно, непостижимо, в этом нет сомнения, но… Но все же тайна, которой были опутаны эти съемки, постепенно раскрывалась в его мозгу. Все состояло из каких-то отрывочных кусочков, маленьких и, на первый взгляд, незначительных эпизодиков. Осталось немного – надо только спокойно расставить их по надлежащим местам…

– Наш милейший режиссер просто-напросто пытался поразить тебя своим умением видеть дальше других, но я затем и пришел к тебе, чтобы развенчать его так называемую интуицию и доказать, что это не что иное, как хорошо продуманный план. Понимаешь?

– Нет, – она потерла переносицу. – Я уже ничего не понимаю. Какой план?

– Помнишь, я ему сказал утром, что знаю его замыслы?

– Допустим.

– А то, как он старательно обходил стороной ответ на простой вопрос – останется ли жив наш беглец после автокатастрофы, – тоже помнишь?

– Да…

– Так что же тебе непонятно? Беглец не выживет. Он не должен выжить. Он должен погибнуть. В выдуманном сценарии – и в действительности.

Нина слабо улыбнулась.

– Ты же только вчера на моле уверял меня, что это только фильм, а не реальная жизнь. Разве не так?

Камерон резко мотнул головой

– Я ошибался. Это плохой фильм. И мы в нем повторим судьбу героев. Вот что он задумал.

Нина все еще улыбалась, но в ее глазах появились слезы, и это растрогало его. Ее вполне могло бросить в объятия режиссера, если она считала его образцом прочности, уверенности в себе. Вот он-то, Камерон, и должен стать твердой опорой для этих хрупких плечиков. Любыми способами ее надо оторвать от режиссера. Вот она сейчас плачет… Но к нему она тоже не совсем равнодушна, разве она точно так же не плакала утром, прижимая ладони к щекам, когда он, как полный идиот, спас целлулоидную куклу?

Как же ее уговорить? Как настроить против «благодетеля»? Тогда, с куклой, она же поверила…

– Слушай, Нина, я знаю, о чем ты думаешь, – спокойно проговорил он. – О кукле, так ведь? Но даже эта сцена была спланирована и предусмотрена, он же подводил меня к ней, да и тебя тоже.

Она снова покачала головой.

– Ты же сама спрашивала его, останется ли в живых ребенок. И что он тебе ответил?

Она взглянула на него из-под влажных ресниц. На сей раз в ее глазах мелькнуло сомнение.

– Так вот, он сказал: «Пока еще не знаю». А ты попросила: «Спаси ребенка, оставь его жить». Помнишь? Он ответил тогда: «Я еще ничего не решил. Посмотрим, как дальше сложится». Это ты тоже помнишь?

– Да, – прошептала Нина.

– Так теперь ты понимаешь всю игру? Он делает акцент на реальности искусства, постоянно повторяет, что только искусство, в данном случае кино, жизненно. Оно повторяет жизнь, а жизнь – искусство, и так бесконечно… Я не знаю, как в двух словах это объяснить, но он запрограммировал нас, нас всех, понимаешь? Он делает свою картину из нас, живых и реальных. Но мы же личности, отдельные индивидуумы со своим мыслями, чувствами, планами. Поэтому сейчас у него не сходятся концы с концами.

– Что ты хочешь этим сказать? – она больше не плакала, а лишь изумленно смотрела на него.

Камерон глубоко вздохнул и поднес стакан к губам. Допив остаток виски, он сосредоточился на одной-единственной мысли – как же ее убедить в своей правоте? Сейчас можно подвести черту, поставить решающую точку: для этого нужно рассказать о себе начистоту. Он помедлил, обдумывая, как это лучше сделать, и момент был упущен. Он с досадой тряхнул головой.

– Пойми меня правильно, Нина, – процедил он сквозь зубы. – Сегодня утром я невольно подслушал ваш разговор. Подчеркиваю, невольно. Мне показалось, что ты говорила что-то о самоубийстве героини.

– Да.

– И он не отрицал такую версию?

– Нет, сказал только, что «не хотелось бы», но если это будет неизбежно…

– А как она кончает счеты с жизнью?

– Вроде бы бросается в море.

– Ага, топится, значит.

Нина улыбнулась.

– Да, видимо, так.

– А сценарий ты видела?

– Сценарий?

– Да-да, сценарий, такой, знаешь ли, написанный на бумаге текст, который тебе ежедневно должен предоставлять Рот, а Готтшалк, если на то пошло, каждое утро прочитывать то, что тот натворил ночью, и утверждать.

– Нет… никакого сценария я не видела.

– И не увидишь, – Камерон насупился.

– Насколько мне известно, его и не существует в готовом виде. Он все придумывает и импровизирует по ходу съемок…

– Конечно, импровизирует, – подхватил Камерон, – и заставляет нас подчиняться. Если хочешь знать мое мнение, он самый настоящий деспот.

Нина нахмурилась.

– Во-первых, это его право, он же режиссер, творческая натура, создатель будущей картины. А во-вторых, ты очень изменился со вчерашнего вечера, я даже не знаю, когда ты настоящий…

– Вчера ты просила увезти тебя отсюда, – он с надеждой посмотрел в ее лицо. – Ты сама хотела уехать вместе со мной.

