“В. Катаев – не столько бесчувственная скотина, сколько испорченный дурак, развращенный другой – очень расчетливой скотиной, своим братом”[1598], – записал в дневнике Всеволод Иванов. Пожалуй, это самое злое высказывание о братьях Катаевых. Валентина Петровича не любили очень многие. А вот о Петрове никто так не отзывался.

Судя по дневниковым записям, Иванов видел в Евгении Петровиче расчетливого карьериста: “Е. Петров зажил славно, всё точно рассчитал”[1599]. Даже гибель Петрова не сделает Всеволода Иванова добрее или снисходительнее: “…я его знал хорошо, и покойный был если и идейный, то преимущественно своего устройства. Странно, но все, кто умеет и страстно хочет устроить свою жизнь советским, легальным способом или же обычным буржуазным, то от страсти своей погибают”.[1600]

Занятно, что упрекает Петрова в стяжательстве человек чрезвычайно успешный. У Всеволода Иванова были и квартира в Лаврушинском переулке, и дача в Переделкино. Он давно жил, нужды не зная.

Муля Гуревич, как мы помним, считал Петрова страстным патриотом и убежденным коммунистом. По его словам, Петров “всю войну вел себя замечательно. <…> Он – один из самых искренних, прямолинейных людей. Очень интеллигентный, подлинно мужественный. Никакой погони за карьерой. Всегда относился к людям по их подлинной ценности. <…> Редкость среди многих и многих литераторов. <…> действительно гармоничный человек”.[1601]

Маленький Женя Катаев был скрытен и лукав. Взрослый Евгений Петров не был ни наивен, ни простодушен. Катастрофическое начало войны не могло не отразиться и на нем. Тот же Всеволод Иванов утверждал, что Петров в 1941-м не верил Сталину. Называл его Усачом, и “в голосе его звучала уверенность, что у Сталина ничего, кроме усов, не осталось”.[1602] Удивительно для всегда осторожного Петрова. Однако разочарование в Сталине никак не сказалось на его патриотизме. Он был по-прежнему трудолюбив, исполнителен, жил и боролся во имя победы. Воевал – за Родину, не за Сталина.

Можно верить или не верить словам, но, когда Всеволод Иванов читал в Ташкенте Розанова и Бальзака и зло отзывался об окружающих, Евгений Петров регулярно ездил на фронт.

…В конце ноября войска группы армий “Центр” подошли совсем близко к Москве. Заняли Можайск, Истру, Солнечногорск. Петров выезжал на самые опасные участки фронта, в том числе на Волоколамское шоссе. Писал об этом легко, избегая излишнего пафоса. Хорошо, мол, быть военным корреспондентом в самые страшные дни обороны Москвы.

В восемь утра Петров садился в машину и ехал на фронт. А в девять его останавливал “выскочивший откуда-нибудь из-за сугроба красноармеец в маскировочном халате, махал винтовкой и с грозным весельем кричал на шофера.

– Ну, куда? Куда тебя занесло, ворона? К немцам захотелось?”[1603]

Петров вручал красноармейцу свежий номер газеты и приказывал водителю повернуть на ближайший командный пункт.

Во время одной из таких поездок, как раз на Волоколамском шоссе, Петров попал под минометный огонь, и ему “прищемило пальцы дверью фронтовой «эмки», выкрашенной белой защитной краской зимнего камуфляжа: на них налетела немецкая авиация, и нужно было бежать из машины в кювет”.[1604]

6 декабря Красная армия начала под Москвой контрнаступление, которое будет продолжаться до самой весны. И Петров преодолевал теперь, вместо прежних 30–40 километров, 100 и больше – а немцы, отступая, минировали дороги. Меломан Петров побывал в Клину, только что освобожденном, оставил описание музея Чайковского, пострадавшего от немецких оккупантов. Участвовал в допросах пленных. Писал для Совинформбюро, для американского агентства NANA, для “Известий”, для “Правды” и “Огонька”. В удостоверениях значится уже не “интендантом I ранга”, а “старшим батальонным комиссаром”. Это тот же самый чин подполковника, но сменился род войск.

