Тут они все попросту расцеловались. Память об этом счастливом воодушевлении сохранилась потом в анналах Академии под названием «Поцелуй Лалуэта»[29].

Те, кто там оказались, сожалели лишь о том, что не присутствуют в гораздо большем количестве, чтобы их радость стала возможно более полной. Как говорится, чем больше дураков, тем смешнее.

И они смеялись.

Смеялись и целовались – все шестеро.

Ибо в ту минуту их было только шестеро. Объяснялось это тем, что в последнее время заседания проходили так тоскливо, что на них старалось присутствовать как можно меньше народу.

Но это заседание стало незабвенным.

Все шестеро решили немедленно нанести визит этому г-ну Жюлю-Луи-Гаспару Лалуэту, литератору. Они спешили не только поближе познакомиться с ним, но, предприняв эту не предусмотренную никакими правилами вылазку, окончательно связать его с судьбой Академии. Попросту говоря, они хотели «взять с него слово».

Они подождали, пока г-н Ипполит Патар немного придет в себя, и все вместе спустились к привратнику, чтобы послать того за двумя экипажами.

Сначала они подумывали даже, не отправиться ли им на улицу Лафит пешком, поскольку считали, что им будет полезно «глотнуть воздуху» – и, действительно, они давно уже не дышали с таким наслаждением – однако потом сообразили, что уличные зеваки могут узнать г-на канцлера и г-на директора (кстати, это были уже не те г-н канцлер и г-н директор, которых мы описали ранее, так как Президиум Академии обновлялся каждые три месяца), а также г-на непременного секретаря. И они решили не подвергать себя риску, чтобы из-за чьей-нибудь непристойной выходки не пострадало академическое достоинство.

К тому же, говоря откровенно, они просто спешили посмотреть на своего нового коллегу. Если вы думаете, что в обоих экипажах речь шла только о нем, то вы не ошиблись. В первом говорили: «Да кто же он такой, в конце концов, этот господин Лалуэт, литератор? Это имя что-то мне напоминает. Кажется, он что-то опубликовал совсем недавно. Во всяком случае, его фамилия мелькала в газетах».

А вот что говорили во втором:

«Вы обратили внимание, что он сопроводил свою подпись этим любопытным примечанием: отмеченный Академией? Весьма остроумный человек. Ясно дает понять, что он – уже один из нас».

Таким образом, они перебрасывались словами и даже шутили, как всегда бывает, когда жизнь прекрасна.

Один лишь г-н Ипполит Патар безмолвствовал, ибо его сокровенная радость была ему слишком дорога, чтобы тратить ее в напрасной болтовне.

Он вовсе не задавался вопросом: кто такой этот Гаспар Лалуэт и что опубликовал. Все это ему было глубоко безразлично. Г-н Лалуэт был г-н Лалуэт, то есть сороковой, и уже в силу этого он наделял его бесспорной гениальностью.

Таким порядком они и прибыли на улицу Лафит. Экипажи уехали. Г-н Ипполит Патар убедился, что они находятся как раз напротив дома 32-бис и, сопровождаемый коллегами, решительно в него вошел.

Это было то, что в газетных объявлениях именуется «прекрасные жилые помещения».

Привратница у дверей спросила господ, куда те направляются.

– К господину Лалуэту, с вашего позволения, – ответил за всех г-н непременный секретарь.

– А он, должно быть, в своей лавке, сударь.

Все шестеро переглянулись. «В своей лавке»? Г-н Лалуэт, литератор?.. Славная женщина, наверное, просто ошиблась. Г-н непременный секретарь решился уточнить:

– Мы хотели бы повидать господина Лалуэта, литератора. Отмеченного Академией.

– Так это он и есть, сударь. Я же говорю, он в лавке. Вход с улицы.

Все шестеро откланялись, весьма удивленные и изрядно разочарованные. Вновь оказавшись на улице, они, действительно, обнаружили антикварную лавку, над которой прочитали надпись: «Гаспар Лалуэт».

– Это наверняка здесь.

Они заглянули в витрины, стекла которых позволяли рассмотреть всевозможную старинную рухлядь и ветхие картины с уже неразличимыми красками.

– Похоже, что он и впрямь все это здесь продает, – сказал, поджав губы, г-н директор.

– Но это же невозможно! Этот господин написал на своей визитной карточке «литератор»!

Но г-н непременный секретарь ответил на это весьма надменно:

– Господа, попрошу не капризничать.

И смело распахнул дверь лавки. Остальные последовали за ним неохотно, но перечить не осмелились, так как г-н непременный секретарь обжег их испепеляющим взором.

