Пять лет, с 1932-го по 1937-й, начальником Ильфа и Петрова был один из самых страшных людей сталинского времени – Лев Захарович Мехлис. А Петров сохранил с ним особые, доверительные отношения и позже, во времена Большого террора. Это не укладывается в привычные представления об авторах “Двенадцати стульев” и “Золотого теленка”, да и в представления о самом Мехлисе. Вот уж кто оставил по себе самую дурную память!
Я узнал о Мехлисе еще школьником, когда прочитал книгу Владимира Карпова “Полководец” – документальный роман-хронику о генерале Иване Петрове, который прославился обороной Одессы и Севастополя. Мехлис у Карпова – эпизодический, но отрицательный герой. Это из-за его некомпетентного вмешательства Манштейн разгромил в мае 1942-го Крымский фронт, после чего и судьба Севастополя была во многом предрешена. За чтением этой книги, как мне тогда казалось, очень интересной, я недоумевал: почему же Сталин терпел Мехлиса, зачем назначал его на высокие посты?
Позднее я начал читать воспоминания советских военачальников. Их мемуары были почти стерильными, оскопленными редакторами Воениздата и Политиздата, цензорами Главного политуправления Советской армии. Однако ненависть военных к Мехлису была так сильна, что даже редакторы и цензоры с ней не справились.
Как ни странно, самый положительный отзыв о Мехлисе принадлежит генералу армии Александру Горбатову. Мехлис считается одним из организаторов репрессий в Красной армии, а Горбатова в 1938-м арестовали. Лагерный срок он отбывал на Колыме (приговор, к счастью, пересмотрели). К Горбатову Мехлис относился с подозрением, но однажды затеял с ним откровенный разговор: “Я долго присматривался к вам и должен сказать, что вы мне нравитесь как командарм и как коммунист, – сказал Мехлис. – Я следил за каждым вашим шагом после вашего отъезда из Москвы и тому, что слышал о вас хорошего, не совсем верил. Теперь вижу, что был не прав”.[905] С тех пор Мехлис стал часто бывать в армии Горбатова, “задерживался за чаепитием” и даже говорил генералу и его жене комплименты, хотя это “было совершенно не в его обычае”.
Сталину Мехлис был предан безгранично и видел изменника в любом, кого считал менее преданным. Эти качества и определили его роль в эпоху Большого террора. Он занимался чистками в армии, которые перешли в террор против военачальников.
“В 1937–1938 годах меня пытались ошельмовать и приклеить ярлык врага народа. И, как мне было известно, особенно в этом отношении старались бывший член военного совета Белорусского военного округа Ф. И. Голиков <…> и нач[альник] ПУРККА Мехлис”[906], – писал маршал Жуков Н. С. Хрущеву и А. И. Микояну 27 февраля 1964 года. Жукову повезло, а вот маршалу Блюхеру – нет. После чистки, организованной Мехлисом и заместителем Ежова Фриновским, легендарный герой Гражданской войны умер в тюрьме.
Константин Симонов упоминал Мехлиса в мемуарах “Глазами человека моего поколения”. Однако интереснее, живее и ярче он написал о Льве Захаровиче в книге “Последнее лето” – третьей части эпопеи “Живые и мертвые”. Мехлис там выведен под фамилией Львов.
“Он редко ложился спать раньше пяти утра. <…>
Разговор <…> был только концом длинного и трудного, восемнадцатичасового рабочего дня, в течение которого он потратил на себя лично всего двадцать минут: десять на обед и десять на ужин. Завтрак не в счет: два стакана крепкого утреннего чая он, как всегда, выпил, просматривая в это время с карандашом в руке очередные номера фронтовой, армейских и дивизионных газет”.[907]
Мехлиса-Львова не любят, боятся и даже презирают, но признают: “Львов ни одному эшелону не дал мимо носа к соседям проехать. Что нам – то нам, никому не отдал! А охотники оттяпать были. Сидел на снабжении фронта дни и ночи. И что мы сейчас столько заправок и боекомплектов и суточных дач имеем, если хотите знать, Львова заслуга”.[908]
Откуда же он такой взялся? Мехлис – земляк Катаева, Ильфа и Петрова. Тоже одессит, еврей с Молдаванки, до революции работал в конторе некоего Каца. Рано заинтересовался политической жизнью, но вступил не в РСДРП, а в сионистскую рабочую партию “Поалей Цион”. На Первой мировой воевал, как и Валентин Катаев, в артиллерии, тоже на Румынском фронте. Дослужился до унтер-офицерского чина. В 1918-м стал большевиком, с 1919-го – в Красной армии, где быстро выдвинулся: комиссар полка, бригады, дивизии. Тогда на него впервые и обратил внимание Сталин. Это, кстати, подмывает сложившийся миф об извечном антисемитизме Сталина – внешность Мехлиса яркая, типично еврейская: густые курчавые волосы (писатель непременно назвал бы их “шапкой” или “копной”), широкий лоб и тип лица, который часто называют семитским, хотя он встречается у многих народностей Ближнего Востока.
