Снежана была права во всем (как всегда, чем всех и бесила), но боги не любят, когда так явно указывают на их неправоту. Ее уволили. Естественно, по собственному, с большой компенсацией, да и ей всё это уже надоело. Заявление в отдел кадров она принесла, положив его на торт «Птичье молоко», потому что он продается в коробке формата А4. Мы поели тортик, поговорили о планах на будущее, Снежана пообещала, что непременно переманит нас всех на свою новую работу (как только ее найдет), и упорхнула навсегда.

Увы, пока начальство расставалось с Леонидом, успели найти себе место получше и уволиться почти все, кого мы знали. Скоро перекуры по расписанию отменили, отчеты упразднили, и мы ненадолго, до новой начальницы Юли, снова стали сами себе хозяева, но состав уже полностью сменился. Ушла атмосфера свободы и веселья. Только Вера неизменно встречала всех фирменной улыбкой, да Ваня грустил в компании новых дизайнеров, которых заново надо было всему учить. Паша ходил к нему пить чай, и они стали совершенно неразлучны. Как и мы с Юриком.

В один прекрасный или ужасный день мы с Юриком обнаружили, что полностью утратили контекст. Юрик показывал старые Настины работы новой дизайнерше Марине, поясняя некоторые нюансы на ходу, хихикал и рассказывал, что даже скучные Настины баннеры этого периода полны секса (Леше они очень нравились), и вдруг осекся на словах:

– Настя тогда, помнишь, была лютейше влюблена в какого‐то парня, с которым позна… Ой, да, ты же не застала Настю.

И так каждый раз. Не с кем было пошутить про расследования Наташи Авченко. Про юродивую Веронику и эльфийскую принцессу Лилю. Мы теперь говорили на каком‐то птичьем языке, превратились в ворчливых, усталых аксакалов, которые помнят, как было раньше, но их истории никому не интересны. Потерянные души, духи больше не существующей конторы. Нам оставалось лишь вспоминать тоскливо, сплетничать о былом, будто мы старушки на лавочке у подъезда.

– А помнишь, друг, те далекие дни, когда не было на свете змей, скорпионов, гиен, не было ни львов, ни волков, ни страха, ни трепета, ни раздора среди сотрудников и все мы говорили на одном языке, восхваляя Энлиля стремительного, быстро гневающегося и Энки непоколебимого в решениях, мудрого и всезнающего… Помнишь, когда‐то в офисе можно было употреблять прямо в рабочее время? В тумбочке с канцтоварами лежали подаренные нашему отделу бутылки, и какие это были бутылки! Asti, Prosecco, дорогой вискарь, не было разве что «Вдовы Клико». И иногда (или часто), когда становилось грустно (или весело), можно было просто открыть бутылочку и выпить ее.

В далекие дни, давно прошедшие дни, в те ночи, что давно исчезли в водовороте времен, в годы, что рассеялись в тумане памяти, случилась та великая пьянка…

– Это когда Зиночка примеряла розовую плюшевую пижаму, которую ей кто‐то подарил за то, что она няшка, прямо на вечернее платье? Там был еще капюшон с заячьими ушками.

– Нет, Зиночка была на новогодний корпоратив. А это когда Толян чуть не выпал из окна третьего этажа – там тогда сидели айтишники, целый огромный отдел, а не как сейчас. И мы просто начали еще днем, вдруг наступил вечер, начальства не было, кто‐то опрометчиво сказал: «Или по домам, или в магазин», и мы, конечно, помчались в магазин. У них в отделе в шкафу была гитара. Мы по очереди пели песни, все подряд: Цоя, какие‐то забытые романсы, какую‐то лютую попсу. Олеся – тогда еще была Олеся – спела нам всю Глюкозу.

– И про попу?

– Да-да, и про попу! А потом наступил тот роковой день, когда, напившись средь бела дня, Рустем споткнулся на лестнице и разбил себе голову. Пришлось вызывать скорую, приехало спешно начальство, и выяснилось, что все слегка поддатые, а Рустем – просто в хлам. С тех пор в офисе строго запрещен алкоголь.

– Скажи это Соне! Она всегда держала бутылочку чего покрепче в тумбочке.

– Где теперь та Соня!

Мы вспоминали все это, шокируя новеньких приличных сотрудников, из-за того, что я пронзила себе палец степлером и залила кровью стол, клавиатуру и кипу бумаг на столе и даже накапала на унылый серый ковролин.

– А помнишь Ленкину коленку?

– Это когда она упилась водкой, плясала на столе со Стасом, а потом он вез ее домой, и они оба рухнули на льду? Еще как! Он пропуск потерял, а она неделю сидела на больничном, а потом картинно хромала. Им обоим так досталось!

– А теперь разве что бумагой порежешься – вот и все несчастные случаи на производстве. Так что, Васильева, это ты со степлером знатно отожгла, давно столько кровищи не было.

– Эх.

Вздох.

Новенькие смотрят на нас с уважением и жалостью, задабривают, подкармливают, утишают наш гнев – и все равно однажды мы тоже уйдем. Уже скоро, скоро кто‐то из нас покинет это место, оставив другого в полной печали и одиночестве. Львятам придется разлучиться.