В 1927 году Великобритания разорвала дипломатические отношения с СССР. Казалось, два государства стоят на грани войны: Советский Союз мог столкнуться с коалицией капиталистических государств. Красная армия уступала бы такой коалиции и в численности войск, и в танках, и в авиации.

Начальник штаба РККА Михаил Тухачевский предложил грандиозный план перевооружения, по которому одних только танков в РККА должно было быть в несколько раз больше, чем во всех армиях мира вместе взятых.[670] Небывалое перевооружение армии требовало создания новой военной промышленности, металлургии, тяжелого машиностроения, химической промышленности, энергетики. Индустриализация и стала главной задачей первой пятилетки.

Строительство заводов-гигантов, закупка новейших технологий и гонорары для высокооплачиваемых специалистов требовали огромных средств. Путь к иностранным инвестициям был закрыт самими же большевиками: иностранные концессии еще меньше гармонировали с идеалами нового общества, чем нэпманы и биржа. С иностранными инвесторами вежливо распрощались. Их собственность не экспроприировали, как в 1918-м, а просто выкупили. Источников для индустриализации оставалось немного: экспорт всего, на что был спрос на мировом рынке, и собственное население.

К ликвидации нэпа подтолкнул так называемый кризис хлебозаготовок. В разгар нэпа голода в городах не было. Нэпманы, которых проклинали и высмеивали советские писатели и журналисты, торговали всем, что душе угодно, от ветчины и сала до икры и семги. Но Сталину нужно было много, очень много зерна, дешевого, а лучше – бесплатного, чтобы продать за границу и получить деньги на строительство Уралмаша и Магнитки, Днепрогэса и Сталинградского тракторного завода. А получить зерно было легче всего не с упрямых частников, а с послушных колхозов и совхозов.

Как писал еще Ленин, “мелкое производство рождает капитализм и буржуазию постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе”.[671] Недаром Сталин цитировал эту фразу Ленина в декабре 1929 года, выступая на конференции аграрников-марксистов.[672]

Французский писатель Анри Барбюс напишет слова, которые только по видимости кажутся глупостью или абсурдом: “Сталин – это Ленин сегодня”. А ведь Барбюс был прав – Сталин говорил практически то же самое, что недавно провозглашал Ленин: “Пока мы живем в мелкокрестьянской стране, для капитализма в России есть более прочная экономическая база, чем для коммунизма. <…> есть одно средство – перевести хозяйство страны, в том числе и земледелие, на новую техническую базу, на техническую базу современного крупного производства”[673].

Техническую базу для этих крупных коллективных хозяйств должна была дать та же индустриализация, а средства – коллективизация и продажа зерна за твердую валюту. Круг замыкался.

Еще одним источником валюты для индустриализации стала распродажа культурных ценностей, которая началась в 1928 году и продолжалась вплоть до 1933-го. Через государственную контору “Антиквариат” продавали бесценные шедевры из фондов Эрмитажа, Музея современного западного искусства, Публичной библиотеки. Британцам продали единственный тогда в стране экземпляр Гутенберговой Библии[674] и совершенно уникальный, бесценный Синайский кодекс[675] – древнейшую из сохранившихся пергаментных рукописей Библии.

Из воспоминаний сотрудницы Эрмитажа Татьяны Чернавиной:

“Первый шаг из роскошного вестибюля, облицованного золотистым камнем, с массивными серыми колоннами, – нет «Дианы» Гудона, которая была как привет и приглашение в музей. В итальянских залах так много пустых мест, что они стали почти неузнаваемы: нет «Распятия» Чима да Конельяно, «Поклонения волхвов» Боттичелли, «Мадонны Альба» Рафаэля, «Венеры с зеркалом» Тициана – всех основных вещей, которые служили как бы вехами при изучении итальянцев. От когда-то первоклассного собрания Рембрандта не осталось и половины <…>.

Музей стал похож на магазин, из которого «хозяева» рады продать что угодно”[676].

Разумеется, не лично Сталин или Молотов отбирали картины для продажи. Но “Антиквариат” был государственной конторой и распродавал с разрешения и по поручению власти. Так и хочется вспомнить слова Милюкова: “Что это, глупость или измена?”. Точнее и созвучнее эпохе будет даже так: “Глупость или вредительство?”.