На Гражданской войне Мехлис познакомился и со своей будущей женой, военным врачом Елизаветой Абрамовной Млынарчик. Она спасла Мехлиса во время восстания атамана Григорьева. Удивительно, что саму Елизавету григорьевцы не тронули. С фотографии начала двадцатых смотрит на нас миловидная, чуть полноватая брюнетка с густыми черными бровями и огромными еврейскими глазами. Даже враги и недоброжелатели Мехлиса после его женитьбы не видели рядом с ним ни молоденьких секретарш, ни телефонисток, ни военно-полевых жен.
По необходимости приходится обратиться снова от документов к прозе Симонова. Один из героев “Последнего лета” рассказывает, что к Львову на фронт несколько раз приезжала жена. “…Уже немолодая, даже пожилая женщина, оказывается, работала начальником аптеки в одном из фронтовых госпиталей”. От госпиталя до штаба фронта километров сорок. Жена добиралась “на перекладных, на попутных машинах”, как добирались простые женщины. Другой бы на месте Львова прислал за женой свой генеральский “виллис” с личным шофером. А он ответил: “Я для нее особых условий создавать не буду. Пусть добирается, как все другие люди”.[909] Героям Симонова это, кстати, не нравится. Им кажется, будто могущественный Львов делает это ради показухи.
Даже папиросы курящий Мехлис покупал на свои деньги, хотя они входили в паек и полагались ему бесплатно.
После победы солдаты, офицеры и особенно генералы вывозили из Германии на родину немало трофеев. Однажды на вокзале начальник политотдела 38-й армии Давид Ортенберг увидел Мехлиса с небольшим пылесосом в руках. Жестокий и могущественный Лев Мехлис, смутившись, пояснил, что “вещь купил у проводника, и в доказательство расписку предъявил”. Его смущение так не гармонировало с происходящим вокруг, что Ортенберг рассмеялся: “…до какого умопомрачения доходила его скромность! Такой же была и его супруга”.[910]
Однако вернемся во времена, когда карьера Мехлиса только начиналась.
Мехлис служил под руководством Сталина в рабоче-крестьянской инспекции, затем стал его помощником и заведовал бюро Секретариата ЦК ВКП(б). Сталин – секретарь ЦК партии, а Мехлис – секретарь Сталина. С тех пор и до конца жизни Мехлис – вернейший, преданнейший человек Сталина: “Советская власть – это прежде всего Сталин. Именно его мы должны благодарить за всё, что делалось и делается в стране хорошего”[911], – так товарищ Мехлис будет растолковывать другим место и роль вождя.
В 1926-м Мехлиса с должности сняли и направили заканчивать образование в Институт красной профессуры.[912] Но это была не опала, а повышение квалификации. Институт красной профессуры стал питомником советской политической элиты.
Получив образование[913] в 1929 году, Лев Захарович стал секретарем редакции[914], а через год и главным редактором “Правды”. Он увеличил тираж и добился оперативного распространения газеты. Сначала гранки “Правды” отправляли транспортным самолетом в Ленинград, чтобы ленинградцы получали “Правду” одновременно с москвичами, а уже с 1931-го наладили печать “с матриц в крупнейших промышленных городах страны”.[915] Мехлис, сам человек беспокойный и подвижный, требовал, чтобы корреспонденты не засиживались в столичных кабинетах: “Вам нужно всем скорее разъехаться, разъехаться на 100 процентов. Вы не знаете, что делается в стране, что делается в промышленности…”.[916]
Главный редактор работал, по своему обыкновению, днями и ночами. Как известно, товарищ Сталин был совой. Скорее всего, и Мехлис стал полуночником, когда был помощником Сталина. Он лично подписывал номер в печать, уезжал из редакции на рассвете, “когда запускались ротационные машины, а уже через час-полтора звонил дежурному. И так изо дня в день”.[917]
Кабинетов в “Правде” теперь хватало. В 1934 году редакция и типография “Правды” переехали в огромное конструктивистское здание за Садовым кольцом. В честь газеты 2-ю улицу Ямского Поля переименовали в улицу Правды.
