Гора Магнитная в те времена – два больших пологих холма в степи, к востоку от цепи Уральских гор, которая виднелась “над западным горизонтом неровным почерком своих синих пиков”[786]. Климат – сухой и жаркий, для жителя средней полосы России или Среднего Урала – настоящий юг. В мае уже стояла жара. Москвичи, пермяки, свердловчане сочли бы ее июльской, но никак не майской, не весенней. Река Урал в тех краях – совсем небольшая, в жаркое лето в верховьях пересыхает, а в зимние морозы промерзает до дна.

Построить большой металлургический комбинат рядом с Магнитной решили в середине 1920-х, а к работе приступили в 1929-м. Срок установили невероятный: Магнитка должна вступить в строй в 1932-м. Ради этого были выделены колоссальные ресурсы. В малолюдную степь приехали десятки тысяч вольнонаемных рабочих, привлеченных высокими зарплатами и хорошими пайками. Здесь работали и раскулаченные. Стройка уравнивала их с обычными рабочими, они получали такие же пайки и такие же оклады. Работали здесь и настоящие зэки. Американский рабочий Джон Скотт, сын левого профессора, приехавший работать сварщиком и монтажником, упоминает бригаду, сформированную полностью из православных священников – сорок или пятьдесят человек. Бородатые, длинноволосые, одетые в “грязные, изодранные черные рясы”, “они упорно работали заступами и лопатами”. За ними присматривал охранник: “Курносый деревенский парень сидел неподалеку на бугорке, положив на колени старую винтовку”.[787]

Люди жили – в бараках, новый город Магнитогорск – только строился. Зимой – морозы и страшные степные метели, бураны. В холода рабочие разворовывали лесоматериалы, пускали их на дрова.[788] Летом “бурая пыль стояла до неба знойной полупрозрачной стеной”. Весной и осенью строящийся город утопал в грязи и мусоре.[789] Канализацию еще не успели построить, туалеты – на улице. В бараках завелись и размножились вездесущие, неистребимые клопы. Антисанитария была ужасающая. Зимой рук никто не мыл[790], летом “жгучие мухи крутят <…> мертвые петли”[791], запутываясь в шевелюрах строителей. Впрочем, эпидемий не возникало: воду так хлорировали, что даже у чая был аптечный привкус.

Катаева эти трудности не пугали: “Магнитогорск стал уже для меня городом Маяковского, и я нетерпеливо ждал свидания с первой, уже почти готовой, самой большой в мире домной, стремительно шагающей по строительной площадке в своем железном расстегнутом пальто, на голову выше всех остальных объектов, плывущих в облаках раскаленной степной пыли навстречу тучам и буранам”[792], – вспоминал он много лет спустя.

Катаев и Демьян Бедный приехали на строительство в конце марта или, вероятнее, в начале апреля 1931-го. Вместе с ними приехал нарком просвещения Андрей Сергеевич Бубнов. Это позволяет уточнить дату: 6 апреля нарком выступал на пленуме Магнитогорского горкома партии.[793]

Творческую встречу с Демьяном Бедным открывал сам начальник Магнитостроя Яков Семенович Гугель.

На Магнитке были и собственные поэты, воспевавшие социалистическое строительство. В 1932-м выйдет их сборник под названием “Рождение чугуна”. Одного из них, Бориса Ручьева, пригласят в Москву на II Всероссийское совещание молодых поэтов РАППа. Магнитка для Бориса Ручьева будет одной из главных тем. Он и на Колыме, в лагере, будет слагать песни о Магнит-горе:

А для Демьяна Бедного Магнитка была темой проходной. Он пробыл на стройке недолго: выступил, посмотрел, “вдохновился” и уехал. Катаев задержался – на две недели. Потом съездил в Москву, получил необходимые документы, вернулся на Магнитку и остался – уже надолго. На год, полагает Сергей Шаргунов, до весны 1932-го.[794] Но Катаев пишет, что провел на строительстве “четыре месяца в качестве специального корреспондента”.[795]

Он задумал роман об одном дне из жизни Магнитостроя. За этот день нужно показать и размах социалистического строительства, и трудовые подвиги, которые совершают живые люди, а не идеальные плакатные герои. За работой Катаев даже “нарисовал на большом листе бумаги циферблат”, который висел у него перед глазами, пока шла работа над романом. “На циферблате всё было точно расчислено по часам, минутам и даже секундам. Точка отсчета – половина седьмого утра”.[796]

Критики заметят и оценят мастерство Катаева: “Не без некоторого щегольства развертывает свой роман В. Катаев. Он нарочито разбрасывает пестрый веер линий в начале романа для того, чтобы потом связать их все в один узел”, – писал литературовед Иван Анисимов в “Литературной газете”[797].

Инженер Давид Львович Маргулиес[798] не просыпается от звонка будильника – он уже не спит, потому что не может доверить “такому, в сущности, простому механизму, как часы, такую драгоценную вещь, как время”. Его с самого утра, а то и со вчерашнего вечера занимает один вопрос: можно ли побить рекорд, который поставили в Харькове, – 308 замесов бетона за одну смену. На строительстве все только и говорят о харьковском рекорде. Инженер Налбандов, ретроград и завистник, не верит в рекорды и всячески мешает прогрессивному инженеру. Маргулиеса неожиданно поддерживает американский инженер с “полтавскими усами” Томас Джордж Биксби, которого на русский лад все называют Фомой Егоровичем. “Славный парень”, по определению Маргулиеса, однако слишком привязан к своим деньгам. Но капиталистическое общество не может принести человеку счастья, и потому в финале романа американский инженер с ужасом узнаёт о банкротстве банка, в котором он хранил все свои сбережения.

