Катаев не только не рвался в начальство – он вел себя так, чтобы его никуда не назначили, в партию не взяли и в номенклатуру не включили.

Однажды в шашлычную, куда после юбилея Горького зашли Николай Тихонов, Самуил Маршак и какой-то высокопоставленный военный, “ввалился” Валентин Катаев. Сел за стол, “порывался сказать речь”, но его не слушали: если хочет сказать – пусть встанет. Катаев вставать отказался и обозвал Маршака “прихвостнем Горького”. Тогда военный “вцепился в Катаева”[1405], началась драка.

Катаев не избегал ресторанных скандалов. Тем более не боялся скандалов литературных. Самый известный случился после его разгромной рецензии на “Октябрьские стихи” Владимира Луговского.[1406] Напечатала рецензию “Правда”, что вызвало особый переполох. Публикация в “Правде” – это, как мы помним, не просто голос критика. Это голос партии. Катаева за ту рецензию до сих пор стыдят. Мол, как же так, перепугал человека. А если б Луговского арестовали? Но Катаев просто честно написал о плохих стихах, которых у Луговского немало.

“Партийная честь, разъезжающая на лошади, – это, конечно, неувядаемый образец пошлости и политической безответственности”, – пишет Катаев. А разве он не прав? С чем тут спорить, если у Луговского, успешного, обласканного властью поэта, встречались такие строчки:

Катаев перечисляет “затасканные, штампованные, деревянные выражения” из книжки Луговского: “трубы отгремевших битв”, “тех годов багровые огни”, “штыковые ночи”, “светлый гром октябрьского парада”…

Луговской, прочитав рецензию, тут же написал Фадееву большое сумбурное письмо. Горько жаловался на Катаева, на редакционную политику “Правды”, даже клялся “именем Сталина” и “своей честью поэта”.

В общем, чем-либо дурным рецензия Катаева для поэта не обернулась. Да и не могла обернуться. Катаев же не объявил Луговского классовым врагом или троцкистом. А ругать плохие стихи позволительно даже в Советском Союзе 1938 года. Фадеев, сохранявший хорошие отношения и с Катаевым, и с Луговским, утешал поэта: “…после статьи Катаева будешь лучше писать”.[1407]

За полтора года до этого Катаев от всей души прошелся по бывшим рапповцам – Авербаху, Киршону, Афиногенову: “Это были очень посредственные и маленькие писатели”[1408], – заявил Валентин Петрович на собрании московских драматургов. Опять-таки не троцкисты, не белогвардейцы, а просто плохие писатели. Наконец-то можно высказать это вслух. Не самый красивый поступок, конечно, но ведь и Елена Сергеевна Булгакова, узнав о тяжелом положении Киршона, записала в дневнике 4 апреля 1937 года: “…приятно, что есть Немезида”[1409].

Катаев и не такое себе позволит. В 1953-м он откровенно скажет Корнею Чуковскому: “Как хорошо, что умерли Тренёвы – отец и сын. Они были так неимоверно бездарны. У отца в комнате под стеклом висело перо, которым Чехов написал «Вишневый сад», рядом фото: «Тренёв и Горький», рядом фото: «Сталин на представлении “Любови Яровой”» – и это был фундамент всей его славы, всей карьеры! Отсюда дома, дачи, машины – брр! А сын: «В это майское утро, которое сияло у реки, которая»… бррбр”[1410].

Если писатель, по мнению Катаева, бездарен, нет смысла ему сочувствовать. Впрочем, Катаев не жалел и давнего друга Олешу. В “Литературке” порицал за увлечение метафорами. На общем собрании московских писателей осуждал Юрия Карловича: не взрастил-де в себе “ни зерна гражданственности”, не воспитал “в себе настоящего боевого общественного духа”.[1411] Хотя “гражданственность” и “общественный дух” не были в числе добродетелей и самого Валентина Петровича.

Олешу он временами просто троллил, как сказали бы сейчас.

