– Один преподаватель Академии художеств организует в своей мастерской бесплатные занятия. Наброски с натуры. Можно я схожу?

– Когда?

– В воскресенье вечером. С семи до одиннадцати.

– Не поздно? Тебе нужно соблюдать режим дня.

– Ты же заберешь меня на машине?

– В понедельник мне на работу.

– Тебе не обязательно приходить к девяти утра, ты можешь подойти и к обеду, никто же за тобой не следит…

– У меня там растет культура! Как ты не понимаешь! Что за отношение к делу… Никто не следит! Я сам за собой слежу.

Наташа пожала плечами.

– Не хочешь – не забирай. Я вызову такси.

– Это дороговато.

– Я так часто куда-то езжу? Я катаюсь, по-твоему, на такси?

– Если бы эти твои наброски были в субботу…

– Если бы эти твои культуры росли без тебя!

– Не сравнивай, это несравнимые вещи.

– Я поеду на автобусе. Я беременная, мне место уступят.

– В ночных автобусах разъезжает всякая шелупонь, пьяные…

– По-твоему, мне дома сидеть?!

– Родная, давай не будем ссориться. Тебе нельзя нервничать.

– Тогда дай мне машину. Я поеду за рулем.

– Ладно, – вздохнул Егор. – Заберу тебя. Уломала.

Мягко щелкнула дверца. От нажатия на брелок машина ойкнула, подмигнула аварийкой – включилась сигнализация. Наташа написала в «Вотсап», что скоро выйдет – Егор решил прогуляться вдоль канала, подышать воздухом.

Его совершенно не интересовали художники и их поздние мероприятия. Он досадовал, что не накатил баночку пивка ради того, чтобы встретить жену.

У канала пахло сыростью и чуть-чуть бензином, но это не казалось неприятным. Прозрачная теплая ночь занавесила город сиреневой органзой. На воде подрагивали масляные блики фонарей, отражения листвы, темных зданий. Решетка моста отбрасывала тень, причудливую и нежную, точно вышивка на резинке чулка.

Егор задумался, опершись на балюстраду, охваченный очарованием сонного старого города.

На телефон капнуло сообщение.

Егор неохотно полез в карман.

Наташа.

«Тут происходит кое-что интересное. Можно я побуду еще?»

«Как долго?» – нащелкал он в ответ.

«Не знаю, минут пятнадцать. Хочешь – заходи, хозяева не против. Квартира двадцать два».

Место было действительно необычное. Мастерская располагалась над аркой и имела отдельный вход – не из общего подъезда, а со двора.

Три ступеньки с улицы – ты уже внутри.

«Ну и достоевщина», – подумалось Егору. Тесная передняя, низкий потолок, влажная духота помещения, где находилось в течение долгого времени много людей.

Художники сидели прямо на полу, вольготно разложив кто на газете, кто на пакете, кто на ткани уголь, пастель, карандаши, губки, клячки. В центре на табуретке устроилась модель, голая веселая тетка лет сорока. Она уже не позировала – встряхивая кудрями, похожими на «Доширак», пересмеивалась с седым человеком, похожим на Наполеона.

Наташа скользнула к мужу, мягко толкнув его животом.

– Это и есть наш преподаватель, – шепнула она.

– Идем скорее, – проворчал Егор, – пока мотор не остыл.

– Ладно-ладно, – Наташа поникла, – закончу только…

Егор, нетерпеливо постукивая пальцами по стене, ждал. Осматривался поневоле, снисходительно будто. Зануда, вырванный из своего контекста.

Одни рисовали угольными карандашами, как Наташа, другие пастелью – бледно-рыжие, желтые, как старая бумага, как больная кожа, мелки оставляли на бумаге неровный, будто крошащийся след. Один юноша рисовал акварелью.

Егор не хотел подглядывать, ему не было любопытно, но движения рук, быстро и уверенно кладущих на бумагу линии, которые не сразу, но постепенно свивались в осмысленную картину, завораживали. Он встал за спиной художницы с пастелью и принялся следить за ее руками.

Интересно и приятно следить за руками человека, хорошо и с любовью делающего свою работу. За руками Егора приятно было следить, когда он хлопотал над чашками Петри.

