Ильф провел в Крыму больше месяца и вернулся в Москву только к началу июня 1936-го. Нужно было работать над книгой об Америке.
Первую главу они с Петровым написали быстро. Но дальше возникла трудность. Врачи рекомендовали Ильфу снять дачу в сухом сосновом бору, где песчаная почва и целебный воздух. Он снял маленький домик в селе Красково, к востоку от Люберец, Петров остался на клязьминской даче, и они решили попробовать писать раздельно.
“Помню, что я просидел за пустым листом бумаги целый день и целую ночь, и потом опять целый день – и не мог сочинить ни строчки. Всё мешало мне: и собачий лай, и гармоника, и радио на соседней даче, и даже вороны, устроившие базар на высоких елях”, – вспоминал Петров.[1246] И он поехал в Красково к Ильфу – рассказать, что не может написать ни строчки.
Ильф принял его радостно, Петрову показалось, даже как-то слишком радостно, будто неестественно. Они вышли в сад. Ильф сел на скамеечку, Петрова усадил в гамак: “Знаете, Женя, – сказал он, – у меня ничего не получается”.[1247] Снял свое знаменитое пенсне с очень толстыми стеклами, “протер глаза костяшками пальцев” и посмотрел на Петрова “как встрепанный”.[1248] За долгие годы они разучились писать по отдельности.
Тогда они с Ильфом решили написать хотя бы по одной главе и показать друг другу. Встретились через три дня, снова на даче Ильфа.
Петров начал читать рукопись Ильфа. Ильф волновался, заглядывал ему через плечо. “Я читал и не верил своим глазам, – вспоминал Петров. – Глава Ильфа была написана так, будто мы писали ее вместе. <…> Мне очень понравилось то, что он написал. Я не хотел бы ничего убавить или прибавить…” Ильф был рад: “Когда я работал, мне всё время казалось, что пишу какую-то чепуху”.
Петров волновался не меньше, когда Ильф, в литературных делах строгий, жесткий, беспощадный, начал читать его рукопись: “…нигде ни до, ни после я не испытывал такого волнения”, – признавался Петров. Но Ильф, внимательно прочитав, сказал: “Мне нравится. По-моему, хорошо”.[1249]
И они стали писать и порознь, и будто вместе, соединенные какой-то особенной духовной связью, редкой даже у родных братьев.
Двадцать глав написал Ильф, двадцать – Петров, еще семь они написали вместе, “по старому способу”. Работали на удивление быстро, как во времена “Двенадцати стульев”. В конце августа или начале сентября рукопись “Одноэтажной Америки” отправили в журнал “Знамя”. Переписку с редакцией вел Петров, довольно резко отказавшийся от некоторых правок редактора и от послесловия, на котором настаивало “Знамя”: “Мы не боимся критики, так как чувствуем свою правоту. Всё, что написано в книге, – чистейшая правда. Там нет ни слова лжи”.[1250]
Читатели “Знамени” получат октябрьский и ноябрьский номера с журнальным вариантом “Одноэтажной Америки”. Главы из книги печатали “Правда”, “Вечерняя Москва” и “Литературная газета”. Главу “Аппетит уходит во время еды” опубликовала ведомственная газета наркомата пищевой промышленности “За пищевую индустрию”. В начале 1937-го “Одноэтажная Америка” появится в четвертом и пятом номерах “Роман-газеты”. В конце декабря книгу сдали в печать в Гослитиздат. Она выйдет в марте 1937-го, Ильф успеет подержать ее в руках. В том же 1937-м “Одноэтажную Америку” выпустят еще несколько советских издательств: “Советский писатель” в Москве, “Запгиз” в Смоленске, областное книжное издательство в Сталинграде, издательство обкома ВКП(б) в Иваново, Дальневосточное краевое государственное издательство в Хабаровске. Столь широкая издательская кампания говорит не только об интересе к новой книге Ильфа и Петрова, но и о том, что интерес этот власть всячески поощряла: пусть советские люди, в особенности торговые работники, работники сферы обслуживания и пищевики, читают и учатся.
“Одноэтажную Америку” начали переводить сначала на идиш и английский. В США под названием “Little Golden America” ее переиздавали несколько раз. Последнее известное мне издание вышло в 2010 году и до сих пор доступно на amazon.com.
Успех Ильфа и Петрова был несомненен. Последний их совместный успех. “Одноэтажную Америку” читали, обсуждали. Ильф и Петров получили много писем от читателей самых разных профессий. Им писали слесари и водители троллейбусов, студенты и старшеклассники, маляры и машинисты, учителя и агрономы, инженеры и журналисты. “«Одноэтажная Америка» – это книга, над которой отдыхаешь душой. Побольше бы таких книг, а то повеситься можно от таких книг, как «Гидроцентраль», «Соть», «Закономерность» и т. п.”[1251], – писал некто Бергер из Иркутска, выпускник школы-десятилетки, который готовился поступать в вуз. К его письму мы еще вернемся.