– Помню.

– Ты не изменила своего решения?

– Не знаю. Вот прямо сейчас… Я, наверное, не готова, все смешалось у меня в голове.

– Что же произошло, что заставило тебя усомниться?

– А что произошло с тобой? – вопросом на вопрос ответила Нина, совсем как утром, прижимая руки к щекам.

– Ничего особенного, я просто стараюсь склеить нужные эпизоды и выкинуть лишние. Говоря киношным языком, занимаюсь монтажом.

– Я не об этом. Что ты сделал с Бруно? Твоя выходка может плохо для него кончиться. Зачем ты это сделал?

– Да потому, что он заодно с Готтшалком. Сейчас объясню.

– Все объяснения позже. Бруно ведь живой человек, неужели ты не понимаешь? Еще не известно, сможет ли он выкарабкаться из этой истории, он вообще может ослепнуть. Чтобы ты знал, его на вертолете повезли в больницу. Откуда такая жестокость?

Камерон коротко хохотнул. Значит, там, на крыше, вертолет не выслеживал его. Отлично. Кстати, он и не испугался вовсе. Напугала его чайка, своей шаркающей походкой напоминавшая оператора. Все к черту. Все треволнения этого бесконечно длинного дня – к черту. Ошибки, неверные предположения и выводы сменяли друг друга. На мгновение ему стало тошно, но он взял себя в руки. Немедленно выкинуть из головы неприятные мысли, приказал он себе, иначе можно окончательно потерять нужный момент. Он посмотрел на Нину.

– Бедный старина Бруно. Он что, на самом деле может ослепнуть, или ты хочешь пробудить во мне чувство вины?

– Пока ничего не известно. Его сейчас обследуют.

– Не стоит так волноваться, – хмыкнул он. – Бруно неистребим, его подпитывает всепоглощающая страсть – кино. Ему надо отснять этот фильм, да еще сделать новый, свой собственный, эпохальный, с тобой в главной роли. Ты там будешь олицетворять мечты и надежды нашей нации. Если, конечно, справишься.

– Что за чушь ты несешь?

– Он сам мне об этом сказал. Он, видишь ли, считает, что никто кроме тебя не сыграет его героиню. А знаешь, почему он так решил? Да потому, что сейчас ты уже полностью превратилась в Маргарет, потому что твое сознание подчинено Готтшалку и его бредовым идеям. Ты, может, и хочешь вырваться из его пут, но не смеешь, и поэтому на тебя давит груз вины. Бруно уверен, что ты непременно предашь Готтшалка, сбросишь с себя его чары, и это будет как бы наказанием, которое ты отработаешь в его картине.

– И ты этому веришь?

Он устало вздохнул.

– Тут я разделяю твои сомнения. Вчерашний вечер, сегодняшнее утро и то, что произошло до моего появления здесь, выбило меня из колеи. Я тоже в полном смятении. Только одно могу сказать с уверенностью – Готтшалк стремится полностью подчинить тебя своей воле. И тогда ты, как зомби, будешь делать все, что он захочет.

– Но мы же реальные люди, не персонажи, – быстро заговорила Нина. – А Маргарет придумана, ее нет на самом деле, она плод фантазии.

– Ты повторяешь мои слова. Ведь то же самое я говорил тебе вчера. Но с того времени кое-что изменилось…

– Не вижу ничего нового, – буркнула она, – идут съемки, и мы не можем просто так взять и исчезнуть.

Камерон помолчал. Вот ведь упрямица! Он наклонился к девушке.

– Нина, ты считаешь, что я уже другой. Но не следствие ли это того, что с меня смыта половина грима?

– Не понимаю, о чем ты.

Камерон поднялся со своего стула, прошелся по комнате и подошел к кровати, поднеся руку к левой стороне лица.

– Такого ты меня еще не знаешь, – прошептал он. – Вторая половина тебе знакома, это тот самый известный тебе трюкач. Вот тебе воплощение раздвоения личности. Именно поэтому ты не сразу меня узнала.

– Дело не только в этом. Ты изменился внутренне.

– Погоди, сейчас поймешь.

Он поднял влажное полотенце и подошел к зеркалу. С минуту поглядел на свое отражение и стал с ожесточением стирать грим с правой стороны лица. Через пару минут дело было сделано. Камерон обернулся. Нина, раскрыв рот, следила за каждым его движением. Он улыбнулся.

– Теперь ты видишь мое настоящее лицо. А сейчас выслушай мою историю.

* * *

Камерон говорил уже больше получаса. Нина не сводила с него глаз, на ее лице застыло странное выражение. Продолжая свой рассказ, он вглядывался в нее, пытаясь понять, о чем она думает. Может, сравнивает себя с ним, а может, представляет свое будущее и, как это свойственно актерам, вживается в новый образ. Так ничего и не поняв, он быстро закруглился. В комнате повисла мертвая тишина.

Интересно, и Нине, и Денизе его лицо приятно. А ему была нужна помощь каждой из них, чтобы вырваться на свободу и избавиться от Готтшалка. Теперь, уничтожив грим, он загнал себя в угол.

