В столовой, как обычно, вовсю наяривало радио, беспрерывно передающее последние известия. На какую программу ни переключи, всюду изложение последних событий и комментарии по этому поводу, словно владельцы радиокомпаний вступили друг с другом в спор, кто из них лучше осведомлен, кто больше в курсе дела.

Снова и снова объявляли о третьем по счету прекращении бомбардировок. На фоне этого злободневного сообщения торжественно звучали вести от корреспондентов о реакции различных государств мира, при этом большинство журналистов подчеркивало, что крупнейшие столицы предпочитают хранить молчание.

Американской нации предлагалось готовиться к затяжной фазе мучительных и довольно щепетильных переговоров. Президент призывал население не только к терпению, но и к решимости твердо стоять на мирных позициях, но особо подчеркивал, что эта миролюбивая позиция государства не должна быть воспринята противной стороной как проявление слабости.

Ну вот, подумал Камерон, теперь угрозы начнут сменяться увещеваниями. Это уже всем знакомо, это мы проходили. Он приветливо кивнул Дэлтону Роту, поставившему поднос с завтраком на стол, за которым он так уютно устроился, а сам плюхнулся на стул рядом с Камероном. Его усы свисают как-то очень печально, отметил Камерон.

– Что нового? – поинтересовался он.

– Абсолютно ничего, все по-старому. Слушай, ты часом не знаешь, куда она делась?

– Если ты о Денизе, то она только что меня гримировала. А что?

– Тебя она гримирует, а мне натягивает нос, вот что. Вчера все было на мази, и вдруг она исчезла прямо у меня из-под носа.

– Надо же, не повезло тебе, приятель, – проговорил Камерон, разбивая ложечкой яичную скорлупу.

– Тебя, между прочим, тоже искали вечером, дружок. Хотели поздравить с успешными съемками, – воодушевился он. – Ты был прекрасен, ей-богу. Никогда в жизни не видел ничего подобного!

Камерон потянулся за солонкой.

– Я решил прогуляться перед сном, наверное, слишком разволновался на этой мельнице. Прошелся немного по берегу.

– Все вчера куда-то исчезли, – констатировал Рот и угрюмо усмехнулся. – Прямо казаки-разбойники какие-то, право слово. Я с ног сбился, нигде ни ее, ни тебя. Потом поднялся наверх и стал колотить в ее дверь, но ее не было всю ночь. Понимаешь, она не ночевала дома! Уж я-то понимаю, что это значит!

Камерон молча пожал плечами. Избегая встретиться взглядом со сценаристом, он вплотную занялся тостами.

– Эти женщины. – протянул Рот. – Они так загадочны, правда?

– Угу, – хмыкнул Камерон, – особенно в ночное время.

– Да нет, не только. Сутки напролет, если хочешь знать мое мнение. Кстати, о загадках. Наш режиссер только что подкинул мне первоклассную идейку. Он думает, что с самого начала беглец должен сделать нечто такое, что напрочь отрежет ему все пути к возвращению в нормальный мир.

– Интересно, что, например?

– Как что? Убийство. Это же элементарно. Естественно, в целях самозащиты. Тогда симпатии наших зрителей будут на его стороне.

У Камерона перехватило дыхание.

– Убийство? – переспросил он. – И кого же он, по-вашему, должен убить?

Сценарист с видимым отвращением взглянул на тарелку с извечной овсянкой и дернул плечом.

– Ну, я предложил в жертву полицейского, но у нашего режиссера, как всегда, имеется наготове более сложная версия. Ему видится, что это должен быть не полицейский, а кто-нибудь, кого дезертир считает таковым, понимаешь?

