Париж, Бур-Л’Аббе, 1824

Улица Бур-Л’Аббе находилась в тени аббатства Сен-Мартен-де-Шан с тех самых пор, как возникла. Монастырский комплекс, расположенный поначалу за городскими стенами Парижа, а затем, после расширения города, уже внутри, существовал больше тысячи лет. Строительство монастыря началось с часовни, трапезной и нехитрых братских келий, но позже, в XII веке, рядом с этими зданиями выросла нарядная готическая церковь – достойная соперница собора Нотр-Дам, возведенного в Париже немногим ранее. С годами обитель обретала все больший вес и вскоре уже стала одним из богатейших религиозных заведений во Франции. В 1789 году монастырь собирал дань почти с сотни подчиненных ему приоратов, наместничеств и приходских церквей, рассеянных по стране, – и это несмотря на то, что в самом аббатстве к тому времени проживало всего двенадцать монахов ¹. Столь вопиющее стяжательство – особенно оголтелое накопление богатства, роднившее церковь с аристократией, – привлекло внимание революционеров, и в 1790 году Национальное собрание конфисковало неправедно нажитую собственность. Позже Конвент постановил превратить аббатство в ремесленное училище: так появилась Национальная консерватория искусств и ремесел (под “искусствами” подразумевались скорее “производство и промыслы”). Церковь решено было переоборудовать в музей, в котором выставлялись бы новейшие образцы техники и машин, а всему бывшему монастырю предстояло превратиться в храм, посвященный новому промышленному веку.

Но планам этим было дано осуществиться далеко не сразу. На протяжении почти всех лет революции территория распущенного аббатства просто пустовала; ненадолго там устроили тюрьму, а затем – кустарную фабрику по производству оружия. При Наполеоне из церкви сделали своего рода склад для конфискованных машин и механизмов, и ее залы заполнились дорогими аппаратами и приспособлениями, некогда украшавшими королевские гостиные. Например, там выставили механический автомат ростом с человека, когда-то подаренный Марии-Антуанетте. Эта кукла-автомат умела исполнять молоточками на цимбалах восемь любимых мелодий королевы; ее руки приводил в действие механизм, спрятанный под юбкой. Были и “механические картины” в толстых позолоченных рамах, оживлявшиеся при помощи целой системы приводов и рычагов. Одна картина изображала сбор лаванды: повозка, запряженная лошадьми, медленно проезжала по полю, а вокруг паслись коровы, овцы и козы, двигавшиеся и мычавшие или блеявшие механическими голосами. Как публичный музей церковь наконец начала действовать в 1806 году: для осмотра коллекции посетители могли приходить по воскресеньям и четвергам. Помимо игрушек, сделанных для развлечения богачей, они могли увидеть и серьезные машины: например, автоматический ткацкий станок для шелка, разработанный Жаком де Вокансоном, и изобретенный Жозефом Мари Жаккаром программируемый ткацкий станок (позднее названный в его честь жаккардовым), механизм которого, благодаря вставлявшимся в него перфокартам, мог воспроизвести на ткани любой заранее придуманный узор ².

Только в 1820-е годы Национальная консерватория наконец открылась, как и планировалось, и там стали регулярно проводиться занятия. Посещать их могли все желающие, причем бесплатно. Хотя сами преподававшиеся предметы – химия, механика и промышленная экономика – имели под собой незыблемую научную основу, подчеркивалось, что все курсы новой школы “применимы к [промышленным] ремеслам” и адресованы людям труда. Единственному ребенку старшего сына Блеза Ложье Жана, Эдуарду, совсем недавно исполнилось семнадцать, и он помогал родителям делать духи. Посещал ли он лекции в новой школе ремесел? Или, быть может, в выходной день заходил в музей, открывшийся на его улице? Слушателей не регистрировали, поэтому нам это неизвестно. Но лекции пользовались бешеным успехом, и на них стекались представители самых разных сословий. Например, Сади Карно был военным инженером и в 1824 году находился на службе в Париже, когда увидел на лекции по химии демонстрацию парового двигателя. Это устройство привело его в восторг – ведь оно обладало удивительной способностью заменять работу человеческих мускулов механической силой! Книга, которую Сади Карно написал в том же году, “Размышления о движущей силе огня”, заложила основы будущей новой науки – термодинамики. В этом трактате он рассуждал о новообретенном умении человека – превращать тепло в работу, и о новой эре, которую обещает это умение: сжигание угля должно вытеснить тяжелый человеческий труд.

Илл. 17. Посетители осматривают машины, выставленные в нефе церкви Сен-Мартен‑де-Шан. Хотя эта гравюра была выполнена в 1880 году, церковь служила музеем промышленных машин с самого начала XIX века.

Несмотря на всеобщий ажиотаж, вызванный паровым двигателем, Николя Клемана, преподавателя химии в Национальной консерватории, всецело занимал другой, более близкий его сердцу предмет – дистилляция. Клеман был промышленником – управлял сахарорафинадным заводом и винокурней, где спирт делался из картофеля. Он демонстрировал слушателям новый перегонный аппарат, недавно привезенный в Консерваторию Шарлем Дероном (братом и ассистентом Жан-Франсуа Дерона, экспериментировавшего с опиумом). У этого аппарата было новаторское устройство, и патент на него Дерон купил в 1818 году за 1200 франков у изобретателя Жан-Батиста Селье-Блюменталя ³. Клеман на своих занятиях называл этот аппарат перегонной колонной Дерона и обращал внимание на высокую башню, внутри которой пар поднимался медленно и постепенно, причем концентрация возрастала, когда пар доходил до самого верха. Неизвестно, видел ли Эдуард Ложье этот аппарат на лекциях Клемана, однако он начал работать с перегонными аппаратами похожей конструкции.

