В январе 1936-го, на обратном пути к Атлантике, Ильф и Петров остановились в Новом Орлеане. Решили посетить кладбище – местную достопримечательность. В Новом Орлеане хоронят не в земле (могилы тут же заливает водой), а над землей, в гробницах, нередко высоких, даже величественных.
В этот день “Ильф был очень бледен и задумчив. Он часто уходил один в переулочки, образованные скучными рядами кирпичных побеленных могил, и через несколько минут возвращался, еще более печальным и встревоженным”.
Вечером в отеле признался другу:
“– Женя, я давно хотел поговорить с вами. Мне очень плохо. Уже дней десять, как у меня болит грудь. Болит непрерывно, днем и ночью. Я никуда не могу уйти от этой боли. А сегодня, когда мы гуляли по кладбищу, я кашлянул и увидел кровь. Потом кровь была весь день. Видите?
Он кашлянул и показал мне платок”.[1235]
Это был запущенный туберкулез легких. Он проявился так поздно, что вылечить его в то время было невозможно: антибиотики появятся только через несколько лет. Поездка на Кубу и Ямайку, видимо, не состоялась из-за болезни Ильфа.
Через несколько дней он сидел в номере нью-йоркской гостиницы и писал жене и маленькой Саше (Пиге): “Милые мои дети, я о вас за это время много думал и надумал, что я без вас жить не могу. Обнимите меня крепко и ждите, я скоро приеду. Грустно мне ужасно. Чего я езжу уже так долго, не могу остановиться? Мне хочется с вами обеими посидеть, посмотреть, как наша Пига нежная спит <…>. Приеду, привезу вам игрушки и всё, что вы просили, человеки мои золотые. Что-то сердце у меня болит в Нью-Йорке. Ем очень много, наверное, от этого”.[1236]
Ильф показался врачам. Сначала его осматривала женщина-врач. Она первой предположила у Ильфа туберкулез. Направила на осмотр к специалисту по легочным болезням. Сделали рентгеновский снимок. Но то ли снимок не получился, то ли специалист неправильно его прочитал, но предположение о туберкулезе он отверг, хотя Ильф подозревал у себя именно эту болезнь. Всё же врачи посоветовали прервать путешествие.
“Прощай, Америка, прощай! – печатал Ильф на пишущей машинке, купленной в самом начале путешествия. – Когда «Majestic» проходил мимо Уолл-стрита, уже стемнело и в огромных зданиях зажегся электрический свет. В окнах заблестело золото электричества, а может быть, и настоящее золото, кто его знает! И этот блеск провожал нас до самого выхода в океан”.[1237]
Ненадолго задержались в Англии, но об их английском вояже почти не сохранилось свидетельств. В 1938 году на заседании редакционной коллегии “Литературной газеты” Петров немного рассказал об этой поездке. Оказывается, они с Ильфом посетили редакцию газеты “The Times”, и деятельный Петров успел кое-что почерпнуть для будущей газетной работы.[1238]
В Париже Ильфа встретил брат Александр. Илья показался ему похудевшим и мрачноватым, отказывался от долгих прогулок (быстро уставал), старался не появляться в обществе и постоянно измерял температуру. Фазини заметил у брата частый суховатый кашель, уговаривал остаться в Париже, показаться местным врачам. Но Ильф очень соскучился по жене и дочке и хотел поскорее их увидеть. Петров, поверив американскому специалисту, считал, что туберкулеза у Ильфа нет, и тоже не поддержал идею остаться в Париже.[1239] К тому же для них это было чревато многими неприятностями, которые могли коснуться и оставленных в Советском Союзе жен и детей.
В Москве Ильфа осматривали врачи, в начале марта ему дали путевку в подмосковный дом отдыха “Остафьево”, бывшую усадьбу князей Вяземских. Он провел там почти месяц – с 13 марта по 10 апреля. В записях Ильфа читаем: “…до 10 апреля – Москва НКВД”.[1240] Возможно, дом отдыха принадлежал НКВД.
В двадцатых числах апреля 1936-го Ильф поехал в Крым, где издавна лечили туберкулез. Там ранняя весна, солнечная погода, сухой и жаркий климат. Ильф поселился в Мисхоре. Первые дни (22–26 апреля) жил вместе с поэтом Владимиром Луговским в “прекрасной комнате”, потом переехал в соседний поселок Кореиз и поселился в… доме отдыха НКВД им. Дзержинского[1241] – у этого ведомства была целая сеть санаториев.
Ильф приглашал к себе в Крым и Петрова, но тот был занят квартирными хлопотами: как раз в это время достраивался дом в Лаврушинском. Да и денег лишних не было: “Несмотря на полное отсутствие расточительства, деньги в нашей семье исчезают самым сказочным и в то же время драматическим образом”.[1242] Очевидно, Евгений Петрович не представлял, как тяжело болен его друг. В Москве они с приятелями “истово пили” за здоровье Ильфа: “Если Вы не выздоровеете в течение ближайшего месяца, количество алкоголиков в стране возрастет на несколько человек”.[1243]
Ильф и сам делал всё возможное, чтобы не быть в тягость окружающим, и старался не жаловаться на здоровье. Из Крыма писал бодрые письма, уверял близких, что чувствует себя лучше. Температура почти нормальная – 37,2, хороший аппетит, он пополнел с 73 до 76,3 килограмма. Доктор в Мисхоре нашел его “упитанным очень хорошо”. Воздух в Мисхоре такой, “что я лижу его языком”.[1244]
Но записи Ильфа того времени грустные. Дом отдыха в Остафьево переполнен “брошенными женами, худыми, некрасивыми, старыми, сошедшими с ума от горя и неудовлетворенной страсти. Они собираются в кучки и вызывающе громко читают вслух Баркова. <…> Мужчины бледнеют от страха. <…> Брошенные жёны танцуют со страстью, о которой только могут мечтать мексиканки. Но гордые поэты играют в шахматы, и страсть по-прежнему остается неразделенной”.[1245] Давно ли он писал о таких же страстных и неудовлетворенных женщинах в одесском санатории! Был он тогда ироничным, молодым, веселым… Тому всего лишь пятнадцать лет, всего ничего, а жизнь уже прошла. “Ужасно как мне не повезло”, – записал Ильф.