Между тем к бригадиру бетонщиков Ищенко, которому Маргулиес поручит побить харьковский рекорд, приезжает жена на последнем сроке беременности. Как сказали бы писатели позапрошлого века, на сносях. У нее начинаются роды. Ищенко везет жену в роддом, на другой конец Магнитостроя – отдельный сюжет, введенный Катаевым для большего драматизма. Сдав жену с рук на руки акушерке, Ищенко мчится на свой участок – ставить рекорд. Но приходит сообщение с Кузнецкстроя: бетонщики уже побили харьковский рекорд, сделав за смену невероятные 402 замеса. Однако Маргулиес, Ищенко и десятник Вайнштейн не падают духом, продолжают идти к своей цели. Рекорды Харькова и Новокузнецка побиты: бригада Ищенко сделала 429 замесов. Конкурирующая с ней бригада Ханумова собирается на следующий день побить и этот рекорд, но ее останавливает Маргулиес – рекорд должен быть научно обоснован.

Катаев не выдумал эту историю. Еще в годы военного коммунизма новые власти столкнулись с проблемой, как стимулировать рабочих. Логичное и естественное решение – хозрасчет и оплата по труду. К этому решению придут уже в тридцатые годы, стахановцев и ударников начнут поощрять премиями и высокими зарплатами. Но как признать эффективность этого, в сущности, капиталистического метода?[799] А потому через средства пропаганды – от газет и набиравшего популярность радиовещания до художественной литературы – в умы людей внедряли совершенно идеалистические понятия: социалистическое соревнование, трудовые рекорды, трудовая честь. Как пели в уже послевоенной песне из фильма “Кубанские казаки”:

Перевыполнение нормы, рекорды – из главных тем советского кинематографа тридцатых. Об этом и “Богатая невеста”, и “Трактористы”. Советских трудящихся призывали работать много и быстро. Почему быстро? Катаев объясняет это словами из речи Сталина на первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности от 4 февраля 1931 года. Процитирую эти слова и я, но не по роману Валентина Петровича, а сразу по оригиналу:

“Задержать темпы – это значит отстать. А отсталых – бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все – за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. <…> Таков уже закон эксплуататоров – бить отсталых и слабых. Волчий закон капитализма. Ты отстал, ты слаб – значит, ты не прав, стало быть, тебя можно бить и порабощать. Ты могуч – значит, ты прав, стало быть, тебя надо остерегаться. Вот почему нельзя нам больше отставать”.[800]

На эти слова товарища Сталина можно бы и возразить. Вспомнить, как бежали “турецкие беки” от чудо-богатырей Суворова, потомки “шведских феодалов” капитулировали перед войсками Петра Великого, а “французские капиталисты” в 1814-м любовались донскими казаками на мостовых Парижа.

Однако возразить товарищу Сталину никто не решился.

Гонку за трудовыми рекордами Катаев тоже не придумал. “Социалистическое соревнование между отдельными лицами, цехами и целыми бригадами поощрялось, и оно, несомненно, способствовало увеличению выпуска продукции и производительности труда. Отчасти это было адекватным заменителем мотивов капиталистического соревнования, действующего во всём остальном мире”[801], – писал американский рабочий Джон Скотт. Советский инженер Антонина Пирожкова это подтверждает. В 1931 году она работала не на Магнитке, а на Кузнецкстрое. Вот как рассказывает она о строительстве двух труб для доменных печей: “Каждую трубу возводила своя бригада каменщиков, и эти бригады соревновались между собой. Не только мы, инженеры, но и рабочие всех участков, все домохозяйки из окон своих комнат наблюдали за этим соревнованием. Всех охватило волнение, люди между собой спорили, заключали пари, кто закончит раньше. Никто не оставался равнодушным, воодушевление было всеобщим. Бригады каменщиков были одинаково сильные, поэтому кирпичная кладка поднималась чуть выше то на одной, то на другой трубе. Трубы были очень высокие, и потому отовсюду было видно, кто кого опережает в данный момент”.[802]

О рекордах пятилетки давно спорят. Была ли в них необходимость? Не страдало ли качество работы от этой гонки рекордов? Ведь Маргулиес идет на большой риск. Несмотря на свои расчеты, вроде бы научно обоснованные, он не уверен: не снизилось ли качество бетона? Экспертиза даст ответ только через семь дней. Всё оказалось в порядке: бетон качественный. А если бы этот “скоростной” бетон оказался негоден, инженера вполне могли бы обвинить во вредительстве. По словам писателя, почетного гражданина Магнитогорска Владилена Машковцева, “ударничество на Магнитострое 1931 года при всех своих положительных аспектах стало перерождаться в рекордоманию, вредную для здоровья рабочих сверхинтенсификацию труда”. Случались и приписки. Ветеран Магнитки Виктор Томчук рассказывал, что “бетономешалку в таких случаях загружали иногда наполовину, чтобы быстрее росло число замесов”.[803]

И всё же строительство Магнитки – событие грандиозное. Магнитогорский металлургический комбинат успешно работает уже девяносто лет. Его разумно создали вдалеке от опасной западной границы. Его сталь нужна для автомобилей, морских лайнеров, железнодорожных вагонов, для строительства мостов, зданий, водопроводов. В 2017-м комбинат входил в 500 лучших работодателей в мире (по рейтингу “Форбс”).