Занятия в Национальной консерватории отражали тот дух повального увлечения промышленностью, который отныне ощущался в Париже повсюду. Охотно поддались этому увлечению и Laugier Père et Fils. Дела их снова быстро пошли в гору. Жан заведовал главным магазином в Париже, Алексис Луи – фабрикой в Грасе, а Антуан-Франсуа продавал одеколон в другой лавке на той же парижской улице. Четвертый сын, Виктор, открыл еще один магазин во входившем в моду районе по адресу рю д’Ановр, № 21. Единственная дочь Блеза Луиза жила неподалеку, на рю Сен-Дени, она недавно овдовела, потеряв мужа Александра Теодора Фаво. Сын Жана Эдуард сделался уже незаменимым помощником и часами возился в лаборатории на задах дома, разрабатывая новые продукты.

Ложье разместили платное объявление в центральной газете Le Constitutionel. В те времена реклама пребывала еще в зачаточном состоянии, и рекламный материал подавался как новостной репортаж, только печатался на отдельном вкладыше, распространявшемся вместе с самой газетой. Начиналась статья с похвалы французской промышленности: отмечалось, что “к числу наиболее приятных и полезных” промышленных товаров относятся парфюмерные изделия вообще и духи, предлагаемые магазинами Laugier Père et Fils, в частности. “Не проходит и года, чтобы из их лабораторий не выходила очередная новинка; в последние месяцы 1823-го и в начале нынешнего года их уже появилось несколько, и весьма интересных” ⁴. Покупателям предлагались новое масло для волос Huile à la Neige, защищавшее от сырости и позволявшее сохранять форму прически, и новый зубной порошок – Poudre de Laugier Père et Fils, надежно предотвращавший порчу зубов. Но самой волнующей новинкой была названа недавно разработанная косметическая вода, Eau Cosmétique – превосходное средство, помогавшее, по уверениям производителей, сохранить и здоровье, и красоту.

Эта новая Eau Cosmétique изготовлялась в новых перегонных аппаратах, и содержание спирта в ней стало выше, чем можно было получить ранее. Ложье сообщали, что эта вода “более крепкая и вяжущая”, чем выпускавшиеся прежде, и идеально подходит для нанесения на кожу лица после бритья. Особенно же они рекомендовали использовать ее после приема ванны. Регулярное мытье как раз входило в обыкновение среди буржуа, и в рекламном тексте Ложье давались, по существу, указания, как мыться правильно. Авторы предупреждали, что некоторые неверно усвоенные привычки чреваты смертельной опасностью для недостаточно осторожных купальщиков. Например, нельзя принимать ванну с набитым желудком, или когда воздух чересчур влажный, или когда купальщик весь покрыт потом, или когда его гуморы приведены в движение сильной страстью. Но если все совершается правильно, то ванна может стать источником и удовольствия, и здоровья. Ложье отмечали несколько видов целебного воздействия ванны на человеческий организм: она раскрывает поры, высвобождает пути кровообращения, а также “разделяет густые гуморы” и “смягчает горькие sucs [жизненные жидкости]”. Самое же важное: выйдя из ванны, необходимо тонкой губкой нанести на кожу Eau Cosmétique – тем самым “предотвращается потеря излишне многих сил организмом после действия ванны” ⁵.

Искусство парфюмерии вступало в новую эпоху. Пора было, как тогда говорили, “сдобрить обильную практику капелькой теории” ⁶. Младший член семейства, Эдуард, принял этот призыв близко к сердцу. На следующий год он покинул родной дом и уехал учиться на химика.

Париж, рю Сен-Жак, Левый берег, 1825

Эдуарду было девятнадцать, когда он перебрался на Левый берег Сены и обосновался в парижском Латинском квартале. Он вошел в группу молодежи, собравшейся вокруг Луи Жака Тенара – тот был лучшим учеником Фуркруа и Воклена и быстро завоевывал репутацию самого влиятельного специалиста в своей области. К тому времени Тенар уже возглавлял все три важнейшие кафедры химии во Франции: в Коллеж де Франс, в Сорбонне и в Политехнической школе. Он воспользовался к своей выгоде той странной французской системой, что называлась cumul (“совмещением”, то есть “работой по совместительству”) и позволяла научным сотрудникам занимать несколько должностей одновременно. Благодаря этому один человек теоретически мог подмять под себя целую отрасль науки. И Тенар был не единственным, кому удалось это сделать. Био – возглавлявший кафедру физики в Коллеж де Франс, когда ему поручили расследовать падение метеорита в Л’Эгле, – позже завладел еще и аналогичной должностью в Сорбонне. Впрочем, в последние годы его не видели ни в одном из этих учебных заведений, так как он делегировал ведение занятий своим заместителям. Между тем Тенар был в те годы популярен как никогда. Его лекции походили на театральные представления, и на них стекались не только студенты, но и просто любопытствующая публика: многих завораживали взрывы и демонстрация других ярких опытов. Толпа зрителей состояла главным образом из мужчин (хотя изредка приходили и женщины) из самых разных кругов – от учеников аптекарей, только приступавших к изучению химии, до независимых граждан, интересовавшихся на досуге новейшими научными открытиями ⁷.

Илл. 18. Луи Жак Тенар, окруженный своими учениками на лекции по химии в Политехнической школе.

Карл Х, воссевший на трон после поражения и изгнания Наполеона[18], сразу же пожаловал Тенару титул барона ⁸. Конечно, это знаменовало откат к старому режиму с его аристократическими привилегиями, однако здесь удачно отразился и характер отношений, которые складывались у Тенара с группой окружавших его молодых химиков. Он контролировал доступ к ресурсам и раздавал милости и должности, совсем как наделенный властью феодал. Его “двором” была просторная мастерская-лаборатория (atelier de chimie) в Коллеж де Франс, находившаяся напротив большой аудитории, где он читал лекции ⁹. В школе как раз увеличили площадь помещений, отведенных для химии: теперь они занимали все левое крыло здания. Лаборатория предназначалась для планирования и предварительной отработки тех экспериментов, которые Тенар затем демонстрировал в лектории перед публикой. Но, помимо этого, проходившая там совместная работа Тенара с ассистентами служила профессиональным обучением нового типа, и он как наставник лично помогал им оттачивать мастерство.

