Близкое знакомство с Маяковским помогло Катаеву иначе увидеть поэта. Не клоун, не скандалист, эпатирующий публику, и не фанатичный большевик – образ усложняется, и даже внешность воспринимается иначе. Оказывается, и глаза Маяковского красивые, “по-украински темно-карие” и почему-то “несколько женские”, и ранимый он, и болезненный (всё время простужается), и мнительный. Южанин, он за четверть века так и не привык к московскому климату. Его дыхание “гриппозное”, он “часто сморкался, его нос с характерной бульбой на конце клубнично краснел”.[747] Носил с собой кусочек мыла и салфетку, мыл руки только им – боялся заразиться, что в те годы казалось странностью. Постепенно уходила молодость, и Катаев замечает, как Маяковскому “трудно переваливать года”, вспомнив строчку из стихотворения “России”:

Сразу после смерти автора “Во весь голос” назовут “певцом пролетарской революции”[748], “крупнейшим революционным поэтом”, “великим революционным поэтом-борцом”[749]. Но еще недавно многочисленные враги, завистники и просто критики, не любившие творчество Маяковского, ругали его нещадно, часто грубо и несправедливо, – боролись с “маяковщиной”. Громили отличную, актуальную пьесу “Баня”, находя самые нелепые поводы: украинофила и убежденного интернационалиста обвинили в русском “великодержавном шовинизме” всего лишь за украинский акцент у одного из отрицательных персонажей – Оптимистенко. Вполне русская речь и русское происхождение главначпупса Победоносикова, главного отрицательного героя, возражений не вызывали.

“– Слушайте, Катаич, что они от меня хотят? – спрашивал он почти жалобно. <…>

– А может быть, читать Оптимистенко без украинского акцента? Как вы думаете?

– Не поможет.

– Все-таки попробую. Чтобы не быть великодержавным шовинистом”.[750]

Попробовал – стало хуже.

11 апреля 1930 года поэт поссорился со своей возлюбленной Вероникой Полонской, женой артиста МХАТа Яншина, молодого, но уже известного ролью Лариосика в “Днях Турбиных”. 12 апреля Маяковский написал предсмертную записку-завещание. А 13-го вечером пришел в Малый Головин переулок в гости к Валентину Катаеву.

В тот вечер на квартиру Катаева, кроме Маяковского, пришли актер МХАТа Борис Ливанов, художник Владимир Роскин (будущий муж Анны Коваленко, тогда еще Катаевой), Яншин и Полонская. Катаев задержался, пришел вместе с Олешей, когда гости уже начали собираться. По словам Владимира Роскина, Маяковский ничего не пил, был мрачен, не реагировал на шутки, как будто лишился своего обычного остроумия. К тому же снова был простужен, болел уже давно.

Неожиданно Маяковский встал и вышел в другую комнату. Жена Катаева встревожилась: что-то он долго не возвращается. Муж отмахнулся: “Что ты беспокоишься, Маяковский не застрелится. Эти современные любовники не стреляются”.[751] Эти слова Катаеву часто ставят в вину. Как считал Роскин, Маяковский их наверняка услышал. Но деликатность не была в числе добродетелей Валентина Петровича. Вне всякого сомнения, Катаев был искренен. Он был не только жизнелюбив – он обладал опытом, какого не было у Маяковского: фронт, газовые атаки, месяцы, проведенные в тюрьме в ожидании расстрела. Наверное, понимал и ценил жизнь больше.

У Маяковского уже был неудачный опыт самоубийства. Он стрелялся еще до революции, но револьвер дал осечку. От повторной попытки его спасла умная Лиля Брик. Теперь Лиля была далеко – в Лондоне.

Маяковский достал “записную книжку в отличном переплете, в которую он записывал стихи, написал записку, вырвал лист, смял его” и передал через Роскина Полонской. “Она прочла, улыбнулась, но ничего не ответила. Владимир Владимирович написал другую, также вырвал листок” и передал снова.[752] “Я чувствовал, что ему совсем плохо”[753], – вспоминал Катаев. Было около трех часов ночи, когда гости начали расходиться.[754] Маяковский на прощание поцеловал Катаева “громадными губами оратора, плохо приспособленными для поцелуев” и сказал: “Не грусти. До свиданья, старик”.[755]

Потом были утро 14 апреля, последний разговор Маяковского с Вероникой Полонской. Выстрел. Карета скорой помощи, которая уже не могла помочь. Чекист Агранов, поэт-футурист Третьяков и вездесущий Кольцов, которые среди первых приехали на квартиру в Лубянском проезде.

Но у Катаева в “Траве забвенья” этого уже нет. Другого и не нужно, образ создан – прекрасный, трагический, достоверный. Таков Маяковский-Командор и в книге “Алмазный мой венец”. Командор уходит в вечность в образе мальчика-самоубийцы из поэмы “Про это”.

Между тем у Маяковского был еще один образ. Катаев, может быть, лишь намекает на него. Он называет “почти женские” глаза Маяковского еще и рогатыми: “Красивые и внимательные – смотрели снизу вверх, отчего мне всегда хотелось назвать их «рогатыми»”.[756] У следователя Одесской ЧК, который допрашивает героя рассказа “Отец”, почему-то тоже рогатые глаза. Случайность? Скорее всего, да. И всё же вспомним несколько фактов.

Среди знакомых и поклонников Маяковского были высокопоставленные чекисты. Да и Осип Брик одно время служил в ЧК. В числе многочисленных некрологов Маяковскому есть и текст под названием “Памяти друга”[757], напечатанный газетой “Правда” 15 апреля 1930 года. Его подписали 27 человек. Рядом с именами поэтов Николая Асеева, Сергея Третьякова, Василия Каменского, Семена Кирсанова, художника Александра Родченко, будущего биографа Маяковского Василия Катаняна, многоликого Михаила Кольцова находим имена трех чекистов. Это Яков Агранов, в то время начальник Секретного отдела ОГПУ; Михаил Горб, заместитель начальника Иностранного отдела ОГПУ; Лев Эльберт, начальник первого отделения Иностранного отдела ОГПУ. Он познакомился и, видимо, даже подружился с Маяковским еще в самом начале 1920-х. Отдел Эльберта занимался нелегальной разведкой.[758] Интересные друзья у великого поэта.

3 сентября 1927 года Маяковский выступал в Нижнем парке курортного Кисловодска. Недавно прошел дождь, скамейки были мокрыми, на “концертной площадке чернели лужицы”. Зрителей было немного, однако вопросы задавали охотно, в том числе и острые, писали записки. Маяковский за словом в карман не лез. Отвечал так, будто бил “кулаком по башке”. Одну записку, прочитав, спрятал в карман жилета и сказал своим “чугунным” голосом: “Вам вместо меня ответит ГПУ”.[759]