Если вальс с Квинси Моррисом был оживленным и быстрым, то музыка, под которую мы танцуем с Артуром, плавная, грустная и лиричная. Разумеется, Артур – великолепный танцор, как и положено джентльмену его сословия, и я знаю, что вместе мы составляем красивую пару. Его ноги легко, как перышки, касаются подола моих юбок, а моя талия, кажется, идеально соответствует форме его ладони. Но внутри у нас нет той безмятежности, образец которой мы являем снаружи.

Мускул в уголке рта Артура снова подрагивает, пальцы, сжимающие мою руку, непроизвольно напрягаются, и я понимаю, что он смущен не меньше моего. Теперь, по крайней мере, он смотрит на меня, да еще так пристально, что мне даже не по себе. Впрочем, надо отдать Артуру должное: он ни разу не сбивается с шага.

В других парах танцующие негромко, с улыбками, переговариваются между собой, мы же с Артуром безмолвствуем. Знаю, он ждет, что беседу начну я, но после матушкиного упрека в излишней прямолинейности я намерена молчать, пока он не заговорит первым.

– Мисс Вестенра, благодарю вас за удовольствие, доставленное этим танцем, – наконец произносит он.

– Не стоит благодарности, – отзываюсь я, сухо и холодно.

– Боюсь, я нечаянно услышал, о чем вы говорили минуту назад. – На миг он опускает взор, потом вновь впивается в меня глазами. – Вы действительно так считаете? Думаете, что… вы мне безразличны?

– Я бы не сказала этих слов, не будь они правдой, – с усмешкой повторяю я его собственную фразу. Мой ответ явно его огорчает, но я безжалостна. – Буду честна. Я вас не понимаю. Второй раз за время нашего знакомства вы приглашаете меня на танец, сегодня прислали цветы, и в то же время не удостаиваете меня ни взглядом, ни разговором. Не признаете факт моего существования. Так отчего же, мистер Холмвуд, вас удивило сделанное мной заключение о том, что я вам безразлична?

Смятение на лице Артура могло бы показаться комичным, не будь оно столь искренним.

– Мисс Вестенра, мне горько слышать, что мое поведение привело вас к такому выводу.

– Я сужу не только по вашему поведению, – ровным голосом продолжаю я, когда мы проплываем в танце мимо мама и ее друзей. Внешне мама излучает радость и веселье, но в душе мучается вопросом – и тревогой, – что именно я говорю Артуру. – Но и по отношению ко мне других джентльменов, с которыми сравниваю ваше. Как минимум семеро мужчин в этом зале более заинтересованы в беседе со мной, нежели вы.

– Семеро? – едва не стонет Артур.

Я поднимаю глаза к потолку, изображая подсчет.

– Семеро подходящего возраста и не связанных обязательствами. Если прибавить к ним всех, кто слишком стар или безнадежно женат и потому не смеет даже думать о том, чтобы подойти ко мне, список имен значительно вырастет.

Артур растерянно моргает:

– Вы надо мной… издеваетесь.

– Немножко, – признаю я.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, а после случается самая неожиданная вещь: Артур Холмвуд разражается смехом. Он хохочет и в это мгновение преображается. Смеющееся лицо Артура начисто вытесняет из моего рассудка все мысли о красивых руках доктора Сьюворда и обаянии Квинси Морриса. В уголках его глаз разбегаются морщинки, линия подбородка смягчается, на правой щеке появляется прелестная ямочка, которую так и хочется поцеловать. Теперь, когда я сумела его рассмешить, мне немедленно хочется сделать это снова, лишь бы удержать эту улыбку.

– В вас столько жизни, – произносит Артур, и это тоже звучит неожиданно. – Вы всегда были рядом, еще с тех лет, когда детьми мы играли у вас в саду. По-моему… среди моего круга вас я знаю дольше всех. Когда я оглядываюсь назад, в детство, мне кажется, что вы были всегда.

Я потрясена. Артур Холмвуд впервые произносит передо мной такую длинную речь, и, опасаясь его спугнуть, я не вставляю ни словечка, а лишь слушаю и слушаю. Он говорит быстро, торопится высказаться прежде, чем ему изменит мужество.

– Но мы никогда не были друзьями, – продолжает он, – и все по моей вине.

– Отчего же?

– Я вас боялся.

Наступает мой черед смеяться в надежде, что он тоже засмеется и я снова увижу эту милую ямочку. Артур, однако, остается серьезным.

– Видите ли, вы для меня блистали слишком ярко – с вашими нарядными платьями, улыбкой и привычкой выигрывать в любой игре. До сих пор помню, как однажды летом вы во всех смыслах слова разгромили Питера Редмонда и Эдварда Харта в матче по крикету. Обоих взбесила победа девчонки, а вы заметили, что лучше бы они переживали из-за оглушительного проигрыша после того, как громко хвастались своим мастерством.

– Неужели вы это помните? – изумляюсь я.

– Я все о вас помню, – мягко говорит Артур, и по моему телу до самых кончиков пальцев разливается тепло. – Но я мог лишь наблюдать за вами издали, ведь я знал, что недостоин вас. Кем я был? Робким, изнеженным юношей без каких-либо талантов, не особенно умным, необщительным. Я подозревал, что мне суждено оставаться на задворках вашей жизни. – Вальс заканчивается, но мы продолжаем танцевать под следующую мелодию. – Я уехал учиться и, возвращаясь домой на каникулы, всякий раз находил вас еще более прекрасной. Еще более ослепительной. – Щеки Артура розовеют, но тон остается сдержанным. – Вы выросли и превратились в королеву, как я и ожидал. Такая, как вы, ни за что не обратила бы на меня внимания.

– Артур, – беспомощно говорю я.