Петров сохранял старые связи и с Политуправлением Красной армии, которым снова (с 21 июня 1941 года) руководил Лев Мехлис. Именно там Петрову выдали оружие – револьвер системы Нагана. Во время одной из командировок на Западный фронт Петрову подарили трофейный немецкий автомат (пистолет-пулемет МР-40), и Евгений Петрович охотно демонстрировал его своим гостям и знакомым.

В конце апреля 1942 года “Правда” отправила Петрова корреспондентом на Карельский фронт и Северный флот.[1605] Вместе с Петровым ехал Константин Симонов, который оставил воспоминания о старшем товарище.

Сначала поездом добрались до Архангельска. Город выглядел грязным, запущенным, у пристаней свален мусор.[1606] И Евгений Петрович уже обдумывает, как бы навести в городе порядок. Для начала собрался написать фельетон в местную газету, но времени не хватило: на рассвете следующего дня они с Симоновым покинули Архангельск.

Советские военкоры ехали на самый северный участок фронта – в Заполярье, западнее стратегически важного Мурманска. Благодаря теплому Гольфстриму Баренцево море у Мурманска не замерзает даже полярной ночью, и потому именно курсом на Мурманск направлялись военно-морские караваны союзников. Они везли в СССР британские и американские танки, самолеты, радиостанции, алюминий… В первые же недели войны немцы попытались захватить город, но советская оборона выдержала немецкий натиск. В сентябре 1941-го фронт стабилизировался.

28 апреля 1942-го Красная армия начала контрнаступление в Заполярье. Вероятно, о нем и должны были написать Симонов и Петров. Контрнаступление не удалось. Сил не хватило. Позиции немецких горных егерей были укрыты гранитом, замаскированы валунами. В воздухе господствовала немецкая авиация. Но решающую роль сыграла природа. В первых числах мая на севере Кольского полуострова начались сильнейшие снегопады и метели. За четыре года его службы в Заполярье, пишет фронтовик Валериан Соколов, не было “такого обильного снегопада, такого жестокого бурана. <…> Пурга заметала лощинки, выемки. После нее трудно было определить, где раньше проходили дороги: вокруг простиралась волнистая белая скатерть”.[1607]

Наступать в таких условиях стало невозможно.

И Петров, и Симонов писали не о военных успехах, но о военных буднях, об особенностях войны в заполярной лесотундре, среди гранитных скал, где даже окопы не выкапывали, а возводили из камней.

Петрову было тогда 39 лет, Симонову – всего 27. Петров показался ему уже немолодым человеком, дорога в штаб через скалы давалась ему нелегко: “На подъемах он задыхается – дает себя знать не особенно здоровое сердце”, – замечает Симонов. К тому же молодой поэт был в телогрейке, а Петров носил тяжелую шинель, да и сумка Петрова весила больше. Симонов предложил свою помощь, но Евгений Петрович отказался: “Пыхтя и отдуваясь, Петров все-таки сам с «полной выкладкой» добирается до штаба”.[1608]

Петров тоже вспоминал эти дороги: “Мы долго идем в гору, скользя по подтаявшей дороге. Иногда, желая сократить расстояние до вершины, мы идем напрямик – и проваливаемся в снег до бедер. Иногда мягко ступаем по обнажившимся от снега островкам земли, покрытой сухим, пружинящим мхом. Он зеленоватый с небольшой желтизной”.[1609] Зарисовка живая, будто Петров начал брать уроки у своего старшего брата.

Наконец, вместе с подполковником, корректировавшим огонь нескольких зенитных батарей, они поднялись на вершину горы, где у советских артиллеристов был наблюдательный пункт. Симонов называет ее горой Зубец, но в мемуарах фронтовика Валериана Соколова описана очень похожая высота Пила. Там тоже был наблюдательный пункт. Может быть, это одна и та же вершина? “Если на высоту смотреть снизу, то на фоне неба четко выделяются несколько зазубрин, очень напоминающих зубья пилы. <…> С вершины ее хорошо просматривался передний край обороны противника, проходивший по высотам Мясорубка и Верблюд”.[1610]

Немцы обнаружили советских наблюдателей и открыли артиллерийский огонь. Подполковник отдал приказ подавить немецкую батарею, а корреспондентам посоветовал спуститься с горы, уйти в безопасное место. Петров отказался: “А для чего же мы шли? <…> Мы же для этого и шли”. Симонов увидел в его глазах “то же самое выражение азарта, какое было у подполковника”. “Я понял, – продолжает Симонов, – что Петров чувствовал себя в эту минуту артиллеристом. Ему посчастливилось присутствовать при артиллерийской дуэли, и он не мог уйти отсюда, потому что ему было очень интересно”.[1611] Даже когда немцы взяли их в “вилку” – выстрел справа, выстрел слева, следующий должен быть по ним, – Петров не испугался. Он шутил. И это был не нервный смех, он не бодрился, подчеркивает Симонов.