Под руководством Тенара трудилась обширная сеть подчиненных: ассистентов, препараторов и других помощников. Препараторы – préparateurs – подготавливали материалы, которые он затем использовал во время наглядных опытов. Были еще репетиторы (répétiteurs), после лекции повторявшие со студентами пройденное. Среди них старшим был двадцатипятилетний Луи Ле Каню – крепко сложенный молодой человек, получивший в 1822 году должность chef des travaux chimiques, то есть “ответственного за химические работы”. Лишь ему одному позволялось ассистировать Тенару во время опытов в лектории, и он, можно сказать, дневал и ночевал в химической лаборатории. Там, как он вспоминал позже, Тенар давал своим ученикам уроки танцев с предметами химического оборудования вместо партнерш. А иногда в лаборатории что-то шло не по плану, случались аварии, и требовалось срочно бежать в ближайшую аптеку ¹⁰. Поскольку химия была еще совсем юной наукой, мало у кого из ассистентов имелись университетские степени по специальности. Скорее наоборот: большинство, как и Эдуард Ложье, происходили из семей, которые занимались каким-то ремеслом, имевшим прямое отношение к химии. Ле Каню был сыном фармацевта, как и многие из тех молодых людей, что устремились под крыло Тенара. У других отцы были в той или иной степени профессионально связаны с аптекарским делом: врачи, фабриканты и даже один богатый изготовитель минеральных вод ¹¹. На этом общем фоне сын парфюмера едва ли выделялся из толпы.

Ученики Тенара съехались со всей Европы. Одним из самых усердных студентов был молодой немец Юстус Либих, сын торговца лаками и красками. Еще мальчишкой отец устроил его подмастерьем к аптекарю, но когда семья оказалась не в состоянии платить за ученичество, аптекарь отослал Либиха домой. Юноша продолжил штудировать химию самостоятельно – по старым, опубликованным еще до Лавуазье трактатам: это были, например, “Химический словарь” Пьера Жозефа Макера и “Флогистическая химия” Георга Шталя. Этих знаний оказалось достаточно, чтобы получить правительственный грант и отправиться на учебу в Париж. Либих приехал туда в 1823 году и отважился подступиться к Тенару; позднее он вспоминал, что был стеснительным юношей и сообщил, что “не имеет при себе иных рекомендаций, кроме собственной любви к учению” ¹².

Жан-Батист Дюма приехал в том же году из Швейцарии. Он некоторое время пробыл в подмастерьях у аптекаря на юге Франции, но потом, разочаровавшись, отказался от места и вернулся в Женеву пешком ¹³. Там он погрузился в науку: посещал занятия в университете и самостоятельно читал книги. (Среди особенно любимых был учебник Био – “Курс экспериметальной и математической физики”, “Traité de physique”.) Когда ему довелось повстречаться со знаменитым на весь мир натуралистом Александром фон Гумбольдтом, последний убедил его отправиться в Париж для изучения химии. Он приехал туда в начале 1823 года, а уже в декабре – благодаря везению и доброте незнакомых людей – урвал вожделенное местечко и стал одним из Тенаровых répétiteurs ¹⁴.

В этот круг людей и вступил Эдуард. Хотя ему и не досталось официальной должности ассистента, он все равно стал частью общей системы дополнительного обучения. Под его началом оказалась лаборатория практической химии, “открытая с одобрения университета и удостоенная благорасположения г-на барона Тенара и многих других прославленных профессоров”. Она находилась по адресу рю Сен-Жак, № 41, прямо в том месте, где Парижский университет и Коллеж де Франс обращены друг к другу фасадами. Расписание занятий было составлено так, чтобы сразу же после лекций Тенара студенты устремлялись в лабораторию и имели возможность лично запустить те процессы, описание которых они только выслушали. В газетах сообщали, что за три года лекции Тенара сделались чрезвычайно популярными, и в Париж съехалось множество студентов, как французов, так и иностранцев, желавших изучать химию ¹⁵. Эдуард уже не справлялся с работой в одиночку, и ему пришлось нанять помощника – Антона Крамера. Крамеру в ту пору было лет двадцать с небольшим. Он родился в Милане, но предки его были немцами. Он успел поучиться в Германии и Женеве, а потом перебрался в Париж, где поступил в Коллеж де Франс и посещал занятия Тенара.

Эдуард обучал своих студентов, которые чаще всего готовились стать медиками или фабрикантами, практическим навыкам вроде возгонки или очистки, а также всевозможным способам выявлять разные вещества. Некоторые его методы даже обрели определенную известность, и в 1828 году он вместе с Крамером опубликовал работу под названием “Синоптические таблицы, или Краткое описание химических свойств солеобразующих оснований”. Там приводился список тестов, дающих возможность выявить основания, которые при соединении с кислотой позволяют получить соли ¹⁶. Хотя термин “солеобразующие основания” и может показаться невразумительным или заумным, он обозначал целую группу веществ – алкалоидов, включая опиум, никотин, кофеин и другие молекулы, – которые оказывали на человеческий организм вполне предсказуемое воздействие. Разработанные Эдуардом методы получения летучих щелочей получили широкое распространение и даже удостоились особой похвалы в вышедшем в 1830 году учебнике Ансельма Пайена – химика, когда-то учившегося у Воклена ¹⁷. К тому времени Эдуард уже осмелел и опубликовал новую систему химических обозначений, в которой предлагались упрощенные названия кислот, щелочей и образуемых ими солей ¹⁸.

