Польский поход показал, что положение писателя, человека штатского, в армии было двусмысленным. Без воинского звания он в лучшем случае был кем-то вроде Пьера Безухова на Бородинском поле – как-то еще бойцы и командиры отнесутся к такому барину…
Но воинское звание можно присвоить только после обучения военному делу. Пусть даже обучения поверхностного, формального. И при Военной академии им. Фрунзе для писателей начались занятия по тактике, топографии, огневой подготовке. Завершался курс обучения военными сборами и присвоением воинских званий.
В 1939 году академия им. Фрунзе приняла первых слушателей – десять писателей. В 1940-м курсы при академии прошли еще двадцать. В 1941-м подготовкой писателей занялась Военно-политическая академия им. Ленина. Обучение прошли более 40 человек, хотя не все они отправились потом на воинские сборы.
Больше всего документов осталось именно от курсов 1941 года. Сохранились даже аттестационные ведомости и графики посещаемости. Теоретические занятия продолжались чуть меньше трех месяцев – с начала марта до конца мая. Занимались раз в неделю, по средам. Лекции продолжались весь рабочий день.
В этой группе – Евгений Габрилович, Василий Гроссман, Илья Сельвинский, Константин Симонов[1499], Сергей Михалков, Михаил Светлов, Владимир Луговской. Прилежно посещали занятия тогда еще никому не известные (а сейчас прочно забытые) Чаковский, Кожевников, Щипачев. Но в большинстве своем писатели набора 1941 года оказались курсантами необязательными, недисциплинированными. Лев Кассиль занятий практически не посещал: написал в Оборонную комиссию, что отправляется сначала в командировку в Ростов, а затем на лечение в Кисловодск.[1500] Всего одно занятие посетили Сергей Михалков и Михаил Светлов[1501]; никаких репрессий, однако, не последовало. К писателям военные относились снисходительно. Некто майор Шульц, руководивший военными сборами в июне 1941-го[1502], даже хвалил. Мол, и оружие берегли, и бодрость духа сохраняли, и трудности выдержали.
Меньше известно о военных курсах 1940 года в Академии им. Фрунзе. В списке литераторов, направленных на военный сбор в 1940-м, – Валентин Катаев, Александр Безыменский, Леонид Леонов, Николай Вирта-Карельский и другие.[1503] Катаев числится как рядовой запаса – дореволюционные звания были аннулированы большевиками еще в 1917-м. Если бы Валентин Петрович был не прапорщиком или подпоручиком, а даже генерал-майором, то и тогда в Красную армию его зачислили бы лишь рядовым.
А вот другой список – писатели, которые состоят на учете Политуправления Красной армии. В этом списке Валентин Петрович уже интендант I ранга[1504]. Это соответствует званиям капитана II ранга на флоте и подполковника в армии. Три шпалы в петлицах. Из рядовых сразу в подполковники – впечатляющий карьерный рост.
Советские писатели получили высокие воинские звания, которые соответствовали их “рангу” в советской литературе, а не военным заслугам. Самое высокое звание получил, разумеется, Александр Фадеев – бригадный комиссар. Это соответствует генерал-майору.[1505]
Петр Павленко, Всеволод Вишневский, Владимир Ставский и Михаил Шолохов стали полковыми комиссарами, а Виктор Шкловский и Василий Лебедев-Кумач – бригадными интендантами. Они полковники. Интендантами I ранга вместе с Катаевым стали Леонид Леонов, Всеволод Иванов, Владимир Луговской, Лев Славин, Лев Никулин и Евгений Петров. Интендантами II ранга (майорами) – Василий Гроссман, Евгений Габрилович, Илья Сельвинский, Константин Паустовский. Евгений Долматовский начнет службу “всего лишь” интендантом III ранга, то есть капитаном.[1506]
Евгений Петрович не был на сборах ни в 1940-м, ни в 1941-м. Значит, попал в первую десятку писателей, проходивших военную подготовку в академии им. Фрунзе в 1939 году. Скорее всего, это было сразу после его возвращения из Львова – в ноябре-декабре 1939 года. Возможно, сборы он проходил в самом начале 1940-го. Методом исключения можно восстановить некоторых его сокурсников. Видимо, вместе Петровым в академии учились Фадеев, Шкловский, Шолохов.
Едва получив воинское звание, Петров отправился на новую войну. 4 февраля приказом наркома обороны интендант 1 ранга Катаев Евгений Петрович назначен «литератором газеты VII армии Боевая красноармейская».[1507] Он приехал как раз к началу нового наступления. 7-я армия воевала на направлении главного удара – через линию Маннергейма на Виипури (Выборг).
“Боевая красноармейская” – ежедневник на четырех полосах. Еще до Петрова там работал писатель и журналист Александр Исбах. Вместе с Петровым приехал молодой поэт Евгений Долматовский; он стал едва ли не самым плодовитым автором газеты – писал бодрые патриотические стихи из номера в номер. Немного позже начал печататься в газете поэт Александр Гитович.