После прихода Мехлиса в редакции “Правды” “воцарилась атмосфера, подобная казарменной”, писал Борис Ефимов, – и многие сотрудники, привыкшие к вольным нравам времен редакторства Николая Бухарина и Марии Ульяновой, хотели уйти в другие газеты. А Мехлис на это им отвечал: “Из «Правды» не уходят, из «Правды» – выгоняют”.[918]
Но если верить Ильфу и Петрову, то и “Правда” страдала многими пороками советских учреждений. Даже энергии и фанатизма Мехлиса не хватило, чтобы навести в газете порядок. Плохая организация дела, лень сотрудников, раздутые штаты – записи Ильфа и Петрова о главной газете Советского Союза просто убийственны.
“Бесконечные коридоры новой редакции. Не слышно шума боевого, нет суеты. Честное слово, самая обыкновенная суета в редакции лучше этого мертвящего спокойствия. Аппарат громадный, торопиться, следовательно, незачем, и так не хватает работы. И вот все потихоньку привыкли к безделью”.[919]
Записей Евгения Петрова в архивах сохранилось мало. Он вел их нерегулярно, к тому же стал большим начальником, а начальству приходилось быть осторожнее, особенно в ту эпоху. Хранить компрометирующие бумаги – смертельный риск. И все-таки о газете “Правда” Евгений Петрович написал даже острее и жестче, чем Ильф: “Считается <…>, что «Правда» – хорошая газета. Поэтому все газеты делаются похожими на «Правду». <…> В самом же деле «Правда» делается крайне слабо. Девяносто процентов ее сотрудников не имеют ни малейшего понятия о газетном деле. Рассказы, как нарочно, печатаются там самые скверные. Стихи еще хуже. Газета не имеет более или менее приличных корреспондентов за границей. Рецензии анекдотически плохи. Хроника пишется отвратительным казенным языком. Самые интересные события в нашей стране подаются так, что о них не хочется читать”.[920]
Хотя бы часть этих безобразий Мехлис должен был видеть. Но его стихия – контроль. Он был не созидателем, а прирожденным надсмотрщиком и контролером. Такое государево око. При Сталине он был как генерал-прокурор Ягужинский при Петре Великом – столь же неподкупный, честный и невыносимый для окружающих.
В 1937-м Сталин отправит Мехлиса на повышение – теперь он начальник Главного политуправления Красной армии и одновременно заместитель наркома обороны. Через два года Мехлис потребует ареста своего начальника – Ворошилова. Сталин на это всё же не пойдет, Ворошилова только сместят с поста наркома обороны, заменив на Тимошенко.
“Мехлиса я знал хорошо, это был воистину честнейший человек, но кое в чем сумасшедший, что выражалось в его мании везде видеть врагов и вредителей”[921], – вспоминал Никита Хрущев.
И что удивительно: человек, подозревавший всех, не усомнился в Ильфе и Петрове. Даже публикация “Клоопа” сошла им с рук. Несколько лет спустя, когда Евгений Петров будет работать в “Литературной газете”, он расскажет новым знакомым о случае с “Клоопом”. Рассказ Петрова известен нам по воспоминаниям писателя Александра Раскина, опубликованным в 1963-м. По словам Раскина, о редакторе “Правды” Евгений Петрович говорил “с какой-то особой теплотой”. Имя не названо, но речь могла идти только о Мехлисе.
“Особенно запомнился мне один случай, – пишет Раскин. – В газете был напечатан фельетон[922] Ильфа и Петрова. Редактору указали, что фельетон, независимо от добрых намерений авторов, может читаться двояко и что печатать его не нужно было. Редактор вызвал к себе Ильфа и Петрова.
– Он не стал каяться и причитать, – рассказывал нам Петров. – Он не свалил всё на нас, не кричал, что мы обманули его доверие. Более того – он вообще не рассказал нам всей предыстории. Он сказал только, чтобы завтра же мы положили ему на стол новый фельетон.[923] И чтоб это был хороший фельетон. Надо ли говорить, что фельетон был положен на стол и пошел в номер?”[924]
Осенью 1933-го, вскоре после возвращения писателей с Беломорканала, Мехлис отправил Ильфа и Петрова за границу. Надолго. Да как – на военном корабле, крейсере “Красный Кавказ” в сопровождении эсминцев.