– Действительно, лихо закрученная мысль, – пробормотал Камерон. Но это было скорее по инерции – он вдруг отключился от действительности. В глубине его сознания возник неясный, отдаленный пока шепоток, подсказывающий нужную дверь, которую следует открыть, чтобы все, наконец, стало на свои места… Только тронь ее, и…

Шепоток этот был едва различим, а проблеск интуиции столь призрачен… Камерон прикрыл глаза в попытке удержать в мозгу нечаянную подсказку свыше. Но тщетно. Тут же нахлынули какие-то новые мысли, всплыли старые переживания. Они с легкостью вытеснили догадку, загнали ее обратно в темноту подсознания, откуда он, сколько бы ни старался, не смог бы ее вытащить, какие бы силы ни прикладывал. В мгновение ока все поросло сном-травой.

Словно во сне, ему припомнилось, с какой благодарностью, с какой надеждой он принял тогда, в самый первый день, протянутую режиссером руку. Уже тогда он, видимо, чувствовал, что этот непостижимый человек знает, чем закончатся его похождения. Пусть не сразу, пусть через целый ряд проб и ошибок, но Готтшалк придет к логической развязке. А значит, на него можно опереться, из всех возможных вариантов он найдет единственный верный.

Камерон медленно открыл глаза и увидел, что Рот внимательно изучает его, откинувшись на стуле. Искусство повторяет себя, и только оно, подумал он, и так все время, постоянно, беспрерывно…

– Значит, – тихо проговорил он, – наш герой должен погибнуть в автокатастрофе, так?

– Что? С чего это ты взял? – воскликнул сценарист. – Он же еще должен кого-нибудь прикончить.

– Да нет, это я так, немного забегаю вперед, – проговорил Камерон и поднялся из-за стола.

– Старик, может, я тебя чем-то обидел или ты меня не так понял?

Камерон составил на свой поднос пустые тарелки, поднял его и с мимолетной улыбкой посмотрел на Рота.

– Все я правильно понял, это же старо, как мир. Если в кино человек убивает кого-нибудь в начале фильма, в конце он неизбежно должен за это расплатиться. Не так ли, старина?

* * *

В вестибюле уже по-утреннему были раздвинуты шторы, и в окна бился яркий солнечный свет. И вот в этом-то свете он увидел Готтшалка и Нину, сидящих рядышком на небольшим диване, чуть в стороне от главного входа.

«Теперь или никогда, – решил он, – пора выяснить, что у режиссера на уме и покончить с этим раз и навсегда». Но что-то в наклоне головы Готтшалка и в напряженной позе застывшей актрисы, внимающей его словам, остановило его порыв. Он немного помедлил, но вместо того, чтобы подойти к ним и выяснить отношения, плюхнулся в кресло позади их дивана, стараясь разобраться в собственных мыслях.

– Для него это будет слишком трудно, – донеслось до него. Говорила Нина. – Это спутает его карты. Ты ставишь его в очень суровые рамки, заставляешь работать по своему плану, но не сообщаешь, по какому именно. Немного нечестно, ты не находишь?

– Дорогая, если он будет знать, о чем я думаю, это волей-неволей принудит его совершенствоваться, подделываться под мои замыслы. Понимаешь? Он мне нужен свеженьким, не подвластным ничьему влиянию. Именно поэтому я не посвящаю его в мои замыслы. Неужели неясно? Ведь только тогда он будет полностью отдавать всю свою энергию ежесекундной жизни на съемочной площадке, более уверенно чувствовать себя. Видишь ли, я специально не говорю о том, какой должен быть конечный результат, просто намекаю на то, что хотел бы видеть, переключаю его на мою волну видения, так сказать. А это, в свою очередь, дает ему свободу действия, которую он черпает из своего собственного опыта.

– Тем самым ты убираешь с дороги конкурента.

– Чушь, я выдвигаю Рота на передний план, перемещаю фокус на него.

– Ну, понятно, – тихим голосом произнесла Нина, – ты привык всех перемещать и тасовать, как карты в колоде.

– Может быть, но тебя это не касается. Ты – особая статья, все остальные для меня – технический персонал, орудия производства. Ты играешь главную роль в моем мировоззрении. В этой картине все мои мысли будут изливаться на зрителя через тебя, ты будешь трансформировать и аккумулировать мои идеи и замыслы. Ясно?

– Женское сердце более чувствительно.

Режиссер улыбнулся.