Впервые во взрослой жизни я называю его по имени, как будто между нами есть нечто большее, чем он описывает, как будто самое его имя дорого моему сердцу. Он слышит это в моем голосе, и на его лице отражается буря эмоций.

– Ваша живость осталась прежней, и все же я видел, что после кончины вашего отца что-то в вас изменилось. Простите, что затрагиваю печальную тему, – поспешно прибавляет Артур. – Вижу, вы все еще скорбите. А я… я по-прежнему любуюсь вами. Даже если со стороны кажется, что это не так. Стоит кому-то упомянуть вашего отца, как вы непременно прикасаетесь к своему медальону, а ваши глаза… Вы словно бы куда-то уноситесь. Перемещаетесь туда, где можно побыть одной и не надо притворяться.

Я опускаю взгляд на медальон из золота и гагата у меня на шее, пораженная тем, что непробиваемый, бесстрастный, с виду нечуткий и равнодушный Артур так много во мне рассмотрел.

– Внутри медальона фотография папа, – говорю я. – Последняя, которую он успел сделать перед смертью.

Мы оба умолкаем, погрузившись в свои мысли, и кружим среди других пар, но их для нас как будто не существует.

– Мне очень жаль, Люси, – тихо говорит он. Впервые во взрослой жизни он обращается по имени ко мне. – Всякий раз видя, как вам тяжело, я мечтал помочь, но не знал чем. Не знал, нуждаетесь ли вы в моем участии.

Я изучаю каждый дюйм его лица, от нахмуренного лба под шапкой золотисто-ореховых волос и глаз, нежных и серьезных, до небольшой ямки на подбородке. До меня вдруг доходит, что, за исключением Мины, этот человек, пожалуй, единственный, кто когда-либо видел меня настоящую. Меня, женщину за кокетливой улыбкой и трепещущим шелковым веером. Женщину и все еще девочку, которая до сих пор не сумела примириться с утратами и смертью и, возможно, не сумеет никогда.

– Знайте же, – говорю я Артуру, – что с определенного времени вы находитесь не на задворках моей жизни, а на самом что ни на есть переднем плане, хоть и повернулись спиной.

У Артура дрожат губы. Надежда, вспыхнувшая в его взоре, завораживает и почти пугает.

– Я никогда не поворачивался к вам спиной, – произносит он так тихо, что я с трудом разбираю слова сквозь звуки оркестра, – и никогда не повернусь.

Неожиданно для меня самой глаза мои увлажняются. Я улыбаюсь этому прекрасному застенчивому мужчине, который только что признался, что большую часть жизни робел передо мной. На его губах расцветает ответная улыбка, и я опять вижу милую ямочку на щеке.

– То есть Джек Сьюворд для вас ничего не значит? – Артур с тревогой вглядывается в мое лицо. – Слышал, сегодня он тоже прислал вам цветы. Букет роз. Я боялся, что вы… и он…

Ничего не могу с собой поделать – молча опускаю ресницы, наслаждаясь его страданиями.

– И Квинси Моррис. Вы весело смеялись во время танца с ним, и я подумал… испугался, что… – У него вырывается стон отчаяния. – Люси, вы меня мучите!

– Только потому, что вы мучите меня, – парирую я.

Это вовсе не ответ на его вопросы, однако в моих глазах он читает правду. Ладонь Артура крепко, но нежно сжимает мою талию, и я вновь вспоминаю, как он впервые обнял меня другим вечером, на другом балу. В этот раз все иначе. Сегодня мы опасно близки к признанию, что небезразличны друг другу. Что оба по очереди держали друг друга в поле зрения и задавались вопросом, соединит ли нас что-то еще помимо общего детства и единственного танца.

Я смотрю на свою руку в руке Артура и медленно провожу большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Он судорожно сглатывает, дернув кадыком. Я склоняю голову ниже, воображая, как мои губы и язык коснутся его шеи. По его жадному взгляду я понимаю, что он тоже мысленно представляет мой поцелуй, хотя его ладонь на моей талии напрягается в стремлении сохранить между нами благопристойную дистанцию. Жажда обладания, полыхающая в его глазах, одновременно возбуждает и отталкивает. Мне хочется броситься в его объятья и приникнуть к нему всем телом, однако я понимаю, что тем самым я уступлю требованиям общества и сделаюсь собственностью мужчины, пусть даже этот мужчина – Артур Холмвуд, которому я еще с октября мечтаю принадлежать.

– Люси, – едва слышно шепчет он, и в этот момент музыка стихает.

Я отстраняюсь, высвобождаю руку из его руки. Мне будто не хватает воздуха.

– Люси, – повторяет Артур, глядя мне в глаза.

Я легко представляю картину: мы в комнате наедине, Артур вот так же шепчет мне на ухо мое имя. Его кольцо у меня на пальце, его жаркое тело – поверх моего. Он узнает каждую веснушку на моей коже, заглянет в каждый уголок моего сердца и моей черной-пречерной души. Он обнаружит, что я не та дерзкая, умная и жизнерадостная девушка, какой он меня считал. Взяв его руку и его фамилию, я уже не смогу прятать свои тайны. И если я позволю себе влюбиться в него, полюбить по-настоящему, он станет еще одним человеком, которого однажды я потеряю навсегда.

Артур, напротив, не терзается страхом. По крайней мере, в эту минуту.

– Люси? – Он взволнован. – Ради бога, простите. Я сказал что-то не то? Я…

Я прижимаю ладонь к груди, пытаясь вздохнуть, и спешу прочь.

…Едва не бегом возвращаюсь обратно в безопасность пустого флирта и долгих взглядов на мужчин, которые мне ни в малейшей степени не интересны. Бальные туфельки уносят меня в самый дальний угол гостиной, подальше от Артура, и остаток вечера мы с ним более не разговариваем.