13 декабря 1938-го, под самый занавес Большого террора, был арестован Михаил Кольцов. Это казалось совершенно невероятным. Даже Фадеев будто бы попросил, чтобы товарищ Сталин как-то пояснил: что же такое происходит? Ну, хвалил когда-то Кольцов Троцкого, так ведь с тех времен он верой-правдой служил власти, лично вождю, неуклонно следовал принципу “Сталин всегда прав”. И притом был чрезвычайно полезен!

Падению предшествовал последний взлет Кольцова. В июне 1936 года в Испании начался мятеж армии против ультралевого республиканского правительства. Военных поддержали все правые партии и группы – от монархистов до фашистов. В глазах всего мира гражданская война в Испании стала борьбой сил добра и сил зла. И Кольцов уже в августе 1936-го едет в Испанию. Формально всего лишь специальный корреспондент “Правды”, он выполнял множество ответственных заданий, играл важную роль и в пропагандистском освещении войны, и в организации сопротивления фашистам.

К счастью для Петрова, связь его с Кольцовым в это время, видимо, распалась. Петров был рядом с тяжелобольным Ильфом, они писали “Одноэтажную Америку”, на испанские дела не было ни времени, ни сил. На антифашистский конгресс писателей в июле 1937-го в Испанию Петрова не пригласят. Вместо этого он поедет на Дальний Восток. Далековато от Испании.

“Испанский дневник” Кольцова тут же стал в СССР бестселлером. Казалось, Михаил Ефимович как всегда успешно справляется со своей работой. Но товарищ Сталин смотрел на дело иначе. Войну в Испании коммунисты и социалисты проигрывали. На Кольцова компромат копился с начала двадцатых, а тут еще донос руководителя интербригад Андре Марти о контактах Кольцова с троцкистской Рабочей партией марксистского единства (ПОУМ). И всё равно как-то мало для ареста такого ценного для Сталина человека.

Я читал постановление на арест Кольцова, сочиненное старшим лейтенантом госбезопасности Райхманом и утвержденное наркомом внутренних дел Берией и генеральным прокурором Вышинским. Обвинения – несерьезны, текст постановления будто готовился на скорую руку, пестрит фактическими ошибками. Переврали даже настоящую фамилию Кольцова: вместо Фридлянд написали Фридляндер. В вину Кольцову поставили судьбу его “родного брата” историка Фридляндера, который был “расстрелян органами НКВД как активный враг”.[1365] Но никакого брата-историка, да еще и по фамилии Фридляндер, у Кольцова-Фридлянда не было. Гражданскую жену Кольцова назвали Марией-фон-Остэн[1366], дочерью “крупного немецкого помещика”. На самом деле ее звали Мария Эмилия Гресхёнер. Псевдоним Мария Остен (Maria Osten), то есть Мария Восточная, она взяла из симпатии к Советскому Союзу и любви к Михаилу Кольцову, тоже, с точки зрения немки из Вестфалии, человеку с востока. Она не дочь помещика, тем более “богатого”, и приставку “фон” никогда не носила.

Очевидно, не за мифического брата и столь же мифического немецкого “богатого помещика” арестовали лучшего пропагандиста большевиков. В чем-то другом причина. Ясно только, что Сталин был Кольцовым недоволен. По возвращении из Испании его вызвали в Кремль. На встрече Сталин вдруг спросил:

“– У вас есть револьвер, товарищ Кольцов?

– Есть, товарищ Сталин. <…>

– А вы не собираетесь из него застрелиться? <…>

– Конечно, нет, товарищ Сталин. И в мыслях не имею.

– Вот и отлично, товарищ Кольцов. Всего хорошего, дон Мигель”.[1367]

Об этом разговоре Михаил Ефимович рассказал своему брату Борису.

Кольцов жил в правительственном здании на улице Серафимовича, в том самом Доме на набережной. Но “воронок” госбезопасности ждал его не там. Кольцова арестуют в редакции “Правды”, в его трехкомнатном рабочем кабинете.

После ареста брата Борис Ефимов тоже будет ждать ареста. К этому были все основания: в том же самом постановлении на арест Кольцова Борис Ефимов упоминается как “троцкист”, который “резко антисоветски настроен, обменивается своими враждебными взглядами с КОЛЬЦОВЫМ”.[1368] “Не забуду красноречивого молчаливого участия в черных глазах Евгения Петрова и его долгого рукопожатия”[1369], – вспоминал Борис Ефимов.

Арест Кольцова мог обернуться бедой и для Петрова. В апреле 1939-го Кольцов на допросе назовет его имя: причислит к антисоветской группе, что “являлась носителем разного рода политических недовольств и антипартийных разговоров”.[1370] К счастью для Петрова, эти показания Кольцова в ход не пошли. Дело нового “антисоветского центра” не состоялось.