Он передвинулся и посмотрел на руки своей жены. Те, неуклюжие в лаборатории, роняющие пробирки, трясущиеся при взвешивании, легко и смело орудовали углем. С листа бумаги на Егора надвигалось объемное изображение. Не чудо ли – на плоскости с помощью всего лишь избытка или недостатка невесомой угольной пыли сотворить трехмерное пространство?

Изгибы здорового тела на рисунке точно нарушали границы бумаги. Наташа выделяла их еще больше, углубляя тени и растушевывая, – будто лепила из невидимой материи.

Егор ухватил за хвост единственную ассоциацию. Человек в круге… Как же называется, забыл. Да Винчи вроде нарисовал. Егор сам на себя обиделся, что не вспомнил. И ладно. Надо очень. Зато он цикл Кребса понимает. Вот спросить этих художников, что такое цикл Кребса, ведь наверняка баранами глядеть будут…

Модель сидела на табурете, пододвинув к себе согнутую в колене ногу, и смеялась.

– Так что, идем? – спросил Наполеон.

– Дай подумать, – ответила модель. Держась за колено, она слегка отклонилась назад, кудри-вермишельки качнулись. – Все-таки я приличная женщина.

– В этом нет ничего неприличного, – возразил Наполеон, – у меня уже целая коллекция. Студентки прибегают, сами просят! Это же такой шанс оставить след в вечности, – он повернулся и подмигнул аудитории, – свой отпечаток в истории!

– Надеюсь, это не больно. – Мысленно модель уже согласилась, но медлила, преодолевая последние сомнения. – Вы не будете меня трогать?

– Ни одним пальцем! – заверил Наполеон. – Вот тут вам куча свидетелей. При желании каждый может взглянуть на ход процесса.

Аудитория одобрительно загудела.

– Давай, соглашайся, – подала голос девушка с папкой на коленях, – я делала!

– Уболтали. – Модель решительно тряхнула вермишельками и встала. Вслед за Наполеоном она направилась в небольшое помещение, смежное с основным, вход в которое был загорожен фанерой.

С точки зрения Егора, вид мастерская имела весьма небрежный. Давно не беленый потолок, ободранные стены, груда какого-то лома в углу. Никаких мольбертов и холстов. Будто строительная подсобка, а не колыбель искусства. Художники, включая Наташу, скопились возле фанеры: каждый по очереди заглядывал за загородку, и смущаясь, и сгорая от нетерпения, точно прелюбодей Бердслея[7]. Создавалось ощущение, что за загородкой происходит нечто интимное.

Слышалась возня и сдержанные междометия.

Егор не выдержал и тоже заглянул. На маленьком диванчике, придвинутом к стене, модель лежала в странной стыдной позе, поставив ноги на стену. Из влагалища у нее торчала свечка. Наполеон ловко шлепнул ей между ног шмат гипса таким образом, чтобы он расположился вокруг свечи. Небрежными опытными движениями он размял гипсовый шмат, чтобы тот плотнее прилегал к коже. Как и обещал, руками он модели не касался – только гипса.

– Горячо, – прокомментировала модель со смущенной улыбкой.

– Застывает, так и должно быть, – сказал кто-то.

– Что это он делает? – ошарашено спросил Егор у жены. – Чертовщина какая-то происходит. Идем отсюда!

– Он делает подсвечник, – спокойно объяснила Наташа. – Смотри, – она подвела Егора к узкому длинному столу, стоящему вдоль стены. На нем лежали какие-то странно изогнутые глиняные черепки. Приглядевшись, Егор понял, что каждый черепок представлял собой слепок с вульвы, с отверстием в нужном месте.

– Чертовски изобретательно, тоже так хочу, – сказал кто-то за спиной Егора.

– Нет уж, это мой бренд, – весело отозвался из-за фанеры Наполеон.

Остальные постепенно разбредались, возвращаясь к своим делам, – видимо, подобные зрелища не были для них в новинку.

– А что вы потом с ними делаете? Со слепками? – спросила девушка с папкой.

– Заполняю глиной, жду, пока застынет, потом расписываю…

Наташа взяла в руки один из подсвечников и подозвала мужа.

– Не бойся, хочешь взять в руки?

– Зачем? Пошли отсюда. Делать, что ли, ему нечего? Чего он их лепит?