Кроме того, наряду с другими студентами и ассистентами Тенара, Эдуард участвовал в подготовке статей для нового журнала – Bulletin universel des sciences et de l’industrie (“Всеобщий бюллетень наук и промышленности”). Их задача заключалась в том, чтобы внимательно просматривать содержимое научных журналов и писать коротенькие резюме с тезисами наиболее интересных материалов. Эдуард проявил особый интерес к взаимосвязи между органической и неорганической химией. Химикам по-прежнему не удавалось объяснить растительное царство с той же ясностью и точностью, каких удалось достичь при изучении минерального царства. Но Эдуарда притягивало наблюдавшееся между ними сходство, и в своих сводках он отмечал, какие свойства обнаруживали тела “органического происхождения”, вроде индиго, в сравнении с “простыми телами” ¹⁹. Проводил Эдуард и самостоятельные изыскания. Одну из работ, написанных в соавторстве с Крамером, – “О влиянии органических веществ на химические свойства минеральных солей”, – он представил на рассмотрение Академии наук. Комитет, состоявших из двух человек, написал рецензию на эту работу для остальных членов Академии и похвально отозвался о ее содержании. Главный вывод, отметили они, состоит в том, что при использовании органических веществ надлежит проявлять чрезвычайную осторожность, так как их “исключительные” и “чрезвычайные” свойства с большим трудом поддаются обобщениям ²⁰. Иными словами, химия была еще слишком далека от покорения живого мира растений и животных.

Париж, рю Бур-Л’Аббе, 1828

В 1828 году улица Бур-Л’Аббе смотрелась как никогда современно: крытый проход, сооруженный из стекла и кованых чугунных решеток, соединил ее с соседней улицей – рю Сен-Дени. В том же году в Париже запустили первый автобусный маршрут, и конные экипажи, способные вместить до восемнадцати пассажиров, проезжали прямо мимо парфюмерного магазина ²¹.

Но над магазином Laugier Père et Fils уже сгущались тучи, и самой грозной из них было недавнее усиление конкуренции со стороны Англии, которая заметно обгоняла Францию в промышленном развитии. Успех Ложье всегда зависел от экспортной деятельности, и товары их магазина славились далеко за пределами Франции. Так, живший в далеком Штутгарте немецкий писатель Вильгельм Гауф в выпущенной в 1826 году новелле “Досужие часы у окна” (Freie Stunden am Fenster) упомянул именно их заведение – как пример лавки с богатым ассортиментом косметических товаров ²². Больше ста лет Франция сохраняла за собой неоспоримое первенство в Европе как главная страна, производившая и экспортировавшая ароматизированное мыло, порошки и помады. Но со временем эта давняя история, столь тесно связанная с абсолютной монархией и надушенным Версальским двором, обнаружила и свою слабую сторону. Ароматизированная пудра и помада для волос, густые, мучнистые пасты, содержавшие свинец и мышьяк, тяжелые, долго не выветривавшиеся ароматы, – все это уже окончательно устарело. Теперь потребители тянулись к чему-то более свежему и натуральному. А потому начали поглядывать в сторону Англии.

Один лондонский цирюльник, Эндрю Пирс, стал делать нежное, прозрачное мыло из глицерина, с ароматами “английского сада”, и его покупали все охотнее. Что тревожнее всего, особенно рос спрос на него среди американцев, а ведь Америка представляла собой огромный рынок, еще только ожидавший освоения. Даже в самой Франции наблюдалось вторжение английского мыла. В 1828 году о себе заявил новый парфюмер – Пьер-Франсуа-Паскаль Герлен, открывший магазин на рю Риволи ²³. Он родился во Франции, но в девятнадцать лет уехал в Англию изучать химию и мыловарение. Завершив там курс обучения, он вернулся на родину и пообещал порадовать покупателей новейшими достижениями науки и техники.

Но Laugier Père et Fils нельзя было так просто заткнуть за пояс. Срочно потребовалась помощь химика – и Эдуард охотно засучил рукава. Немного поэкспериментировав, он разработал безупречный метод: нужно было в равных пропорциях поместить в аламбик жировое мыло и спирт, нагреть эту смесь на медленном огне, собрать улетучившийся продукт, затем вновь сгустить его, превратив в жидкость, и разлить по формам. Через три недели (столько уходило на высушивание) получался кусок прозрачного мыла, ничуть не уступавший по качеству модной продукции Эндрю Пирса ²⁴. Оно было таким же приятным на ощупь и обладало даже более тонким и нежным ароматом. Вскоре Ложье уже экспортировали свою новинку в Англию, а в рекламе сообщали, что их парфюмерный дом “заговорил по-английски” ²⁵. В прессе прославляли это достижение как победу над Англией, а один журналист, писавший о Ложье, отмечал, что раньше косметические средства часто вредили коже, но теперь, благодаря усовершенствованным методам производства, уже не представляют никакой опасности. “С тех пор, как произошла революция, – заявлял газетчик, – парфюмерное дело решительно шагнуло вперед. И благодарить за это следует химию” ²⁶.

Итак, один кризис был преодолен, но уже надвигался следующий. На этот раз под угрозой оказался другой фирменный продукт из Граса – флёрдоранжевая вода – ароматная жидкость, которая, подобно розовой воде, часто употреблялась не только наружно, но и в качестве кулинарного ингредиента. Проблема обозначилась в 1829 году, когда медицинская комиссия из Гааги выпустила публичное извещение, в котором утверждалось, что “вода из апельсиновых цветов, особенно поступающая из Франции, вредна и опасна, так как среди ее ингредиентов имеется свинец” ²⁷. Фактически французов обвинили в том, что те намеренно добавляют свинец в качестве консерванта, несмотря на его вредное воздействие на здоровье человека. Этот листок широко распространялся в Нидерландах, и вскоре спрос на французские парфюмерные товары резко упал.