В конце сентября Ильф опять уехал в Крым (Форос). Больше месяца дышал свежим воздухом и пил сок (не уточнил какой), писал, будто чувствует себя неплохо, только что-то стало “стучать сердце”.[1252] Зимой 1936–1937-го они с Петровым снова работали вместе, но Ильфу становилось всё хуже, он часто спал днем, однако вставал, как только приходил Петров, быстро надевал пенсне и говорил: “Садитесь, Женюша”.[1253]
Правили рукопись книжного издания “Одноэтажной Америки”, писали новые фельетоны и рассказ “Тоня”. Их последний рассказ. Совершенно новый для них. Неудачный.
В свой последний рабочий день, 3 апреля 1937-го, друзья сели было за фельетон, но Ильф был очень бледен, ночью он почти не спал. “Может быть, отложим?” – предложил Петров Ильфу.
“– Нет, я разойдусь, – ответил он. – Знаете, давайте сначала нарежем бумагу. Я давно собираюсь это сделать, почему-то эта бумага не дает мне покоя”.
“…Кто-то подарил Ильфу добрый пуд бумаги, состоящей из огромных листов”, – вспоминал Петров, и они стали разрезать эти огромные листы на четыре части, даже соревновались, кто быстрее. Ильф “как-то ловко рационализировал свою работу и резал листы с огромной скоростью”. На этой бумаге они должны были еще много всего написать. Наверное, так думал Ильф. Он был и сейчас готов к работе, “Только я минутку отдохну”. Ильф откинулся на “спинку стула и посидел так молча минут пять”. Потом начали писать фельетон: “Докончим завтра”, – сказал Ильф.
День провели “на каком-то заседании”[1254], – вспоминал Петров. Это было то самое собрание московских писателей в Политехническом музее, где Ильф уже не мог выступить и доклад “Писатель должен писать” прочел Петров. После собрания Петров немного задержался, а Ильфа окружили почитатели и друзья, и кто-то предложил пойти в “Националь”. Был еще день или, как вспоминает Георгий Мунблит, “ранний вечер”. В “Национале” оказалось “светло и пусто”. Для компании писателей сдвинули два стола. Они сели около широкого окна, из которого открывался вид на кремлевскую стену. Ильф предложил заказать шампанского. Это удивило: “Шампанское среди бела дня?”. Но Ильф настаивал, с ним согласились. Он поднял свой бокал и, “разглядывая его на свет, негромко, но внятно произнес:
– Шампанское марки «Ich sterbe»”.[1255]
Все, конечно, знали, что это последние слова Чехова. “Шутка Ильфа никому не показалась смешной”, он понял и “невесело улыбнулся”.[1256]
Вечером Ильф и Петров вернулись к себе в Лаврушинский. Прощались на площадке четвертого этажа – Петров жил на пятом.
“– Значит, завтра в одиннадцать, – сказал Ильф.
– Завтра в одиннадцать.
Тяжелая дверь лифта закрылась. Я услышал звонок – последний звонок, вызванный рукой Ильфа. Выходя на своем этаже, я услышал, как захлопнулась дверь. В последний раз захлопнулась дверь за живым Ильфом”.[1257]
Обычно они встречались не в одиннадцать, а в десять.[1258] Ильф хотел лишний час отдохнуть.
Последние 10 дней жизни Ильф не вставал с постели. Петров приносил ему из аптеки “легкие, как бы готовые улететь синие подушки с кислородом”. Он тогда “твердо верил”, что они помогут, спасут Ильфа, хотя еще с детства помнил: “…когда носят подушки с кислородом – это конец”.[1259] Ильфу наняли сиделку, она уговаривала больного: “Вы не бойтесь. Подышите. Это очень приятно. Как в лесу после дождя”. Ильф отвечал: “Ну, дайте…”[1260]
Он “прощался с миром мужественно и просто”[1261]. Прощался с женой, своей любимой Марусей, “милым мальчиком”: “Оставляю тебе мою Сашеньку. В память о себе”.[1262] Прощался с другом: “Бедный Женя! Я помешал Вам слушать симфонию”. Потрясенный Петров напишет: “Умирающий, он всех жалел”.[1263]
13 апреля позвали “знаменитого профессора”. На него надеялись, как на чудотворца. Чуда не случилось. Профессор приехал, когда Ильф уже умирал. Его не стало поздним вечером.
“Ильф лежал на своей тахте, вытянув руки по швам, с закрытыми глазами и очень спокойным лицом, которое вдруг, в одну минуту, стало белым. <…> Окно было широко раскрыто, и по комнате свободно гулял холодный апрельский ветер, шевеливший листы разрезанной Ильфом бумаги. За окном было черно и звездно”.[1264]
Умер известный писатель, далеко не последний человек в сталинской Москве. Союз писателей создал целую комиссию, которая занималась похоронами Ильфа. Хоронили 15 апреля на Новодевичьем кладбище, главном, после Кремлевской стены, некрополе Советского Союза. На гражданской панихиде выступал Александр Фадеев, в почетном карауле у гроба стоял Михаил Булгаков.
Сохранилась видеозапись похорон. На Петрова страшно смотреть. Виктор Ардов услышал слова одного из писателей, обращенные к Петрову: “Впечатление такое, Евгений Петрович, будто и вас хоронят”. Петров тихо ответил: “И хоро́ните. Это – и мои похороны”.[1265] “Я присутствую на собственных похоронах…”[1266] – передает Лев Славин слова Петрова.