– Вульва каждой женщины неповторима. – Вытирая руки тряпкой, Наполеон вышел из-за фанеры; пренебрежительный тон Егора, казалось, нисколько его не задел. – Сама по себе вульва – прекраснейшее творение природы, и гипсовый слепок – все, что я могу сделать, чтобы выразить свое восхищение. Теперь мы наблюдаем закат фаллической культуры, фаллосами никого уже не удивишь, всем они надоели. Мы стоим на пороге открытия новой главы в искусстве – вульвической…

Наполеон говорил серьезно и в то же время будто бы шутил – в умных серых глазах его прыгали озорные блики от колышущегося на сквозняке свечного пламени.

– Идем отсюда, – повторил Егор. Вид у него был смущенный, почти испуганный.

– Ладно, идем, – ощущая неловкость, Наташа взяла мужа под руку.

– Видел я, какими изящными искусствами вы там занимаетесь! – ругался Егор в машине. – Всегда знал, что все художники на голову больные извращенцы! Не пущу я тебя больше в этот бордель! Чему можно там научиться?

– Рисовать… Видеть…

Наташа остро сожалела, что доверилась мужу и привела его в мастерскую.

– Видеть что? Голые жопы?

– Прекрасное видеть. Замечать… Нестандартно мыслить.

– О, да! По пьянке остаться без уха и катать мертвую жену в кабриолете!

Наташа скривилась. Что на такое ответишь, в самом деле?

Автомобиль покатил вдоль Невы. В открытое окно потянуло свежестью.

– Не простудись, – напомнил Егор.

– А если бы мы иконы там писали, пустил бы?

– Иконы… Ну может. Это хотя бы прилично.

– Ничего ты не понимаешь! Искусство не может быть чистым или грязным, приличным или неприличным. Оно абсолютно. И нагота в нем не должна восприниматься как что-то постыдное; нагота – изначальная красота, искренняя, без наслоений фальши – она есть слово Божие.

Егор сморщился и сделал жест рукой – будто отмахнулся от продолжения разговора как от надоедливого слепня.

Наташа снова отвернулась к окну. Машина скользила по пустынной набережной бесшумно, легко, как лодка. Прозрачная ночь сияла нежно, невыразимо. Наташа в очередной раз поразилась красоте родного северного города, его воды и неба, молчала, любовалась. Ей не нужно было сейчас ничего другого.

В сумке у нее лежали наброски. И они будто грели ее ладонь.

Пришло время садиться за работу. Наташа, как всегда, налила себе чай. Привычка пить много сладкого крепкого чая осталась у нее с биофака. Мама говорила: подстегивает смекалку. В последний год мама ничего уже не готовила, не хватало сил, и Наташа жила почти на одном чае.

К плите мать ее не подпускала, говорила – лучше занимайся. Кряхтя, вставала, варила макароны, пельмени, пахнущие псиной, или картошку в мундире.

Две недели назад Наташа отправила научному руководителю первую версию текста и вчера вечером получила ответ. Георгий Алексеевич наконец текст посмотрел и внес правки. Наташа, конечно, была бы совсем не против, если бы он еще недельку-другую не находил на это времени – две недели, во время которых свою часть работы она считала выполненной и ждала результата, Наташа чувствовала себя свободной и совершенно счастливой. Долг перед наукой она временно исполнила и радостно (будто после внесения ежемесячного платежа по ипотеке) предавалась рисованию.

Лафа закончилась.

Отредактированный текст – во вложении.

Наташа открыла письмо.

Помимо приветствия, там содержалась инструкция по применению правок: их следовало внимательно прочесть и полученную информацию желательно было запомнить.

Георгий Алексеевич не скупился на наставления.

Со вздохом Наташа открыла файл.

К каждой правке прилагался по меньшей мере абзац объяснений.

Если первые две вставки от Георгия Алексеевича Наташа еще прочла, пытаясь вдумываться, то на большее терпения у нее не хватило.

Научный текст не вызывает эмоций. И читать его нестерпимо скучно, если нет личной заинтересованности.

Наташа применила команду «принять все правки».

И закрыла файл.

Поработала, хватит.

