Перемены к худшему появились еще в 1929-м. В борьбе с “правым уклоном” и возможной (действительно возможной!) реставрацией капитализма началось наступление на частный бизнес. Частников (нэпманов и ремесленников-кустарей) заставляли платить такие налоги, что им оставалось только свернуть дело и записываться в государственную артель или идти на службу.

В 1929-м ввели карточки на хлеб, которых царская Россия не знала даже в разгар Первой мировой войны. В 1930-м введут карточки и на мясо. Государство стремилось заменить торговлю распределением. В 1930-м Наркомат внешней и внутренней торговли разделили на Наркомат внешней торговли и Наркомат снабжения, который возглавил Анастас Микоян. Но и административный гений товарища Микояна не в силах был справиться там, где до него и без него прекрасно справлялись нэпманы.

“На полках кооперативов было пустовато, а то и совсем пусто, и часто на требование дать товар – с полки ли, или с витрины – следовал лаконичный и мрачный ответ: «Бутафория»”[685], – вспоминал ленинградец Игорь Дьяконов, выдающийся советский востоковед.

В Москве было то же самое. Валентин Катаев вспоминал, как собирался поужинать с Маяковским и “сбегал на Сретенку в «Гастроном» купить что-нибудь поесть, но полки были пустые, в витрине виднелись деревянные муляжи окороков и красных головок голландского сыра, а в отделе закусок были выставлены штабеля пачек злакового кофе и возвышались горы чего-то тошнотворно-перламутрового под угнетающей надписью «бычьи семенники»”.[686]

Конечно, Маяковскому голод не угрожал. Для высокопоставленных коммунистов и особо ценных бойцов идеологического фронта работали закрытые распределители. Домработница Маяковского, которую он называл “наша рабыня”[687], и в распределители ходила, и обеды ему готовила.

Но жизнь простых людей стала заметно хуже. Это было так очевидно, что и советская печать не могла скрыть наступившую нищету:

“– Где вы достали масло?

– В магазине случайных вещей”[688], – шутил Евгений Петров.

Именно к рубежу двадцатых-тридцатых относится вот эта басня Николая Эрдмана:

Сыра и в самом деле не стало, раз вполне подцензурный “Чудак” в августе 1929 года писал, в сущности, то же самое:

Новое в литературе

(Исправленный Козьма Прутков)

– Вы любите ли сыр? – спросили раз ханжу.

– Люблю! – он отвечал. – Но нигде в кооперативной продаже его не нахожу.[689]

Некоторые шутки обличали врагов советской власти, но невольно показывали, до какого убожества довела она народ:

“– Замечательный у вас костюм, откуда вы достали это довоенное сукно?

– А я этот костюмчик перешил из своего старого полицейского мундира”.[690]

Как говорили в СССР, “острие сатиры” направлено на потенциального врага народа, который затесался в ряды честных совслужащих. Но слова про “довоенное сукно”, из которого сшит “замечательный костюм”, убийственны. Большевики уже двенадцать лет у власти, но не смогли наладить даже производство хорошего сукна?

Если так обстояли дела в Москве и Ленинграде, то что говорить о жизни в городах не столичных, о селах и деревнях? Не будем гадать. Это давно уже не тайна. Государственные архивы сохранили, а историки опубликовали множество документов той эпохи.

Вот письмо рудничного рабочего из города Копейска (Южный Урал), которое он отправил секретарю райкома ВКП(б) 19 февраля 1930 года (орфография и пунктуация оригинала).

“…Вы думаете и считаете рабочего за какую-то машину, да и машина вряд ли будет работать, если ей не дать нефти, масла, бензина и еще что нужно, а рабочий из шкуры должен вылезть и дать Вам норму и больше голодный <…> медицина говорит за то, что перед тем, как идти на тяжелую работу нужно хорошо поесть, а нам приходится исключительно за одним почти чаем, мяса кусок съесть нет никакой возможности потому, что его нет, а есть то Вы даете как коту сто грамм, пойдешь на базар, нужно купить, отдать рубль за кило, норма муки, которую Вы даете, она не удовлетворяет, потому, что кроме муки, сахару Вы больше ничего не даете, мы голодные, <…> Вы ходите все в хороших костюмах, пальто с каракулевыми воротниками, мы без штанов и белья не имеем возможности купить”[691].

Елизавета Бачей жила в Полтаве, в краях некогда изобильных. Она едва-едва выживала, и то благодаря переводам от племянников: “Почта и телеграф по переводам не платят. Мне как-то повезло получить от Жени 100 р. за этот месяц. А то была бы большая беда”, – писала она Анне Коваленко. Не хватало продуктов и самых обычных товаров. “Керосину нет. Чтобы получить литр керосину – надо сдать две пары старых калош. А калош тоже нет! Еще новое дело. Все сидят без денег. Второй месяц никому не платят ни жалованья, ни пенсии”.[692]

А вот несколько фрагментов из докладной записки Оренбургского окружного отдела ОГПУ о настроениях населения:

“Есть нечего – один хлеб. Нет картошки, капусты”[693], – жаловался бедный колхозник из села Екатериновского Петровского района.

“Нет средств для существования. Коров нет, денег колхоз не дает. Семья живет лишь на хлебе и воде”[694], – вторит ему житель села Сорочинского (к западу от Оренбурга).

Вот другая “сов. секретная” спецсводка того же отдела ОГПУ: “В пос. Мертвецовском Соль-Илецкого района недовольство колхозников упирается в отсутствие сахара и чая. Колхоз совершенно не имеет картофеля на еду”.[695] А ведь это богатый черноземный край!

Не удивительно, что население со всё большей ненавистью смотрело на начальников-большевиков. В Соль-Илецке извозчик Иван Реснянский и крестьянин-середняк Василий Колесников говорили так: “Коммунисты проводили весь хлеб и мясо за границу, а теперь нас морят ржаным хлебом. Вот скорее бы поднялась война, я первый взял бы клинок и пошел рубить головы”.[696]

В такой стране, в такой обстановке развивается действие производственного романа Валентина Катаева “Время, вперед!” и грустного, но всё же смешного сатирического романа “Золотой теленок”.