Фирма Laugier Père et Fils в больших объемах экспортировала флёрдоранжевую воду, производимую из сырья, которое изготовлялось и хранилось у них на складе в Грасе. Потому они с грустью наблюдали за тем, как поток заказов иссякает, хотя были абсолютно уверены в том, что сами никогда не добавляли в свою воду ничего постороннего, не говоря уж о свинце. Мать Эдуарда снова позвала его на помощь, и он, протестировав все запасы флёрдоранжевой воды в семейном магазине, выяснил, что в ней не содержится ничего вредного. Тогда он обратился в парижский Conseil de Salubrité, Совет по охране здоровья, и, получив от него разрешение, подверг такой же проверке флёрдоранжевую воду, которой торговали многочисленные аптекари, парфюмеры, фармацевты и бакалейщики. К его изумлению, во многих образцах воды действительно обнаружилось высокое содержание свинца. Осознав масштаб кризиса, Совет по охране здоровья заметил, что “речь идет не только об охране общественного здоровья, но и о ущербе, нанесенном репутации и благосостоянию всего Юга страны” ²⁸. Тогда к проверке присоединились два члена совета, химики Пьер Жозеф Пеллетье и Антуан Лабаррак, и сообща проинспектировали продукцию всех продавцов, каких только смогли найти. И мало-помалу тайна открылась: те продавцы, чья вода оказалась безупречно чистой, всегда привозили ее из Граса в специальных стеклянных бутылках, называвшихся sacoches (буквально – “сумки”, “мешки”). Другие же перевозили воду в медных сосудах, называвшихся estagnons (“жестяные бидоны”). И эти-то сосуды, как выяснили расследователи, или покрывались изнутри, или запаивались свинцом. Сделав нужные заключения, Пеллетье дал рекомендациями, призванные устранить проблему, и особенно отметил в своем донесении совету, что важный вклад в решение задачи внес “этот молодой химик” Эдуард Ложье ²⁹.

В том же году Эдуарда попросили поучаствовать в составлении новой энциклопедии, посвященной технике и науке. Идея состояла в том, чтобы модернизировать старую “Энциклопедию”, выпускавшуюся под редакцией Дидро в XVIII веке, дополнив ее сведениями обо всех технических новинках, появившихся за последние десятилетия: паровых двигателях, парашютах, воздушных шарах и так далее. Дидро дал своей работе подзаголовок “Толковый словарь наук, искусств и ремесел”, или “Технический словарь”. Теперь пришла пора отредактировать многотомную энциклопедию, и для этой цели было создано “общество знатоков и ремесленников”, в которое приглашались лучшие умы из числа французских ученых ³⁰.

Решение выпустить исправленное и дополненное издание энциклопедии было продиктовано тревогой. Французы боялись, что англичане опередят их в набиравшей обороты гонке индустриализации, ведь они уже давно с досадой наблюдали за успехами соперника. По общему мнению, британские химики были ужасно отсталыми. Взять хотя бы самых знаменитых среди них – Гемфри Дэви и Майкла Фарадея – экспериментаторов, которые почти не получили никакого официального образования и были едва способны поддержать теоретическую дискуссию. Но пока Франция была погружена в революцию и Наполеоновские войны, Англия продвигалась вперед семимильными шагами. Лишь за последние пять лет британские инженеры изобрели электромагниты, цемент и доменные печи, позволявшие производить чугун и сталь высокого качества. Повсеместно применялись паровые двигатели: они выкачивали воду из шахт, приводили в действие станки на ткацких фабриках и толкали локомотивы с вагонами, которые теперь разъезжали по всей Англии. Производительность промышленных предприятий в Британии существенно выросла, и редакторы “Технического словаря”, сидевшие по ту сторону Ла-Манша, отмечали, что “нигде изучение наук не продвинулось так же далеко, как во Франции; однако они остаются уделом столь немногих людей, что полезность их по-прежнему весьма ограниченна, и потому они приносят стране больше славы, нежели прибыли” ³¹.

К публикации приступили в 1822 году: предполагалось выпускать тома постепенно, в течение нескольких лет, как это было и с первым изданием “Энциклопедии”. К 1829 году очередь дошла до 15-го тома – от “O” до “P”, и в него-то и вошел материал, написанный Ложье: 22-страничная статья под заголовком “Parfumeur” ³². Он описывал парфюмерное дело как область, с одной стороны, вобравшую в себя накопленный с глубокой древности опыт и традиционные методы, а с другой – граничившую с быстро менявшимся миром химической промышленности.

Парфюмерный мир Ложье разделял на две половины: Грас и Париж. Грас как центр производства духов с самых давних пор сохранял за собой прочное положение. По словам Ложье, это была “родина ароматических растений”, холмистая местность, рождавшая цветы в таком изобилии, что часто они росли сами по себе, без какого-либо ухода. Он перечислял различные методы переработки: настаивание, анфлёраж, дистилляцию, – и подчеркивал, что за многие годы они почти не изменились. Далее он задерживал внимание на том, как в мастерской семьи Ложье в Грасе изготавливали розовую эссенцию, отмечая, какой колоссальный объем труда требовался, чтобы превратить сотни фунтов розовых лепестков всего в несколько унций эфирного масла. Он признавал, что парфюмерное дело остается областью ручного труда, почти не поддающейся индустриализации. “Кажется, оно не стремится извлекать выгоду из тех открытий, которыми физические науки, день ото дня продвигаясь вперед, обогащают промышленность” ³³.