“Любой час, проведенный на фронте, никогда не казался ему потерянным временем”. “Война занимала все его мысли. И он любил говорить о ней”.[1612] Симонов вполне понимает Петрова, он и сам – человек войны.

Перед отъездом военкоры встретились с экипажем подводной лодки, которая только что вернулась из похода. После дружеского застолья молодой моторист повел Петрова в свой отсек, долго показывал ему каждую трещину и вмятину подлодки. Петрову было не очень интересно, но он терпеливо выдержал экскурсию, и потом объяснил Симонову: “Конечно, мне незачем было смотреть все эти вмятины. Но этому парню так хотелось показать их мне непременно все и рассказать о том, как они пережили эти последние кошмарные сутки. Разве я мог его торопить?”[1613]

Интеллигент на войне, но очень смелый интеллигент.

…Казалось, Петрова ждал тот же удивительный творческий взлет, который был на Великой Отечественной у Александра Твардовского, Константина Симонова, Ильи Эренбурга. Но муза Петрова была веселой, не подходила она для войны. Петров и прежде писал военные очерки, но получались они у него какими-то плоскими, плакатными, ходульными. Так было и в 1925-м, когда он впервые служил в армии, и в 1933-м, когда писал к 23 февраля для “Правды”. Да и “правдинский” очерк о Финской войне никак не отнести к шедеврам прозы или публицистики. А вот его фронтовые очерки 1941–1942-го – совсем другие, а ведь Петров сочинял их в спешке, часто – в пути, в лучшем случае – в гостинице. Их читать как-то легко, даже приятно. И война почему-то отходит на второй план. Лучший эпизод его очерка “Записки о Заполярье: май на Мурманском направлении” – описание быта зенитной батареи. Зенитчики подобрали небольшую собачку, большого толстого и апатичного кота и даже приручили северного оленя Лёшку. Лёшка приобрел собачьи повадки – и повсюду ходил за артиллеристами. Кот целыми днями грелся возле железной печки, а если печка в землянке гасла, мяукал и будил дневального, чтобы тот подбросил дров.

Собачка очень нервничала во время обстрелов и бомбежек, а кот совершенно спокойно уходил в землянку, брезгливо отряхнув лапки. Лёшка стоял неподвижно – “не олень, а памятник оленю”.

После отбоя “олень поднял голову и обвел всех повеселевшими телячьими глазами.

Из землянки медленно вышел кот. Он зевнул и, выбрав местечко посуше, растянулся на солнышке.

И только собачка никак не могла успокоиться. Она бегала от орудия к орудию, обнюхивала людей. Потом улеглась неподалеку от кота, закрыла глаза и сделала вид, что дремлет. Но <…> и во сне она не могла успокоиться, рычала и повизгивала. Вероятно, ей снились пикирующие бомбардировщики”.[1614]

Написано замечательно, но военная публицистика как-то незаметно переходит в лирическую прозу. Так случалось и с другими очерками Евгения Петровича.

Важная задача военной пропаганды – воспитать ненависть к врагу. И вроде бы Петров тоже этим занимался – но как? Вот один из очерков Петрова, “Учитель музыки”. Написан в марте 1942-го, по впечатлениям от разговора с пленным немцем. Немец оказался профессиональным музыкантом, преподавателем консерватории Рейнгардом Райфом. Петров завел с ним разговор о музыке и выяснил, что пленный знает почти исключительно немецких композиторов и музыкантов. Французской музыки не знал совершенно. Из русских композиторов – только Чайковского, 5-ю и 6-ю симфонии. Из всей итальянской музыки – только “Аиду” Верди и “Севильского цирюльника” Россини, причем даже название оперы не сразу вспомнил.