– Помнишь, о чем мы говорили вчера?

– Конечно, – рассмеялась Нина, – разве такое забудешь?

– Согласен, я был слишком напорист, но я только хотел направить тебя в нужное русло. Ты уж извини.

– Но с чего ты решил, что мне будет трудно переключиться на размышления о космосе и вечности? Мне эта тема очень даже понравилась.

– Интересно. Это, видимо, потому, что ты подсознательно отождествила себя с морской стихией.

– Вполне возможно.

– В этом, между прочим, и состоит сущность фильма. От ужаса, который внушает героине холодный космос, женщина бросается в иную, но тоже враждебную ее естеству среду. Теперь она ищет спасения в море. И не только спасения, но и уединения, освобождения от великого горя.

– Так значит, ты решил все оставить как было и сделать ее самоубийцей?

– Сожалею, но ничего не могу поделать. Это предрешено, и спорить на эту тему я не собираюсь.

– Слушай, а ты снял хоть одну картину, в которой не было бы смерти?

– Было дело когда-то…

– Хм, а такую, где герои не ощущали бы на себе холодное дыхание смерти?

– Никогда.

– Ты что же, считаешь, что без этого нельзя? Что это совершенно неизбежно?

– Отнюдь, нет ничего неизбежного.

– А предначертанного? – подал голос Камерон, поднимаясь со своего места.

– Тут ничего не скажу, – без тени удивления ответил режиссер, приветственно кивая Камерону.

– Я все понял, – сказал трюкач, – по крайней мере, мне так кажется.

– Неужели? – невозмутимым голосом поинтересовался Готтшалк.

– Да. И, смею вас заверить, у вас ничего не выйдет.

На лице режиссера появилась болезненная гримаса.

– Ты считаешь, публика не поверит?

– Да прекратите же, – нахмурился Камерон. – Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Я действительно понял ваш тонкий замысел. Беглецу не удастся скрыться, и он неминуемо должен погибнуть в автокатастрофе, так ведь?

В единый миг лицо режиссера поразительным образом разгладилось, на губах появилась сначала широкая дружелюбная улыбка, а через секунду он и вовсе расхохотался.

– Ну, ты молодец, мой дорогой! Сначала врываешься в разговор, совершенно не предназначенный для твоих ушей, а теперь собираешься компенсировать свое не очень похвальное поведение нахальным вмешательством в недоступные тебе сферы. Твое не относящееся к делу замечание могло бы, конечно, меня рассердить, если бы не вчерашнее потрясающее выступление. Ты был прекрасен, так что злиться на тебя я не могу, твое счастье.

– Тогда, может, ответите на мой вопрос?

– Прежде, чем отвечать на твои вопросы, милый, я должен заметить, что ты обладаешь жуткой способностью делать из случайно услышанного ложные выводы. Знаешь ли ты об этом?

– Вот как раз об этом можно поговорить и в другой раз, – холодно сказал Камерон. – А сейчас самое время обсудить главное.

– И опять-таки молодец, надо уметь ловить момент. Понимаешь, вопрос, выживет наш дезертир или нет, зависит от целого ряда факторов, над которыми я сейчас и раздумываю. Но так пока окончательно ничего и не решил, уверяю тебя. Сегодня мне придется заняться другими проблемами, на сей момент более важными.

– Хватит ходить вокруг да около, – сквозь зубы процедил Камерон, – я вычислил весь замысел.

Готтшалк вздохнул и, посмотрев на Нину, успокаивающе ей улыбнулся.

– Не волнуйся, дорогая. В работе нашего друга необходима некая толика наглости.

Камерон с надеждой посмотрел ей в глаза, стремясь увидеть в них хоть какой-то отблеск происшедшего накануне, но на Нинином лице не отразилось ничего, кроме озадаченности. Готтшалк подчинил ее своей воле, подумал Камерон, зачаровал, втянул в свои планы.

– Ладно, мне все это надоело, оставим светские беседы, – холодно сказал он. – Я на несколько шагов вперед могу предугадать все ваши дурацкие задумки. Они мне ясны, как Божий день.