Из полумрака к ним приблизилась некая дама, чью шею обвивала красивая толстенькая цепочка массивного золота.

Когда-то, в определенном возрасте, она была, видимо, очень хороша собой. Да и сейчас еще восхитительные седые волосы придавали ей весьма величественный вид. Она спросила господ, что им угодно. Г-н непременный секретарь отвесил глубокий поклон и ответствовал, что им угодно видеть г-на Лалуэта, литератора, отмеченного Академией. После чего г-н непременный секретарь вдруг скомандовал, словно какой-нибудь капрал на учениях:

– Доложите: из Академии!

И бросил на своих людей свирепый взгляд, выдающий непреклонное намерение немедля сдать их всех в полицейский участок, если с этой стороны будет допущен хоть один неверный шаг.

Дама испустила легкий вскрик, прижав руку к пышной груди и, казалось, спрашивая самое себя, не готова ли она лишиться чувств. После чего стремительно скрылась в полумраке.

– Без сомнения, – сказал г-н Патар, – это госпожа Лалуэт. Что ж, она весьма недурна.

Почти тотчас же дама вернулась, ведя за собой симпатичного полноватого господина, брюшко которого обрамляла красивая толстенькая цепочка массивного золота.

Господин этот был покрыт мраморной бледностью. Он приблизился к посетителям трепеща, не в силах вымолвить ни слова.

Но г-н Патар был начеку и мгновенно привел его в чувство.

– Сударь, обратился он к нему, – это вы Гаспар Лалуэт, отмеченный Академией литератор, выставивший свою кандидатуру на кресло монсеньора д’Абвиля? Если это вы, сударь (тут г-н Лалуэт, не в силах преодолеть удушавшее его волнение, кивнул, подтверждая, что да, это он), если это вы, сударь, то позвольте господину директору, господину канцлеру, моим коллегам и мне, Ипполиту Патару, непременному секретарю Академии, горячо поздравить вас. Благодаря вам будет еще раз доказано всем и каждому, что во Франции всегда найдется храбрый и здравомыслящий человек, который собственным примером посрамит глупую толпу.

И г-н непременный секретарь торжественно и многозначительно пожал руку г-ну Лалуэту.

– Ну, ответь же, Гаспар! – воскликнула седовласая дама.

Г-н Гаспар Лалуэт посмотрел на свою жену, потом на господ академиков, потом опять на свою жену, потом на г-на Ипполита Патара, и увидел столько поощрения на добром и честном лице этого последнего, что почувствовал себя достаточно ободренным.

– Сударь, – наконец вымолвил он, – это слишком большая честь для меня… Позвольте представить вам мою законную супругу.

При этих словах – «мою законную супругу» – по устам г-на директора и г-на канцлера заскользили было рассеянные улыбки, но страшный взгляд г-на непременного секретаря оборвал их неуместное появление и напомнил обо всей серьезности момента.

Г-жа Лалуэт поклонилась в свою очередь.

– Эти господа наверняка хотят с тобой побеседовать. Вам будет лучше пройти в подсобное помещение. – И она повела их куда-то вглубь, за пределы лавки.

Это выражение – «подсобное помещение» – слегка покоробило даже г-на Ипполита Патара, но и он, и прочие академики были приятно удивлены, обнаружив, что попали в настоящий маленький музей, устроенный с отменным вкусом. На стенах и в витринах помещались, вызывая невольное восхищение, подлинные шедевры – картины, статуэтки, ювелирные изделия, кружева, золотое шитье – вещи самых высоких достоинств.

– О, сударыня! – воскликнул г-н Ипполит Патар, – и это вы называете «подсобным помещением»? Какая скромность! Да я более прелестного, утонченного и изысканного салона не встречал!

– Можно подумать, будто мы в Лувре! – поддакнул г-н директор.

– О, вы слишком добры к нам, – ответила г-жа Лалуэт, которую распирало от удовольствия.

Тут все наперебой стали превозносить великолепие подсобного помещения.

Г-н канцлер сказал:

– Вам, должно быть, очень жалко продавать все эти прекрасные вещи.

– Нужно же на что-то жить, – смиренно вздохнул г-н Лалуэт.

– Разумеется, – согласился г-н непременный секретарь. – Но я не знаю более благородного ремесла, чем нести в мир Красоту.

– Воистину так, – подтвердило Братство.

– Я назвал это ремеслом, – поправился г-н Патар, – но я употребил неудачное выражение. Даже самым великим государям случается распродавать свои коллекции, однако, не становятся же они от этого торговцами. Вы, дорогой господин Лалуэт, всего лишь распродаете свои коллекции, и это ваше полное право.