И Олеша рассказал о своей обиде в романе “Нищий”.

“Я вижу в мечтах: контора, отец за столом, на столе ведомость, счеты, чайник и стакан; лимон сползает по стенке стакана. Отец в куртке полувоенного покроя, в очках, одна оглобелька очков обмотана синей ниткой”, – уехавший в Польшу Олеша-старший служит теперь в маленькой гродненской гостинице. А затем Олеша-сын рассказывает отцу о Катаеве: “У меня есть приятель, Валентин Катаев. Ты его помнишь, наверно. Он теперь известный писатель и драматург. Его пьесы ставит Московский художественный театр. Помнишь? Это там, где Качалов. <…> Так вот, этот Катаев развил картину: гостиница ваша – просто номера для парочек в темном и пошатнувшемся ˂нрзб˃. Ночь, ты дремлешь, тускло освещенной под лестницей (так в тексте. – С. Б.), на столе чайник, стакан, папка, счеты, и приходит парочка, и ты долго рассматриваешь через стекло: не пьяны ли, приличны ли – впускаешь, торгуешься о цене за номер, ведешь по лестнице, приносишь таз, кувшин с водой, полотенце и получаешь на чай. Так импровизировал Катаев, я не протестовал – почему, не знаю. Ведь надо было протестовать: он оскорблял моего отца. Я делал ужасную вещь: я позволял унижать старика отца, нищенствующего на чужбине”.[1412]

Впрочем, это могла быть и фантазия Олеши. Олеша и Катаев оставались друзьями еще долго. Окончательно поссорятся и разойдутся только после войны.

Порой Катаев вскипал как будто без повода, лишь из какой-то особой желчности и желания поспорить. Писатель и драматург Самуил Алёшин пришел как-то к Евгению Петрову, который представил его брату и “сказал что-то доброе” о рассказах Алёшина.

“Но Катаев только недоверчиво хмыкнул и поглядел на меня оценивающим взглядом.

Не помню уж к чему, Петров упомянул, что недавно был на эстрадном концерте, и похвалил выступавших там артистов. Тут Катаев среагировал словесно. В несколько ленивой манере, с одесским акцентом он со вкусом и последовательно изничтожил каждого из названных исполнителей. Причем сделал это методично, подбирая самые убийственные характеристики. И, ничего не попишешь, очень точные. А на все попытки Петрова вставить об актерах хоть что-то положительное Катаев отвечал тем, что, как говорится, бил и накладывал.

Я слушал их развесив уши, призна́юсь, не без удовольствия. <…>

Вряд ли Катаев был на самом деле очень уж плохого мнения об артистах, над которыми измывался. Скорее просто захотел продемонстрировать перед молодым автором силу своего неотразимого словесного мастерства и попутно поставить на место младшего брата”.[1413]

24 марта 1939 года Елена Сергеевна Булгакова с мужем пришли в московский Дом актера на улице Горького, посмотрели два американских фильма и сели ужинать. Всё было хорошо, пока не пришел “пьяный Катаев” и “сел, никем не прошенный, к столу, Пете сказал, что он написал – барахло – а не декорации, Грише Конскому – что он плохой актер, хотя никогда его не видел на сцене и, может быть, даже в жизни”. На Катаева все настолько разозлились, что хотели его побить. Булгаков тихо и серьезно сказал ему: “Валя, вы жопа”.[1414]

Катаев эпатировал собеседников и намеренной одесской грубостью, и своим фирменным цинизмом. Однажды, дело было после войны, в 1949-м, Катаеву довелось провести семинар со студентами Литературного института – он заменил уехавшего в отпуск Паустовского. Молодых идеалистов он просто шокировал меркантильным подходом к литературе: “Напишете роман – купите себе машину, пойдете в хороший ресторан…”.[1415]

Неудивительно, что в литературном мире у Катаева сложилась чрезвычайно дурная репутация, от которой он не сможет избавиться и после смерти: “Катаев был уж очень залит, и одежда была засалена – чечевичной похлебкой. Он не верил в первородство, а в чечевичную похлебку – очень даже”[1416], – писал Евгений Шварц.