По словам Эдуарда, в Париже, напротив, дела не стояли на месте. Там парфюмеры составляли каталоги различных ароматов, и он готов был поделиться их секретами. Так, Эдуард приводил подробные рецепты приготовления как классических духов, так и некоторых новинок – вроде Герленовой Eau Miel d’Angleterre (“медовой английской воды”, которая, впрочем, не содержала меда, а лишь воспроизводила его гладкий, сумрачный сладкий аромат при помощи смеси бензоиновой смолы, ванили, мускуса, розы, жасмина и апельсинового цвета). Он описывал, как приготавливают “eaux d’odeurs”, “душистые воды”, которые обычно содержат 24 процента эфирного масла, и “extraits d’odeurs”, “душистые экстракты”, содержащие их не менее 28 процентов. Делился он и некоторыми семейными рецептами, в том числе фирменной Eau Laugier, а также Eau Anti-pestilentielle (буквально “противочумной воды”), которую рекомендовал использовать для устранения любых неприятных запахов, остающихся после чистки отбеливающими средствами ³⁴. В статье также перечислялись изделия, какие можно было увидеть в парфюмерном магазине с широким ассортиментом товаров: кремы для лица, румяна, белила, саше с сухими духами, распылители, средства для полоскания рта, зубные порошки и даже средства для исцеления от зубной боли, в том числе серный эфир – сильное обезболивающее и наркотическое вещество.

“Технический словарь” хорошо раскупался и внес заметный вклад в расширение промышленного опыта во Франции. Но вскоре Эдуард обрел еще более широкий круг читателей: его работа была переиздана в серии прославленных “Учебников Роре”, которые можно было найти в домашних библиотеках тысяч французских семей. Эта серия была детищем Николя Роре – парижского издателя, который сначала выпускал энциклопедии по естественной истории, а потом заметил, что по-настоящему хорошо раскупаются популярные тонкие книжки с расхожими советами и доходчивыми инструкциями. В итоге он выпустил более 300 таких самоучителей и руководств, охватывавших самые разные темы: пчеловодство, борьба с пожарами, паровые двигатели, вред онанизма и многое другое.

Под началом Роре трудился целый коллектив авторов, на которых он всегда мог рассчитывать, и среди них особенно выделялась женщина, писавшая под литературным псевдонимом “мадам Сельнар”. Со временем ее имя стало синонимом хорошего вкуса и стиля, хотя сама особа, скрывавшаяся под ним, в реальной жизни была невзрачной книжницей, и звали ее Элизабет Канар. Она была поздним ребенком провинциального преподавателя математики, который постарался передать ей всю свою любовь к науке и истории, так как уже в раннем детстве дочь изумляла его “чрезвычайно рано пробудившимся разумом” ³⁵. К тринадцати годам она прочитала все тома монументальной “Естественной истории” графа де Бюффона[19], а вскоре начала посещать уроки вместе с мальчиками, что в ту эпоху было для девочек большой редкостью. Ее счастливое детство проходило на берегах реки Алье в центральной Франции, но идиллия внезапно закончилась, когда Элизабет исполнилось восемнадцать. В 1814 году ее отец перевез всю семью в Париж, вдохновившись идеями Шапталя и решив вложить все накопления в сахарный завод. Но с падением режима Наполеона завод разорился. Обрушилось на семью и другое несчастье – тяжелая болезнь, которая унесла жизнь матери Элизабет, а саму ее навсегда поразила глухотой.

О Париже наверняка с замиранием сердца мечтали многие молодые женщины, но Элизабет, хоть ее и занесла туда судьба, едва ли получала большую радость от столичной жизни. Финансовая нужда, отсутствие полезных связей и в придачу глухота, не позволявшая участвовать в светском общении, где многое держалось на умении блистать остроумием, – все это обрекало ее на одиночество, и вечерами она просто сидела у себя в комнате и писала. Первые плоды ее стараний – любовные романы – отличались “больше живостью, чем отточенностью стиля”, но она продолжала сочинять, расширяя круг затрагиваемых тем. Со временем Элизабет обратилась к серьезной публицистике: писала, например, о том, как влияет использование машин на численность занятой на производстве рабочей силы ³⁶. Ее заметки попались на глаза Николя Роре, и он поручил ей написать книжку по “домоводству”. За плечами у Элизабет имелся скромный опыт жизни в сельской местности, так что справиться с этой задачей оказалось нетрудно. Ее руководство содержало полезные советы, касавшиеся кулинарии, садоводства и консервирования, а также изготовления вина, пива, абсента, малаги и кваса. Всего по заказу Роре Элизабет написала двадцать книг. Второе и третье по счету руководства также были посвящены приземленным темам: выращиванию домашних животных и заготавливанию мяса впрок. Но вскоре она обратилась к предметам более отвлеченным, даже, можно сказать, утонченным: “Как быть приятным собеседником”, “Как вышколить прислугу”, “Искусственные цветы” и “Комнатные игры”.

В 1833 году, когда вышел “Трактат об элегантности” мадам Сельнар, за ней окончательно закрепилась репутация главной во Франции законодательницы мод и стиля. Это сочинение было переработкой другой ее книжки, выходившей раньше, – “Руководства для дам”, задачей которого было “воскресить искусство туалета (la toilette)”. Снова вернулась мода на ванны. Мадам Сельнар рекомендовала раз в неделю проводить в ванне с прохладной водой не менее полутора часов, причем в халате. Она давала четкие указания, как очищать от грязи разные части тела, закрывая глаза, если того требовала скромность. Предлагала современные советы по уходу за волосами: главное, всеми силами избегать мытья волос. Чистить их следует основательным вычесыванием, сначала широкозубым гребнем из слоновой кости, затем тонкозубым, и наконец, квадратной щеткой с щетиной или из тончайшего конского волоса, или из корней рисового куста. Далее мадам Сельнар переходила к смежным темам: уходу за кожей, чистке зубов и косметическим процедурам, при каждом удобном случае обращая внимание на необходимость постоянно пользоваться изысканными ароматами – то смазывать одеколоном кожу за ушами, то душить волосы. (Зимой она рекомендовала использовать Huile d’Antique, а летом – помады; наиболее желательными ароматами назывались гелиотроп, роза и нарцисс.) Крайне отрицательно мадам Сельнар отзывалась об “амброзиальных ароматах” (если прибегнуть к терминологии Линнея): речь шла о сильных животных запахах – мускусе и серой амбре. “Многие бегут от надушившейся мускусом и амброй дамы, как от чумной”, – предупреждала она и советовала читательницам употреблять чистые, бальзамические ароматы ириса, фиалки и розы ³⁷.

