В конце августа – начале сентября 1941 года Александр Фадеев вместе с Михаилом Шолоховым и Евгением Петровым отправились на фронт, посетили штаб 19-й армии генерал-лейтенанта Ивана Конева. 19-я армия с июля вела тяжелые бои. Конев запомнился Петрову уже немолодым, но крепким, сухощавым, подвижным человеком в кожаном пальто. “Немолодой” Конев был ровесником Валентина Катаева, даже моложе. Не пройдет и четырех лет, как именно Конев, уже не генерал, а маршал, завершит войну знаменитым броском на Прагу. А пока его войска контратаковали немцев под Духовщиной в Смоленской области.
Петров написал о Коневе и привез из той поездки еще несколько небольших очерков. Фадеев, вернувшись с фронта, ушел в запой. Да так, что даже в Секретариате ЦК и в Политбюро узнали, и поведением его занялась Комиссия партийного контроля. Фадеев по мере сил оправдывался. Написал две объяснительные записки. Это чтение будет “посильнее «Фауста» Гёте”.
“Я побывал, хотя и мало, во фронтовой обстановке вместе с тт. Шолоховым и Петровым, все трое мы честно работали, и на меня, как и на остальных, наиболее сильное незабываемое впечатление произвел величественный и скромный героизм наших красноармейцев и командиров, всего нашего народа. То обстоятельство, что мое пьянство сейчас произошло сразу по возвращении с фронта, является обстоятельством случайным. В начале войны я, было, тоже запил…”[1555]
Фадеев признал, что “нездоровые порывы” вообще “сопровождают” его жизнь. Они “не так часты”, но в них можно найти “признаки алкоголизма или склонности к нему”.[1556] Пьянство его началось в доме Елены Сергеевны Булгаковой. Нет, его там не спаивали. Наоборот, периодически напоминали ему о работе. Беда только, что “в силу сложившихся отношений между нашими семьями и ложного гостеприимства меня вовремя оттуда не выгнали”[1557], – сожалел Фадеев. Это первая его записка в Комиссию партийного контроля. И Фадеев здесь даже по-своему хорош. Он честно “разоружается перед партией” и не сваливает вину на других.
Но через три дня товарищ Фадеев одумался, назвал свою первую записку “гнилой и обывательской” и написал новую. Оказывается, семидневное пьянство – это “результат многолетнего и небезуспешного эксплуатирования” его “слабости (в части выпивки) всякого рода богемскими и обывательскими элементами из литературной среды – на выгоду им и во вред партии”. И дело, оказывается, “в хозяйке дома. Это – вдова писателя Булгакова, человека антисоветского. Вероятно, у него было и свое окружение, которое вполне могло сохраниться и при его жене. Я этого окружения никогда не видел, но сама Булгакова мне нравилась, и этим многое объясняется в моем поведении”, – сокрушался товарищ Фадеев. Он “пропьянствовал семь суток в квартире, населенной, по меньшей мере, обывателями, а то и политически сомнительными людьми”. Завершает Фадеев свою записку просьбой примерно наказать его за этот “позор”.[1558]
Получается, что антисоветски настроенная вдова антисоветского писателя Булгакова таки намеренно спаивала члена ЦК и руководителя Союза писателей? Трактовать ли это как донос на Елену Сергеевну? Вряд ли, но лучше б Фадеев вторую записку не писал. Так или иначе, Елена Сергеевна никак не пострадала, а Фадееву всё же пришлось понести наказание, пусть и не слишком тяжкое: 23 сентября 1941 года за подписью Сталина вышло постановление Политбюро “О т. Фадееве”. Писательскому начальнику вынесли выговор и предупредили о более серьезном партийном взыскании, если он не одумается.[1559]
Ранним утром 16 октября 1941-го Фадеев покинет Москву и эвакуируется в Казань, за что его будут презирать не только писатели: “Союз всех бросил, и «вожди» улепетнули. Говорят, Фадеев поехал на фронт. Вранье! Поехал в Казань, по всей вероятности”[1560], – записал в дневнике сын Марины Цветаевой Георгий Эфрон.
Фадееву снова пришлось оправдываться: эвакуировался он не по собственному почину, а по указанию секретаря ЦК Щербакова – организовывал эвакуацию наиболее ценных писателей и их семей, 271 человека лично посадил на поезд.[1561] Объяснения Фадеева были приняты. Но в Политбюро все-таки обсуждали, не следует ли товарищу Фадееву отправиться на фронт, чтобы восстановить пошатнувшийся авторитет.
Фадеев и сам не раз просился на фронт “в качестве корреспондента или политработника”[1562]. Писал Сталину, Щербакову, Андрееву, не получив ответа, снова написал Андрееву. Его просьбу переслали в Политуправление Красной армии товарищу Мехлису. Лев Захарович ответил, не скрывая своего презрения к Фадееву: “Писатель Фадеев прислал телеграмму с просьбой посодействовать перед ЦК ВКП(б) о направлении его на фронт в качестве корреспондента, как будто ему кто-то мешает. Прошу Вас передать Фадеева на несколько месяцев в распоряжение ГлавПУРККА, а мы заставим его обслуживать армию художественным словом”.[1563]
Судьбу Фадеева решил секретарь ЦК и начальник Совинформбюро Щербаков. На фронт Фадеева отправлять нецелесообразно, заключил он, пусть занимается делами Союза писателей в тылу.[1564]