– Ясны, как Божий день, – задумчиво повторил режиссер. – Но разве тебе не приходило в голову, что даже самый ясный день таит в себе загадки? Ну вот, например, взгляни на этот пляж. Что ты там видишь?

– Воду и песок.

– И все?

– Ну, солнечный свет.

– Какой именно?

– Яркий.

– Вот именно, – как во сне пробормотал Готтшалк, – яркий солнечный свет. А мне видится нечто большее. Я смотрю в окно и вижу разноцветный ореол, венец, понимаешь? Впрочем, куда тебе, тебе этого не понять, милый мой, это как бы побочное явление моего заболевания, ну, как осложнение после гриппа. Да, я теряю зрение, но в то же время вижу все в ином свете. Мне дано видеть радугу в то время, как все остальные только бессмысленно пялятся в небо… Ну, и что же еще ты там видишь?

– Ничего.

– Ничего, – глубокомысленно повторил Готтшалк. – Боже, как это близоруко с твоей стороны.

– Хорошо, если вы способны видеть все иначе, поделитесь, что там вам видится.

– О, ужасная сцена, – театрально прошептал режиссер. – Серфинг, ребенок на руках у мужчины… Я их всех так явственно вижу, но пройдет совсем немного времени, и ты, друг мой, тоже их увидишь. Может, даже еще сегодня. Через час или чуть больше.

Камерон взглянул опять в глаза Нины и слегка качнул головой, призывая ее к молчанию, но его подмигивания были абсолютно бесполезны. «Она слушает только Готтшалка, – понял он, – слушает зачарованно, как змея дудочку. Я заставлю ее очнуться от его чар. Чего бы это ни стоило».

Готтшалк сидел, уставившись сквозь огромное стекло в морскую гладь. Не поворачивая головы, он обратился к Камерону теплым, отеческим тоном, каким обычно говорит с давно знакомым пациентом лечащий врач:

– Ты немного устал. Утомился. Это вполне естественно. Ступай-ка на пляж, поплавай, поразвлекайся. Это снимет напряжение.

– Великолепное предложение, – хмыкнул Камерон, – но я желаю знать, что со мной будет дальше.

– Твое желание вполне совпадает с моим.

Несколько секунд прошло в молчании.

– Ну? – не выдержал Камерон.

Режиссер испустил тяжелый вздох.

– Вот что я тебе скажу. Там, на моем столе, найдешь рукопись. Это перевод с голландского. В ней помечены основные трюки. Ознакомься с ними. Запомни. Проверни в своей голове, это полезно для дела. Даже во сне думай об этом, ладно?

– А потом?

Готтшалк пожал плечами.

– Там увидим…

* * *

Перевод с голландского оставлял желать много лучшего. Неведомый ему человек, едва владеющий азами английского языка, довольно неуклюже и косноязычно описывал подвиги, совершенные двумя пожарниками из Гааги, некими Р. Янссеном и Т. Баккером. Эти парни утверждали, насколько он мог понять, что метод экстренной эвакуации из тонущего автомобиля страшно устарел, так как даже новейшие испытания происходили в специальных цистернах с капсулами, которые, хоть и сконструированы так, чтобы имитировать салон современных машин, но все-таки не рассчитаны на вертикальное погружение, так же как и на то, что кузову придется выдержать чудовищный напор воды.

Те же самые Янссен и Баккер выстроили очень логичную цепь доказательств, и Камерон, уже лежа в постели поверх одеяла, снова и снова проигрывал в уме их, казалось бы, нелепые идеи. И тут до него дошло во всей своей неизбежности, справедливости и последовательности, что эти два гениальных парня должны были на собственном опыте испытать свои предположения, то есть сесть за руль самого настоящего автомобиля и нырнуть в нем с пирса или с мола, уж что там у них было, в самую настоящую воду, в самую настоящую глубину.