Главное изменение, которое мадам Сельнар внесла в переработанное издание своего “Руководства для дам”, состояло в “заимствовании” (как она сама выразилась) материала из недавно вышедшей энциклопедической статьи Эдуарда Ложье о парфюмерном деле. Она слово в слово переписала некоторые из рецептов, которые он там приводил, и весьма близко к тексту пересказала то, что он сообщал о производстве различных изделий – от миндального мыла до ванильных пастилок. Рассказывая о духах, она ограничилась лишь самыми незатейливыми ароматами: Eau de Miel и esprit de mélisse. Впрочем, она добавляла, что есть и множество более классических ароматов, например, такие экстракты: fleurs de pêchers, de bouquet, de l’eau de mille fleurs, de mousseline. Но их производство требовало столь трудоемкого изготовления множества различных эфирных масел, так что “гораздо проще приобрести их уже готовыми в магазине Ложье на улице Бур-Л’Аббе” ³⁸.

Настоящим вдохновителем мадам Сельнар Эдуард сделался в следующем году, когда она решила написать очередную книжку, на сей раз целиком посвященную искусству парфюмерии. Ранее Роре уже выпускал подобное руководство. Собственно, это была одна из первых книжек его серии, когда он только приступал к их выпуску в 1825 году. То первое руководство написала радикальная феминистка Мари Арманда Жанна д’Юмьер Гакон-Дюфур, призывавшая женщин самостоятельно заниматься изготовлением духов. Она предостерегала читательниц от шарлатанов, пытавшихся всучить им свои сомнительные отвары, и от химиков, вливавших в свои настойки всякую отраву. Но к тому времени, когда за перо взялась мадам Сельнар, многое успело измениться, и ей захотелось по-новому рассказать о взаимоотношениях искусства парфюмерии и химической науки. Вмешательство химиков в еще только зарождавшееся парфюмерное дело в XVIII веке оставило недобрую память в общественном сознании: многим в первую очередь приходили на ум алхимические зелья – ядовитые и парализующие чувства. Вся эта отрасль настолько обросла шарлатанством всех мастей, что у многих вдумчивых женщин сформировались стойкие предубеждения против духов вообще и они даже гордились своим полным отказом от них. Однако подобные страхи и предрассудки следует отбросить, ведь уже забрезжила новая эпоха, уверяла мадам Сельнар. Теперь есть люди, сведущие в новой химии и потому способные заложить разумную основу для искусства парфюмерии. “Но когда видишь, как парфюмер начисто отвергает все то множество рецептов, к которым ранее сводились его познания, и обращается за целебными и полезными веществами к помощи химии; когда видишь, как он изучает исходные материалы, сочетает их между собой согласно разумным принципам, оставляет в стороне всякую таинственность, которая навязывается лишь невеждам, – тогда уже ни под каким предлогом нельзя питать неприязнь к этому привлекательному ремеслу, которое становится все более почтенным и все более прибыльным” ³⁹.

Кто же был этот образцовый парфюмер, изучавший исходные материалы? Мадам Сельнар и не скрывала, что имеет в виду Эдуарда Ложье, и напрямую заимствовала многие отрывки из его статьи, написанной для “Технического словаря”. Ее “заимствования” были настолько обильными и дословными, что сегодня это безусловно назвали бы плагиатом, – хотя по меркам того времени такой прием выглядел вполне приемлемой формой лести. Более того, вскоре из самой Сельнар принялись “заимствовать” уже другие авторы. В 1847 году химик Кэмпбелл Морфит, работавший в Филадельфии, выпустил книгу “Духи: их изготовление и употребление”, и открыто признал, что за основу взял французский текст Сельнар ⁴⁰. Французы, замечал Морфит, отлично разбираются в парфюмерии, и потому он не видел лучшего способа просветить американских парфюмеров, аптекарей и мыловаров, чем познакомить их с заокеанскими достижениями в этой отрасли. Таким образом, профессиональные рекомендации Эдуарда нашли благодарного читателя и на чужом континенте, где им внимали как последнему слову в области парфюмерной науки.

Париж, Кур-Вьоле, 1828

Служебное положение Эдуарда поменялось. Он был теперь, как его именовали в Journal de Commerce, “видным профессором, г-ном Эдуардом Ложье”, и преподавал в новом учебном заведении – Торгово-промышленном лицее (Lycée Commercial et Industriel) ⁴¹. Это училище сообща основали предприниматель Антуан Вален-Понсар и философ Жозеф Моран, желавшие, чтобы в стране, “вся мощь которой заключена в ее промышленном сословии”, наконец появилась школа практического обучения ⁴². Преподавались там экономическая теория, методы учета и различные технические ремесла, и, что весьма важно, занятия велись и в дневные, и в утренние часы, с тем чтобы люди, уже работавшие на производстве, имели возможность посещать лицей в удобное время.

На химическую кафедру пригласили Эдуарда Ложье и Шарля де Фильера. По понедельникам, средам и пятницам в три часа дня Эдуард читал лекции по естественной истории и прикладной химии, а по вторникам, четвергам и субботам Шарль вел курс химических манипуляций ⁴³. Место для своей школы руководство определило не сразу. Вначале, в 1827 году, сообщалось, что она откроется в здании на улице де Бак ⁴⁴. Но в 1828 году, когда было объявлено о начале занятий, адрес поменялся: школу перенесли на другой (правый) берег реки, в Кур-Вьоле в окрестностях Фобур-Пуассоньер. В объявлении Эдуард Ложье рекомендовался как “преподаватель химии, ученик г-на Тенара” ⁴⁵.