Петров делает вывод, что кажется ему неотразимым, разгромным: “С юношеских лет музыкально одаренный человек попал в некий музыкальный концлагерь, где существует лишь одна немецкая музыка. <…> И Гитлер получил то, что хотел. Он воспитал невежду, который убежден, что в мире есть одна лишь Германия…”[1615]

Всё верно, всё правильно – но не слишком ли элитарен очерк Петрова?

Музыкальная эрудиция Петрова удивляла не только немецких военнопленных, но и советских дирижеров. В оркестре военной пропаганды Петров был каким-то редким музыкальным инструментом, который используют лишь в немногих композициях. Вроде челесты у Чайковского в “Щелкунчике”.

А первой скрипкой был, конечно же, Илья Эренбург.

Никогда он не писал так, как в 1941–1945-м. Больше тысячи статей за неполные четыре года войны. И написаны все – очень хорошо. Их читали солдаты в землянках, офицеры и генералы в блиндажах. Их цитировали американские конгрессмены. Их перепечатывали заграничные издания. Илья Григорьевич затмил всех. Даже когда он вспоминал героев греческой и скандинавской мифологии, когда ссылался на Плутарха, он оставался понятен каждому. Эренбург “стал единственным по-настоящему авторитетным советским журналистом в США и печатался в сотнях американских газет. Журнал “Life” выплачивал ему неслыханные гонорары, доходившие до 1 тыс. долларов за статью”[1616], – пишут Олеся Баландина и Александр Давыдов.

Илья Григорьевич работал не только в Совинформбюро, но и в “Красной звезде”, где он появился уже в первый день войны: “Как самый старательный служака, являлся он в редакцию ежедневно, по нескольку часов тюкал одним пальцем по клавишам своей видавшей виды старенькой «Короны». А поздно вечером, иногда и ночью, заходил ко мне с незагашенной трубкой, вечно с пеплом на пиджаке, и приносил новую рукопись – от маленькой заметки до трехколонника. Уезжал Эренбург из редакции лишь тогда, когда поступала верстка или готовые полосы”[1617], – вспоминал главный редактор “Красной звезды” Давид Ортенберг.

Совинформбюро отправляло за границу немало материалов советских журналистов, но не все они печатались в американской и английской прессе: советские писатели не представляли, что интересно британскому и американскому читателю, а что нет. Петров был одним из немногих исключений. Его очерки печатали в США, но и Петрову далеко было до фантастического успеха Эренбурга.

Из очерка Ильи Эренбурга “Весна в январе”: “Сначала я считал брошенные немцами машины, потом запутался. Их были сотни. Нагло и жалко глядели на восток морды пушек. Как пойманные слоны, послушно плелись немецкие танки. Я вспомнил слова берлинской сводки: «Мы добровольно укоротили фронт…» Чудаки, они укорачивают костюм вместе с мясом. Укорачивают и мимоходом теряют танки. Наше наступление с каждым днем крепчает. Об этом говорят немецкие могилы”.[1618]

Лет за пятнадцать-двадцать до Солженицына Эренбург вспомнил и к делу процитировал русскую народную поговорку: “«Волкодав – прав, а людоед – нет». Одно дело – убить бешеного волка, другое – занести свою руку на человека. Теперь всякий советский человек знает, что на нас напала свора волков”.[1619]

Одним из первых, если не первым, он заговорил не только о войне с фашистами, а прямо о войне с немцами, без тени обычной советской политкорректности. И до апреля 1945 года ему позволяли писать вот так:

“Народы требуют немецкой крови. Немецкой крови требует совесть мира.

Каждый живой человек Европы и Америки, каждый город, каждое дерево требует теперь наступления”.[1620]

В его словах – подлинная библейская ярость, огонь и гнев Ветхого завета. Не зря изучал он в детстве Тору. Петров никогда так не писал; он просто так не умел. И никто так не умел. И сам Эренбург не писал так прежде. Не будет писать так и позже.

Петров видел грандиозный успех публицистики Эренбурга и вполне мог стремиться к такому же успеху. Но если нет в его душе ярости Эренбурга – он должен был взять чем-то другим. Стиль Эренбурга – неподражаем, но у него не было редких, эксклюзивных материалов, которые военкор может привезти с переднего края, с самого опасного участка фронта. Не хотел ли Петров получить горячий, уникальный материал? Тогда станет понятна причина его последней командировки.