Директора-распорядителя “Антиквариата” Абрама Гинзбурга, который был экономистом, а не искусствоведом, действительно арестовали за “вредительство”, но поставили ему в вину вовсе не распродажу бесценных коллекций, а связь с мифической контрреволюционной Промпартией, руководство работой меньшевистского Союзного бюро и “противодействие осуществлению взятых советской властью темпов развития”[677] в Высшем совете народного хозяйства.

Но это была и не глупость. На рубеже двадцатых-тридцатых годов неизбежность мировой революции была для большевиков совершенно очевидна и сомнений не вызывала. А раз так, то и “Венера перед зеркалом”, и “Портрет Иннокентия X” всё равно вернутся в Ленинград лет через двадцать. Ну, может быть, через тридцать. А даже если и не вернутся, то граждане Российской Советской Федеративной Социалистической Республики полетят в Вашингтон в гости к братьям-коммунистам из какой-нибудь Североамериканской Советской Социалистической республики, зайдут в картинную галерею и полюбуются достоянием всего человечества.

В этих словах Маяковского – вся суть, вся программа мирового коммунистического движения. Недаром же Сталин объявит его “лучшим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи”.

И, конечно, важнейшим источником средств было собственное население. Из советских людей деньги выкачивали самыми разнообразными способами – от вполне добровольных сборов-пожертвований на воздушный флот до добровольно-принудительных государственных займов. Но то – рубли, а большевики остро нуждались в золоте и валюте.

Как ни странно, сотни тысяч людей даже в годы Гражданской войны сумели сохранить кое-что из старых золотовалютных запасов. У многих уцелели деньги еще царской чеканки, золотые кольца, колье, браслеты. Кто-то даже успел пополнить свои запасы в “угар” нэпа. И для того, чтобы вытянуть из населения остатки золота и валюты, были придуманы торгсины – магазины торговли с иностранцами, отвратительное, унижающее национальное достоинство изобретение.

Собственно, иностранцев в Советском Союзе было не так много. Основными покупателями стали именно советские люди.

Читатель знает о Торгсине из великолепной сцены в романе “Мастер и Маргарита”: “Сотни штук ситцу богатейших расцветок виднелись в полочных клетках. За ними громоздились миткали и шифоны и сукна фрачные. В перспективу уходили целые штабеля коробок с обувью, и несколько гражданок сидели на низеньких стульчиках, имея правую ногу в старой, потрепанной туфле, а левую – в новой сверкающей лодочке, которой они и топали озабоченно в коврик. Где-то в глубине за углом пели и играли патефоны”.[678]

Этот шикарный валютный универмаг располагался на Смоленской площади. Не менее роскошен был Торгсин на Петровке. Всего в СССР открылось 1477 торговых точек Торгсина.[679] Большинство из них мало чем напоминало великолепные храмы потребления. Это были скорее лабазы, торговавшие крупой и мукой. “В Торгсине сейчас муки и сахару – завались! Да не на что взять. Хорошо тем, у кого есть какая-нибудь иностранная валюта или золото. Те гребут этот дефицит пудами”[680], – писала Елизавета Бачей жене Катаева Анне Коваленко 14 июня 1932 года.

В 1933-м, году расцвета Торгсина, 80 % выручки приходилось на продажу продовольственных товаров. И не паюсной икры, не малосольной семги, – а крупы и муки: “Мука, преимущественно дешевая ржаная и пшеничная низких сортов, лидировала, составляя более 40 % в общей массе продуктов, проданных Торгсином в 1933 году. <…> Деликатесы и изыски терялись среди дерюги мешков с мукой”.[681]

Ссыльный троцкист Виктор Серж вспоминал Торгсин в Оренбурге. По его словам, весь город взирал “с жадностью” на этот магазин: “Только расплачиваться там надо было золотом, серебром или иностранной валютой. Я видел киргизов и русских мужиков, приносивших к заветному прилавку старинные персидские мониста, оклады икон чеканного серебра, и за эти произведения искусства, редкие монеты, купленные на вес, с ними расплачивались мукой, ситцем, кожей… Ссыльная буржуазия несла зубные коронки”.[682]

В 1932–1935 годах “советские люди отнесли в Торгсин почти 100 тонн чистого золота!”.[683] Для сравнения: Дальстрой (те самые колымские золотые прииски) принес чуть больше 20 тонн.[684] Обручальными кольцами и зубными коронками оплачена индустриализация.