– Ах, именно так я и говорю постоянно своему мужу! – подхватила г-жа Лалуэт. – Это предмет наших постоянных споров. Но он, кажется, начинает меня понимать, и в прошлом году, в каталоге аукциона значилось уже не «господин Гаспар Лалуэт, торговец картинами, эксперт-антиквар», а «господин Гаспар Лалуэт, коллекционер».

– Сударыня! – вскричал г-н Патар. –  Вы выдающаяся женщина! Это нужно поместить в «Весь Париж»! – И он поцеловал ей руку.

– О, да, конечно, – отвечала она, – когда он будет в Академии…

При этих словах наступило некоторое молчание, прерываемое суховатыми покашливаниями. Г-н Ипполит Патар бросил на собратьев суровый взгляд, потом подошел к ближайшему креслу и решительно им завладел.

– Сядьте все, – приказал он. – Нам надо серьезно поговорить.

Все безропотно повиновались. Г-жа Лалуэт теребила рукой свою красивую толстенькую цепочку массивного золота. Рядом с ней сидел г-н Лалуэт, преданно уставившись на г-на непременного секретаря с тем особым выражением, которое бывает у нерадивых учеников пред лицом учительского совета в день экзаменов.

– Господин Лалуэт, – начал г-н Патар, – вы назвали себя литератором. Означает ли это, что вы всего лишь любите литературу, или же вы уже опубликовали что-нибудь?

– Я уже, господин непременный секретарь, – ответил утвердительно г-н Лалуэт, – опубликовал пару своих работ, которые, если осмелюсь так выразиться, были благосклонно оценены знатоками.

– Очень хорошо! А каковы их названия?

– «Об искусстве обрамления».

– Превосходно!

– И вторая работа – об определении подлинности подписей наших великих живописцев.

– Браво!

– Видимо, эти работы прошли совершенно незаметно для широкой публики, но большинство завсегдатаев выставок и распродаж с ними ознакомились.

– Господин Лалуэт слишком скромен, – заявила г-жа Лалуэт, позванивая своей золотой цепочкой. – У нас здесь имеется поздравительное письмо от особы, которая смогла по достоинству оценить труды моего мужа. Я имею в виду монсеньора принца Конде.

– Монсеньор принц Конде! – вскричали разом все академики, дружно вскочив со своих мест.

– Вот это письмо.

И г-жа Лалуэт, действительно, извлекла из-за своего объемистого корсажа письмо.

– Я никогда с ним не расстаюсь, – добавила она. – После господина Лалуэта оно мне дороже всего на свете!

Все академики тут же набросились на это письмо, которое и вправду оказалось от принца Конде и было весьма лестным по содержанию. Радость их не знала границ. Г-н Ипполит Патар восторженно повернулся к г-ну Лалуэту и пожал ему руку, едва не сломав ее.

– Мой дорогой коллега, – сказал он ему, – вы молодчина!

Г-н Лалуэт покраснел, как рак. Он вскинул голову. Он уже полностью стал хозяином положения. Жена смотрела на него с нескрываемой гордостью.

И все повторили вслед за г-ном Патаром:

– Вы молодчина!

Г-н Патар:

– Академия будет счастлива принять такого молодчину в свое лоно!

– Право, не знаю… – проговорил г-н Лалуэт с напускным самоуничижением, ибо отлично видел, что «дело в шляпе», – не слишком ли большая дерзость с моей стороны… со стороны такого жалкого писаки, как я… домогаться столь высокой чести?

– Э! – вскричал г-н директор, который, прочитав письмо монсеньора принца Конде, смотрел на г-на Лалуэта с любовью. – Подумаешь! Пусть это заставит призадуматься всех тех идиотов!

Г-н Лалуэт не сразу сообразил, как ему отнестись к подобному высказыванию. Но на лице г-на директора было столько воодушевления, что он решительно отверг мысль, будто его хотели обидеть. Так оно, впрочем, и было.

– В общем-то да! – согласился г-н Лалуэт. – Идиотов в этой истории действительно хватало.

К нему прислушались. Всем стало любопытно узнать, как он расценивает несчастья, обрушившиеся на Академию. Ибо страшились они теперь лишь одного – как бы он не переменил своего решения.

– О, что касается меня, то тут все очень просто! Я оплакиваю несчастный род людской, который совершенно спокойно воспринимает, когда при игре в рулетку «черное» выпадает черт-те сколько раз подряд, но при этом отказывается верить в естественность трех последовавших одна за другой смертей в Академии.

Ему зааплодировали. Потом г-н директор, совершенно не знакомый с правилами игры в рулетку, попросил, чтобы ему их объяснили. Объяснять предоставили г-ну Лалуэту. Его тем временем изучали. И остались довольны. Но подлинное восхищение он вызвал, когда сумел с завидной авторитетностью разрешить некий спор, случившийся между г-ном канцлером и г-ном непременным секретарем.