Открытие училища для “промышленного сословия”, то есть рабочего класса, было отличной идеей, идеально отвечавшей требованиям времени. О чем-то подобном мечтал и Юстус Либих, когда вернулся на родину после работы в лаборатории Тенара. Он устроился преподавателем химии в Гисенский университет и предложил создать там специальную лабораторию, где велась бы практическая, ориентированная на промышленность подготовка. Однако университетский ученый совет не проявил к его инициативе ни малейшего интереса и даже, напротив, с явным раздражением ответил, что их заведение “готовит будущих государственных служащих, а не каких-нибудь аптекарей, мыловаров, пивоваров, красильщиков и возгонщиков уксуса” ⁴⁶. И все же Либих воплотил свою идею в жизнь: основал в 1826 году частное училище и, чтобы привлечь будущих студентов, рекламировал его в фармацевтической прессе ⁴⁷. Поскольку оно никак не было привязано к университетским программам, Либих принимал студентов из самых разных слоев общества, включая ремесленников, которые в любом случае не допускались в университетские стены, так как не имели гимназической подготовки.

Еще один из учеников Тенара, Жан-Батист Дюма, тоже создал школу. До этого он уже читал курс химии в Атенеуме при Пале-Рояле, но эти лекции были адресованы широкой публике и не являлись частью серьезной академической программы. Дюма было около двадцати пяти лет, но выглядел он намного моложе: у него было почти детское круглое лицо с ангельскими локонами, и публика налюбоваться на него не могла ⁴⁸. Однажды вечером среди слушателей оказался Альфонс Лавалле, богатый владелец газеты Le Globe. Он тоже остался в полном восторге от обаятельного молодого лектора, и потом подошел к нему с предложением: профинансировать любое его начинание. Дюма ответил, что хотел бы открыть школу, где будут преподаваться основы практической химии растущему классу коммерсантов и промышленников. Словом, речь шла о ремесленном училище в точности такого типа, как то, в котором уже преподавал Эдуард Ложье, – только на новое заведение собирался раскошелиться очарованный меценат.

Илл. 19. Внутренний двор Центральной школы ремесел и мануфактур, разместившейся в Отель де Жюинье, бывшем дворянском особняке.

Лавалле был не единственным щедрым покровителем, встретившимся на пути Дюма: к тому времени тот уже успел жениться на дочери состоятельного и влиятельного ученого Александра Броньяра. Вначале он подружился с его сыном Адольфом – в 1824 году они вместе редактировали один научный журнал. А спустя два года он женился на сестре Адольфа Эрминии и вскоре имел случай оказать одну важную услугу своему тестю. Александр Броньяр, помимо прочего, управлял Севрской фарфоровой мануфактурой. Король Карл Х, взошедший на французский трон в 1824 году, обратился к Броньяру за разъяснением после неприятного происшествия у него в Тюильри во время последнего званого бала. Когда слуги зажгли свечи в зале, вдруг повалил едкий дым, и гости, кашляя и потирая глаза, бросились бежать прочь. Броньяр переадресовал вопрос о возможных причинах этого инцидента Дюма, и тот высказал догадку, что при отбеливании свечей могла быть использована хлорная известь, а потому, когда их зажгли, при горении образовался хлороводород – токсичный газ, вызывающий воспаление глаз, дыхательных путей и отеки. Тесть был очень доволен зятем, так изящно решившим королевскую задачку, и репутация Дюма-вундеркинда подтвердилась в очередной раз ⁴⁹.

Созданная Дюма новая Центральная школа ремесел и мануфактур (École Centrale des Arts et Manufactures) распахнула свои двери 3 ноября 1829 года. Это произошло более чем через год после открытия училища Эдуарда Ложье, но новая школа совершенно затмила своим масштабом скромное заведение в Кур-Вьоле. Лавалле раздобыл для Дюма самый настоящий дворец. Он носил имя Отель де Жюинье и был некогда одним из самых роскошных частных особняков в Париже. (Сегодня он доступен для посещения – в нем размещается музей Пикассо.) Площадь новой школы была огромна – около 6 тысяч квадратных метров. От величавого вестибюля наверх вела украшенная резьбой мраморная лестница, а окна многочисленных помещений выходили в уютный внутренний двор. С лихвой хватило денег и на оснащение трех лабораторий: двух – для подготовки опытов, которые демонстрировались на занятиях, и еще одной, более просторной – для “промышленной химии” ⁵⁰.

Дюма читал курс химии. Его шурин Адольф преподавал естествознание ⁵¹. Они пригласили еще двух своих друзей вести математику и физику, и сообща молодые люди написали манифест, призывавший положить конец “промышленному превосходству Англии” ⁵². Дюма пригласил на работу в школу даже собственного ассистента – худого и серьезного двадцатитрехлетнего Огюста Лорана, который только что окончил прославленную Горную школу Парижа. Лоран влюбился в химию, когда объезжал шахты Германии, собирая материал для дипломной работы. Вернувшись во Францию, он защитился, получил степень, но потом забросил карьеру горного инженера и, устроившись к Дюма ассистентом, работал практически даром. Теперь они оба постоянно сновали между тремя лабораториями новой школы, потому что дело приняло нешуточный оборот: в школу записалось гораздо больше народу, чем изначально ожидалось. Только в первый год занятия посещали 140 студентов, причем многие из них возрастом были старше преподавателей ⁵³. А со временем число учащихся неуклонно росло.

Успех Центральной школы ремесел и мануфактур намного превзошел успехи Торгово-промышленного лицея, и студенты последнего даже начали переходить в первый. А поскольку Париж явно не нуждался в двух ремесленных училищах разом, лицею пришлось закрыться. Шарль де Фильер уехал в Руан и открыл учебное заведение подобного рода там. Эдуард же вернулся в родительский дом.