Он зажег свет и достал записи. Да. Все так и было. Вот оно: «Янссен и Баккер вставляют воздушные шланги в рот и, галантно поклонившись собравшейся публике, погружаются в теплые воды…» Так, значит, голландцы подстраховывают своих каскадеров аквалангами!

Он улыбнулся и бросил рукопись на пол. Потом вскочил, подошел к раковине и посмотрелся в зеркало, снова увидев складку между бровей, к которой уже начал привыкать.

А вот интересно, дадут ли мне акваланг, мелькнула безрассудная мысль. Но тут же он вспомнил, что оператор даже спасательный жилет и то ему не кинул, когда он беспомощно бултыхался под молом. Ясно, они уж, конечно, откажутся под предлогом, что акваланг может испортить впечатление, что все должно быть естественно, иначе исчезнет чувство реальности.

С другой стороны, да Фэ не удовлетворится кадрами с Джорданом, слишком уж они будут неправдоподобными. Он может стать на его сторону. А если мне откажут в акваланге, подумал Камерон, это будет означать только одно – я обречен.

Он снова взглянул в зеркало. На лице, его новом лице не отразилось и тени того мрачного предчувствия, которое давило на него тяжелым грузом все последнее время. Почаще смотрись в зеркало, браток, это придаст тебе большую уверенность в себе…

Но что это? То ли вновь взыграла память, то ли еще что, но он вдруг, как в фильме с замедленной съемкой, увидел машину, затормозившую перед его носом, ту незнакомую руку, выпихивающую его вон; вот он падает на дорогу, рука захлопывает дверцу, а он отлетает в сторону и в отчаянии хватает камень. Но, может, все, что за этим последовало, было частью трюка? Безумно опасного, но все же трюка?

Камерон поднял с пола рукопись и положил ее на кровать. Да, рискованный трюк, настолько рискованный, что его предшественник, по всей вероятности, потерял самообладание и… А эти чертовы голландцы не собирались терять своих людей и поэтому пользовались аквалангами…

Как ленивая, пресытившаяся акула, прямо перед ним появилась тонущая машина, на берегу за ней наблюдал режиссер со всей своей компанией.

– …Ты поверил тому, что происходило там, на дороге? – спросил его как-то Готтшалк. – Вот видишь, это еще одно доказательство правильности моей теории. Так что же, в конце концов, реально? Жизнь или кино?

Машина реальна, падающая с моста машина, думал Камерон, вспоминая свои сумасшедшие кульбиты на самом краю моста. Вот машина-то как раз и реальна.

Он совершенно сознательно вычеркнул из памяти то, как он швырнул камень. Сейчас лучше об этом не думать.

Теперь он все видит с высоты, как с вертолета. А что? Не все же Готтшалку!

Там, внизу, на песчаном пляже, одетый, как всегда, в свою излюбленную робу, Готтшалк беседовал о чем-то с Ниной, на которой не было ничего, кроме облегающего купальника, и с каким-то человеком, держащим на руках ребенка. Рядом, утопая босыми ногами в песке, за установленной на треножнике камерой возился Бруно да Фэ. Вот он наклонился к камере и стал настраивать ее на виндсерфингиста, ожидающего своего момента, сидя на своей доске.

На берег, разбрызгивая пену, набегала волна…

Волна, пена…

Он снова как бы переместился в пространстве. Теперь пузырьки воздуха клубятся вокруг него. Машина погружается вперед носом, и это напоминает снимок в газете военных времен, на котором точно так же тонул обстрелянный торпедами катер, задранной кормой как бы прощаясь с жизнью прежде, чем навсегда уйти в кромешную тьму океанских глубин…

На берегу режиссер показывает рукой в сторону погружающейся машины, человек с ребенком зачем-то входит в воду чуть ли не до пояса, серфингист тоже прыгает в воду, поджидая волну, и каким-то образом оказывается почти рядом с машиной. Камерону не хватает воздуха, он отчаянно старается выбраться наружу, что в конце концов ему удается. Вынырнув, он отплевывается и озирается по сторонам.

– Хватайся за руку! – кричит серфингист и наклоняется к нему со своей доски.