Вот как это случилось.

– Наконец-то! – пылко воскликнул г-н Патар. – Я снова ожил благодаря этому благородному человеку! Честное слово, еще несколько часов назад я был лишь тенью самого себя. Анемизм, вот что со мной было!

– О, господин непременный секретарь! – запротестовал г-н канцлер. – Правильнее было бы сказать анемия. А анемизм… боюсь, нет такого слова во французском языке!

Именно в этот момент вмешался г-н Лалуэт и прервал протесты г-на непременного секретаря, выпалив, не переводя дыхания, следующее:

– Анемия, имя существительное женского рода, происходит от греческого haima – кровь, с отрицательной частицей «а». Иначе называется малокровием. Заболевание, характеризующееся общим или местным уменьшением нормального количества крови или одной из главных составляющих ее частей. Признаки: бледность кожи, слабосилие. Ведет к упадку сил, одышке и другим осложнениям, вплоть до летального исхода.

– Но, – продолжал г-н Лалуэт, не останавливаясь на этом, – есть еще анимизм, через «и» господа. Существительное мужского рода от латинского anima – душа. Обозначает мировоззрение первобытных народов, считающих все предметы одушевленными и объясняющих все явления природы вмешательством сверхъестественных сил: духов и демонов.

Возразить на это им было нечего. Так что пришлось заткнуться, хоть они и мнили себя академиками. Но всеобщее восхищение сменилось ошеломлением, а оно в свою очередь – подавленностью, когда, проходя мимо некоего складного столика, в крышке которого имелись желобки со скользящими шариками, сам г-н директор поинтересовался, что это за штука.

– А, – отозвался г-н Лалуэт, – вы говорите об абаке!

Г-н директор спросил, что это за абака такая.

Тут г-н Лалуэт, казалось, вырос и раздулся. Он бросил на г-жу Лалуэт торжествующий взгляд и изрек:

– Господин директор, это называется абак. Имя существительное мужского рода, от греческого abax— полка, стойка, игральная доска. В Древней Греции так называли столик для приношений, располагавшийся возле алтаря. В Древнем Риме это была специальная полка для особо ценной посуды. В математике имеет значение счетного устройства, иначе – счетов. Ведет свое происхождение из Греции. Римляне пользовались им при выполнении арифметических операций. Применялся также китайцами, татарами и монголами. От этих последних его переняли русские. В архитектуре абак обозначает плиту между капителью колонны и архитравом[30]. Витрувий[31], господин директор, Витрувий употреблял для обозначения абака слово «плинфа».

Слушая этого торговца картинами, разглагольствующего о Витрувии, они поникли головами, за исключением г-на Патара, взор которого, напротив, запылал ясным огнем. Витрувий окончательно покорил его сердце.

– Кресло монсеньора д’Абвиля, – провозгласил он, – будет занято самым достойным образом!

И к г-ну Лалуэту с этой минуты обращались с подчеркнутым уважением. Наконец все эти господа, немного сконфуженные и сожалеющие о допущенных ошибках во французском языке, начали прощаться. Еще раз высказали свои комплименты г-ну Лалуэту и расцеловали ручки его «законной супруге», которую сочли весьма импозантной. После чего удалились.

Остался лишь г-н Патар, поскольку г-н Гаспар Лалуэт дал понять ему, что имеет сообщить нечто в сугубо частном порядке.

Когда они остались вдвоем, г-н Лалуэт отослал г-жу Лалуэт.

– Ступай, детка, – приказал он.

Детка испустила вздох, бросила умоляющий взгляд на г-на Патара и удалилась.

– Что же вам угодно, мой дорогой коллега? – спросил г-н Патар с легким беспокойством. – Чем могу служить?

– Я хочу вам кое в чем признаться, господин непременный секретарь. Это останется между нами, разумеется, но мой долг – поставить вас в известность, ничего не скрывая… Вдвоем мы наверняка сможем устранить препятствия. В том, что касается моей торжественной речи, например…

– Что такое? Вашей речи?.. Объяснитесь яснее, мой дорогой господин Лалуэт, я вас совершенно не понимаю. Вы опасаетесь, что не сможете сочинить речь?

– О нет! Вовсе нет! Не это меня беспокоит!

– Но что же тогда?

– Что тогда? Ну, эта речь… ее ведь нужно читать…

– Разумеется, это слишком длинно, чтобы учить наизусть.

– Вот как раз это меня и беспокоит больше всего… Видите ли, господин непременный секретарь, я не умею читать…