– Нина, ты должна кое-что сделать. Ступай в гардеробную и возьми оттуда костюм для подводного плавания, ласты и маску. Потом неси все в машину. Я буду ждать тебя там через десять минут.

– Что ты собираешься делать?

– Мы, – подчеркнул. Камерон. – Не я, а мы. Мы собираемся уносить отсюда ноги, и как можно быстрее.

– Но дороги перекрыты. Полицейские останавливают все машины и проверяют документы.

– Мы поедем по мощеной дороге, а не по магистрали, она не так загружена, как я недавно заметил, – он усмехнулся. – Я надену костюм и маску. Если нас остановят, я скажу, что мне надо потренироваться перед очередным трюком.

– И что потом?

– Поедем дальше.

– Дальше?

– В Канаду.

Она медленно повторила:

– В Канаду…

– Это единственный шанс.

Нина пожала плечами.

– А что мы там будем делать?

Он собрался отвечать, но передумал. Об этом можно будет поговорить после. Сейчас главное – добраться до машины и миновать посты.

– Нам надо торопиться, Нина, время поджимает. Так ты сделаешь, что я прошу?

– Да, но как тебе удастся добраться до машины незамеченным?

Хороший вопрос. О том, чтобы воспользоваться лестницей, не может быть и речи. С другой стороны, если спуститься по пожарной лестнице, его могут увидеть с веранды или с балкона. А что, если вылезти на крышу, перевалиться на другой край и спуститься с другого, торцевого конца здания? Нет, тоже не годится, да и слишком рискованно в такой темноте.

И вдруг его осенило – он вспомнил, что недалеко от комнаты Нины он видел старый внутренний лифт. Наверное, им пользовались для подачи блюд из кухни в номера. Если это так, то с его помощью он проберется на кухню, а оттуда уже через выход для прислуги на улицу.

Он вышел из комнаты и быстро подошел к лифту, от которого не исходило ни единого звука. Он подергал ручку, потом с силой рванул дверь на себя. Кабины не было видно, сверху спускался трос, стены выложены кирпичом. Отлично, это значит, что шахта спускается прямо в цокольный этаж. Он несколько раз подергал трос, откуда-то снизу, неимоверно скрипя, появилась обшарпанная кабина. Камерон дернул еще на манер матроса, поднимающего вымпел на корабле, и кабина послушно ушла наверх.

Нина взволнованно дышала ему в затылок.

– Не надо, прошу тебя. Это опасно. Придумаем что-нибудь другое.

Он успокаивающе улыбнулся.

– Если повезет, это будет последний трюк. Не забудь водолазные принадлежности.

– А вдруг ты не сможешь изнутри открыть нижнюю дверь?

– Тогда я попадаю в полную зависимость от тебя, дорогая. Только ты сможешь меня выпустить, так что придется тебе проявить инициативу.

Глаза девушки влажно блеснули. Камерон попытался представить ее реакцию, если через десять минут она не найдет его у машины, но тут раздались шаги – кто-то поднимался по лестнице. Камерон ухватился за трос, перекинул тело в шахту и уперся ногами в стену. Кабина наверху подозрительно скрипнула, трос стал тихонько раскачиваться. Остается положиться на волю Господа, подумал он и начал спуск.

Сверху раздался голос Нины, с преувеличенным возбуждением приветствующей кого-то. Под ногой Камерона сорвался осколок кирпича и полетел вниз.

Скользя по тросу вслед за ним, Камерон напряг слух, чтобы по звуку падения определить, сколько осталось до дна. Звука не последовало. Стирая ладони, Камерон уже почти несся вниз, повинуясь законам гравитации. Вот мелькнула полоса света, означающая, по всей вероятности, что тут дверь на первый этаж. Спуск продолжился еще несколько секунд, и, наконец, Камерон почувствовал под ногами пол.

Испустив вздох облегчения, он чиркнул спичкой и в неверном свете увидел, что стоит на куче какого-то хлама. Дверь была на уровне его плеч. Он подтянулся, налег на нее всем телом, и она открылась. Освещая себе путь новыми спичками, он выбрался из шахты и огляделся. Он находился в просторном помещении, стены которого были сплошь увешаны полками с жестяными коробками для кинопленок, а вокруг стояла монтажная аппаратура, на полу валялся кабель. Ничего себе! Оказывается, я попал в монтажную, улыбнулся Камерон и представил, как Готтшалк вырезал здесь те куски пленки, где он появлялся там, на мосту. Вот так, дорогуша, я теперь не просто трюкач, которого ты столь великодушно спас от преследования полиции, я стал полноправным партнером Нины в нашем собственном, не зависящим от твоей воли сценарии.

Камерон влез на стул, открыл подвальное окно и выбрался наружу.

Нина сидела за рулем машины с откидным верхом, который она предусмотрительно успела поднять, рядом с ней лежало снаряжение. Молодец, девочка. Он быстро залез на заднее сидение. Не успев толком отдышаться, правой рукой взял ее за подбородок, развернул к себе ее лицо и поцеловал в губы. «Внимание, мотор», – подумал он.

– Я люблю тебя, Нина!