Первая статья, подписанная Евгением Петровым, появилась на третьей полосе 11 февраля 1940 года. Затем статьи и очерки Петрова печатались 15, 16, 17 февраля, 2 и 9 марта. Эти публикации, насколько я знаю, прежде не были известны биографам писателя и литературоведам. Их читали только бойцы и командиры 7-й армии зимой 1940 года. Конечно, это далеко не “Двенадцать стульев”, не “Одноэтажная Америка”, не “Их бин с головы до ног”. Из очерка Евгения Петрова “Подземная крепость”:
“Неумолимый шквал, несущий гибель белофиннским полкам, уже передвинулся далеко вперед. Здесь – тишина. Сегодня грозное поле битвы уже истории (так в тексте. – С. Б.), хотя еще вчера продвигалась здесь непобедимая наша пехота, занимая рубеж за рубежом, неумолимая и неотступная, как правда”.[1508]
Иногда Евгений Петрович пытался хоть как-то оживлять текст, прибегая к диалогам. Получалось ли? Судите сами. Из очерка Евгения Петрова “Контратака была отбита”:
“Политрук роты Кравченко всячески старался уговорить храброго начальника штаба хоть немножко пригнуть голову.
– Пригни-ка голову, – говорил он, пускаясь на хитрость, – а то ты мешаешь мне кидать гранаты.
– Ничего, валяй через голову, – отвечал Флоря[1509], – бей белофинских гадов!”[1510]
Возможно, были у Петрова и тексты поинтереснее. 7 февраля в газете появилась юмористическая рубрика – “Письма Паши Брехунцова”. Это даже не сатира, а именно юмор. Ничего подобного в газете прежде не печаталось. Подписи автора под этой рубрикой нет, а стиль больше напоминает Зощенко, но и раннего Петрова – тоже:
“Выдали нам, Манечка, лыжи. Когда я их надевал, я сам на себя удивлялся, поскольку никогда на лыжах не скакал и, как вам известно, по линии спорта всегда предпочитал игру в очко (21). И вот, значит, надеваю я теи лыжи, и прямо иду, иду и иду. Ну, как будто моя уважаемая мамаша родила меня с лыжами на ногах (хотя я, между прочим, родился в июле месяце). <…> А я бегу быстрее и быстрее. Обгоняю кавалерию, которая скачет рысью, береговую артиллерию, – просто смех, – автомобили, бронемашины…”[1511]
Дальше Паша Брехунцов рассказывает, как он убегал от вражеского снаряда, будто и не снаряд это, а какой-нибудь современный нам беспилотник. На самом же деле, он убегал не от финского снаряда, а от советского старшины, который хотел наложить на Брехунцова взыскание за сломанные лыжи.
Конечно, нельзя утверждать, что письма Паши Брехунцова Манечке сочинил именно Петров. Но других юмористов, насколько я знаю, в штате “Боевой красноармейской” просто не было. Это вообще самые живые и оригинальные тексты в газете. Но уже 19 февраля рубрику закрыли. Показалась начальству слишком легковесной?
Возможно, была у Петрова и еще одна обязанность. В газете регулярно печатались красноармейцы и командиры – но все ли они сочиняли эти заметки сами? Может быть, им помогали литературные сотрудники?
“Работаю как зверь. Давненько не занимался прямой газетной работой, когда тут же в типографии набирают твою статью, ты тут же ее корректируешь, и тут же она печатается…”; “У меня тут дел по горло. Никогда в жизни так не работал, как сейчас. Пишу как чёрт”[1512], – рассказывал Евгений Петрович жене.
Петров посылал материалы и для “Правды”, однако главная партийная газета СССР напечатала только один его очерк – “Подвиг орденоносной дивизии” (17 февраля 1940 года). После первых военных неудач и вплоть до выгодного Советскому Союзу мирного договора о Финской войне писали мало. Материалы о войне печатались на последних страницах, рядом с редакционными заметками о строительстве новых домов в Свердловске, организации педагогических училищ в Белоруссии и матче шахматистов Алаторцева и Левенфиша в Центральном доме работников искусств.
Финляндия “очень похожа на Переделкино”[1513], – писал Евгений Петрович Валентине. Такие же ели, такой же снег, такая же тишина. Разумеется, он просто успокаивал жену, рассказывая, как тихо, как хорошо на фронте, как спокойно. Будто не в боях на Карельском перешейке участвует, а в доме отдыха живет. Даже сравнивает свою командировку с поездкой в Ялту! Но он и с фронтов Великой Отечественной будет ей писать, что не подвергается никакой опасности.
Может быть, он и в самом деле серьезно не рисковал по сравнению с Мехлисом. Лев Захарович зимой 1940-го лично выводил из финского окружения целую дивизию. В другой раз бросил в бой на финские позиции советскую пехоту, а сам сел в танк огневой поддержки.
Петров в атаку вроде бы не ходил, но опасностей хватало даже в редакции военной газеты. Однажды финский снаряд попал в угол дома, где ночевал Евгений Петрович. Брат сочтет это дурным предзнаменованием, одним из многих, что предвещали гибель на войне. Но Петров делил комнату с поэтом и военкором Евгением Долматовским, а тот успешно пройдёт и Финскую, и Великую Отечественную. Так что не будем придавать значения предзнаменованию, о котором Катаев-старший вспомнил много лет спустя.
Последний очерк Петрова «Атака на льду» датирован 9 марта, когда советские войска штурмовали Выборг. Но о взятии города Петров не написал: заболел гриппом, долечиваться пришлось в Москве. Орденов и медалей за эту кампанию он не получил (Александра Твардовского, например, наградили за работу военного корреспондента орденом Красной Звезды).
Сохранилась лишь фотография февраля 1940-го: Петров в полушубке и буденовке, но без знаков различия. Вид – очень грозный. Перед нами не простой красноармеец, а командир.