Еще мыть полы, готовить ризотто к приходу Егора и печь кокосовое печенье. (Наташа обожала придумывать себе кулинарные приключения вместо сидения над диссертацией.) Но если она ловила вдохновение порисовать, то, конечно, Егор прекрасно обходился полуфабрикатами и лицезрел неприбранную квартиру.

Прежде чем закрыть ноутбук, Наташа решила проверить почту.

Свежее письмо.

Однако!

От организаторов Фестиваля художников.

У Наташи мигом вспотели ладони.

Если бы кто-то мог открыть письмо за нее и просто сообщить ей результат!

Скорее всего, плачевный…

Не прошла она по конкурсу по-любому.

Да и как ей пройти, если другие участники наверняка где-то учились, хотя бы чуть-чуть, имеют опыт, больше занимаются, а не крутят в центрифуге кровь убиенных крыс?

Зачем она только подавала заявку?

Чтобы в очередной раз убедиться, что бездарна?

Палец над клавишей дрожал.

«Ваша заявка одобрена».

Что?!

Как?!

Наташа тупо пялилась в монитор.

«Этого не может быть… Просто потому что не может быть никогда… Но это есть! Я прошла! Прошла! Я еду в Сочи! В Сочи! Еду ли?»

Опять сомнения…

«Смогу ли я поехать? Ведь маленький Алёша появится так скоро. Врач говорит, в следующем месяце. Хоть бы все сложилось! Хоть бы…»

– Думаешь, стоит уже бронировать билеты и жилье? Потом дороже будет, точно. Если вообще что-то останется. Летом в Сочи отели битком…

Ира пожала плечами.

– Мне кажется, совсем не о том ты сейчас думаешь. У тебя кроватка заказана? Коляска? К появлению малыша все готово?

Наташе было стыдно, потому что во время беременности принято хлопотать, принято сильно заранее накупить гору детских одежек, половина из которых, скорее всего, даже не будет надета ни разу, принято хвастаться всеми этими вещами, фотографировать их и выкладывать на форум для беременных…

Наташа чувствовала, что опять у нее все «не как у людей». Мама любила это выражение. Нельзя сказать, что Наташа не хотела Алёшу или не ждала его. Просто именно сейчас у нее появился шанс. Шанс заявить о своем таланте. Печально, момент неудачный. «Может, подождать? Заняться пока, как советует Ира, ребенком или диссертацией… Но что, если все удачные моменты и подходящие шансы давно упущены? И остался только такой. Неуместный. Неуклюжий. Последний…»

– Я спросила тебя про билеты, – довольно резко ответила Наташа подруге.

– Извини, но я бы на твоем месте никуда не полетела. Я считаю это сумасбродством. Тебе надо беречь себя, а не носиться по фестивалям. Подумай, что он тебе даст? У тебя есть нормальная работа, семья – разумный вектор в жизни. Ты вряд ли что-то приобретешь, если будешь разбрасываться, а потерять можешь. На все сил не хватит…

– Ты говоришь как моя мать.

– Разве это не правда? Время – самый ценный ресурс. И тратить его надо с умом. Ты уверена, что у тебя есть реальное будущее в искусстве? Знаешь, сколько гениев непризнанных? Как ромашек в поле. И все они спиваются и умирают в нищете. Я бы на твоем месте подумала, над чем ты станешь работать после защиты, как улучшить жилищные условия… Вы, кстати, ничего не присмотрели? Так и живете на съемной?

В очередной раз у Наташи засосало под ложечкой. За спиной каждого, кто говорил то, что она ненавидела, то, чего она не хотела слышать, – правильное, приземленное и такое жестокое, – стояла, подмигивая и усмехаясь, неистребимая тень ее матери.

И в Егоре, в его суждениях о жизни, о людях, иногда она узнавала отзвуки, отголоски материного голоса – будто долгое горное эхо преследовал Наташу этот голос, который она не могла (или не хотела?) душить в себе. Почему неизменно окружали ее люди, продолжающие транслировать те же тезисы, которые транслировала мать, исповедовать те же ценности, что и она, и нерушимо веровать в те же стереотипы? Приводили ли этих людей к Наташе неисповедимые дороги судьбы или, повинуясь какому-то собственному внутреннему наитию, Наташа выбирала их сама? Вот только зачем? Затем ли, чтобы подчиниться, или все-таки – чтобы спорить, опровергать?