Но волна относит его к берегу, он не может удержать равновесия и вверх тормашками летит в воду, а доска на страшной скорости мчится дальше уже без него прямо на человека с ребенком. И тот – о ужас! – выпускает свою ношу из рук. На берегу возникает суматоха.

Глядевший на все это из окна своего номера

Камерон опомнился. Ни в каком он не вертолете. А там, внизу, тонет ребенок! Он сорвался с места, рывком распахнул дверь и помчался по лестнице, перепрыгивая через три ступени. «Идиоты! Кретины! – билось в мозгу. – Ребенок же тонет! Ребенок!»

Вот он уже в вестибюле. Какой скользкий пол! И еще это колено! Он вихрем пролетел мимо изумленного портье и выскочил на пляж.

Готтшалк по-прежнему тычет рукой в сторону моря. Где же ребенок? На поверхности его не было. Боже, они уже не пытаются его спасти. Неужели все потеряно? Нет, не может быть!

– Я попробую! – крикнул он на ходу и нырнул в прибой.

Его подхватило мощным боковым течением и отбросило к пирсу. Ребенка тоже могло потащить туда, подумал Камерон и подплыл поближе. У пирса водоворотом бились и крутились волны, высоко разбрызгивая пену. Ну как в этой бушующей стихии найти маленькое тельце? Его охватило отчаяние, внезапно сменившееся лютой ненавистью. Скотина, подонок! Как же он посмел рисковать человеческой жизнью!

Он хотел было прекратить поиски, как вдруг в брызгах волн что-то мелькнуло. Неужели? Он быстро подплыл и сморгнул с ресниц соленые брызги. Да, ему не померещилось, это была крохотная ручонка, едва различимая в жуткой Круговерти. Ну, скорее же, скорее! Боже, помоги мне! Задыхаясь, он из последних сил сделал еще два самых последних гребка. И схватил ребенка правой рукой поперек грудки.

На берег его буквально выбросило. Цепляясь пальцами за песок, он подтянулся и с трудом перевернулся на спину. Ребенок! Нельзя лежать. Он вскочил на трясущиеся от напряжения ноги и побежал к собравшимся на берегу.

– Скорее! – выдохнул он, протягивая ребенка какому-то мужчине. – Сделайте что-нибудь, пока не поздно.

Мужчина в полном остолбенении уставился на него. И только тогда Камерон посмотрел на безжизненное тельце. Боже правый! Это была кукла, розовый пупс с застывшей на пухлых губах бессмысленной улыбкой и распахнутыми голубыми глазищами в обрамлении мокрых нейлоновых ресниц.

К нему медленно, очень медленно подошел Готтшалк в своей развевающейся по ветру робе и с беспокойством посмотрел в его глаза. Рядом, прижимая ладони к щекам, появилась Нина. По ее щекам струились слезы. Камерон переводил взгляд с Готтшалка на Нину, потом с трудом оторвался от них, наклонился и бережно положил куклу на песок.

Как из-под земли возник да Фэ, расталкивая сгрудившийся вокруг народ, и чуть не сбил Камерона с ног. Тот выпрямился и посмотрел на него. Молча. На растерянном лице да Фэ блуждала какая-то вымученная улыбка.

– Саrо, – мягко проговорил он, осторожно дотрагиваясь до плеча Камерона, – почему ты не предупредил нас заранее? Я… я ведь даже не успел перезарядить пленку. Теперь все надо переснимать. Ты так славно потрудился, и все зря…

Камерон, покачиваясь, все смотрел и смотрел на него, потом снова наклонился, – зачерпнул полную пригоршню песка и вдруг с силой запустил им в глаза оператора. Да Фэ вскрикнул, взметнул руки к глазам и упал на колени. На лице Готтшалка не дрогнул ни единый мускул. Стиснув зубы, Камерон все так же молча посмотрел на режиссера, перевел взгляд на розового пупса и едва слышно прошептал:

– Еще одно притворство. А я снова попался в ловушку, как я догадываюсь.

– Вот именно, – спокойно подтвердил режиссер,