А не было ли такое нарочито грубое, иногда скандальное поведение, равно как и демонстративный цинизм, расчетливой тактикой? Такого человека никогда не станут вербовать спецслужбы. Агентура НКВД не раскрыта, но я уверен, что если когда-нибудь каким-то непонятным чудом архивы ФСБ откроются, то имени Валентина Катаева среди тайных агентов мы не найдем.

Так же демонстративна и лояльность Катаева: пусть все видят, что он может поссориться с другом, но всегда поддерживает линию партии.

В конце 1943 года он напечатает в “Новом мире” повесть “Жена”, а 21 февраля 1944-го “с любовью и волнением” отправит эту повесть Сталину вместе с сопроводительным письмом. Поздравит “дорогого, многоуважаемого” Иосифа Виссарионовича с очередной годовщиной “славной, непобедимой нашей Красной Армии” и завершит письмо так: “Горжусь, что судьба сделала меня Вашим современником – это великое счастье для человека”.[1417]

С властью Катаев не ссорился, не ссорился и с опасными людьми. Дружил или по крайней мере был добрым приятелем Александра Фадеева. И Фадеев по мере сил защищал Катаева: “Ой, Валя, если бы ты знал, какие на тебя телеги приходят”[1418], – говорил ему Фадеев.

9 сентября 1940 года Катаева и еще несколько писателей пригласили на заседание Оргбюро ЦК. Разбирали, точнее, громили писателя Авдеенко. Фильм “Закон жизни” по его сценарию крайне не понравился Сталину, и вождь народов счел вопрос столь важным, что посвятил ему целое заседание. Присутствовали Маленков, Андреев, Жданов, Лозовский (заместитель Молотова), Александров и другие товарищи.

Речь Катаева (“Обо всём и ни о чем”, – говорит Авдеенко) внезапно прервал Сталин. Писатель стоял на трибуне, а всесильный вождь народов прохаживался “перед дубовым возвышением трибуны. Туда и сюда. Сюда и туда. Говорил. Набивал трубку. Курил. Размышлял. Говорил”.[1419] Вдруг заметил Катаеву: “Это плохо, что вас называют снобом”. Катаев ответил, прервав Сталина: “Если мы говорим, как Флобер строит сцену, мы уже снобы”. Сталин не обратил на это внимания и продолжил говорить в том духе, что не нужно быть снобами, надо работать и с теми писателями, которые пока остаются “балластом”, не надо глядеть на коллег свысока: “…у профессионала-литератора сквозит этакая аристократия – сверху смотреть на плотву. Но мы тоже когда-то были плотвой”.[1420] Он вообще любил этот рыбный образ, когда речь заходила о литературе.

Катаев дважды прервал Сталина, а когда Сталин предложил Катаеву продолжать, Валентин Петрович всех удивил. Авдеенко в мемуарах передает слова Катаева так: “А что мне продолжать, товарищ Сталин? Вы за меня всё сказали. – И сошел с трибуны”.[1421] Это можно было воспринять как дерзость, тем более что Валентин Петрович говорил с характерным одесским акцентом, а этот акцент звучит грубовато.

После заседания Фадеев привел Катаева в свой кабинет: “Ты где сейчас был? На Дерибасовской, на Молдаванке? С кем ты разговаривал? Перед кем ты стоял? В каком виде ты представил руководство Союза писателей?” Поведение Катаева в ЦК он считал “безобразным”. “Как он не понимает, что я не смогу его защитить”.[1422] – негодовал Фадеев. Но защищать Катаева не пришлось. Никаких последствий для него дискуссия со Сталиным не имела.

Конфликтность Катаева была своеобразной формой его самозащиты: “Он откровенно нарывается на неприятности и потому спокойно избегает их”[1423], – заметил поэт и мемуарист Сергей Мнацаканян.