Врачи XIX века ссылались на различные причины послеродового безумия, но наследственные факторы и рефлекторное раздражение (см. главу 13) были самыми частыми. Любая форма безумия в семье женщины, независимо от того, насколько отдаленным было родство, превращалась в предрасположенность к психическому расстройству. В таких случаях считалось, что беременность, роды и лактация лишь спровоцировали заложенное в генах безумие. Кроме того, причиной послеродового безумия считалось рефлекторное раздражение – утверждалось, что «раздражение» в одной части тела может вызвать расстройство в других, даже расположенных далеко друг от друга. В 1848 году врач Главного родильного дома в Лондоне Джеймс Рид писал: «уже доказано, что любое необычное возбуждение или раздражительность органов матки, если они продолжаются долго, сами по себе могут вызвать безумие: подавление менструальной функции, акт зачатия, беременность, подавленная или нарушенная молочная секреция, лохиальные[34] выделения – все становились причиной заключения в сумасшедший дом» [79]. Поэтому он утверждал, что «послеродовое безумие можно рассматривать как происходящее от чрезмерной раздражительности всей спинномозговой системы в сочетании с сильной депрессией или истощением» [80].

Эта точка зрения в целом разделялась врачами Европы и Америки того времени. В 1864 году американский врач Горацио Робинсон Сторер утверждал, что большинство случаев женского безумия на самом деле являются рефлекторным безумием – нарушением работы репродуктивных органов, что подразумевало, что женское безумие можно вылечить. В результате лечение послеродового безумия было затруднено из-за профессиональных споров. Утверждалось, что, возможно, во всех случаях женского безумия следует консультироваться с гинекологами, а не с психиатрами.

В 1900 году в своем выступлении английский гинеколог Генри Макнотон-Джонс (1844–1918) подчеркнул важность выявления «точек соприкосновения между психологией и гинекологией в лечении женских недугов» [81], поскольку «почти повсеместно признавалось, что “истеропсихозы” часто возникают из-за проблем с маткой и яичниками» [82]. В некоторых публикациях о послеродовом и женском безумии в целом теперь указывалось, что лечебницы должны нанимать гинекологов для обследования пациенток. «С середины 1870-х до 1890-х годов <…> все чаще заболевания репродуктивной системы указывались в качестве причины симптомов безумия у женщин, поступивших в лечебницы» [83]. Все чаще лечебницы нанимали гинекологов для обследования пациенток при поступлении, полагая, что существует прямая связь между гинекологическими заболеваниями и женским безумием – «матка выявит причину психического расстройства» [84]. Последовали радикальные хирургические методы «лечения» (см. главу 14).

Помимо наследственных факторов и теории рефлекторного раздражения, причины послеродового безумия также связывали с широким спектром событий и обстоятельств в жизни женщин, а роды считали всего лишь дополнением к длинному ряду предрасполагающих факторов: бедность, недоедание, домашнее насилие, финансовое неблагополучие, болезни, переутомление, изнурение или отчаяние, социальная стигматизация и осуждение внебрачной беременности. В моральном климате викторианской эпохи неудивительно, что женщины, вынашивающие внебрачного ребенка, испытывали большую тревогу, скрывали беременность или даже пытались убить своего ребенка или, если уж на то пошло, себя. Поэтому серьезный вопрос вызывает то, в какой степени «послеродовое безумие» было реакцией на множество социальных факторов.

Кроме того, многие женщины с диагнозом «послеродовое безумие» страдали от послеродовых инфекций, и лихорадочный бред с медицинской точки зрения интерпретировался как маниакальное безумие. Врач Роберт Гуч и акушер Уильям Хантер (1718–1783) считали, что существует «две формы послеродовой мании»: одна сопровождается лихорадкой и учащенным пульсом, которые часто оказываются фатальными, а другая проявляется лишь умеренным нарушением кровообращения, что обычно заканчивается выздоровлением [85]. Однако можно утверждать, что большое количество этих «маний», вероятно, были симптомами послеродовых инфекций – в наше время излечимых антибиотиками – и предполагается, что до 1900 года бактериальные инфекции, возникающие в результате родов, как правило, не идентифицировались как таковые [86]. Более того, больницы в то время обычно представляли собой невероятно опасную среду с высокой материнской смертностью и родовым сепсисом, достигавшими 10 % в некоторых больницах в конце XIX века и намного выше в середине [87].

Статья Джозефа Листера (1827–1912) об использовании карболовой кислоты для уничтожения микробов, опубликованная в журнале The Lancet в 1867 году, осталась в значительной степени незамеченной, поэтому врачи и акушерки продолжали заражать пациенток через загрязненные микробами руки и инструменты. Что еще хуже того, врачи больниц также выполняли вскрытия – в то время резиновые перчатки еще не придумали – и затем принимали роды, перенося трупные частицы и смертельные бактерии на своих немытых руках из прозекторской к пациентам. Многие врачи были даже крайне оскорблены предложением мыть руки перед осмотром пациентов [88, 89]. Женщины страдали не только от послеродовых инфекций. Из-за анемии, плохого питания и жизни в нищете кормящие грудью матери могли галлюцинировать в результате истощения – им тоже могли поставить диагноз послеродового безумия [90].

Этот диагноз часто связывали с историями акушерок о смерти новорожденных, мертворождениях или выкидышах, а также о сложных и затяжных родах. Большинство женщин в то время имели множество детей, с которыми им приходилось управляться – даже королева Виктория, находившаяся на самом высоком социальном уровне, имела восемь детей – и были перегружены работой и физически истощены. Женщин с диагнозом послеродового безумия часто описывали как недоедающих, даже тощих, их от природы слабые тела еще больше изнурялись беременностью и деторождением. Кроме того, осознавая угрозу смертности, связанной с деторождением, женщины очень боялись проходить через беременность и роды, поскольку многие знали родственницу, соседку или подругу, умершую во время родов или вскоре после них – средняя продолжительность жизни женщин в 1890 году составляла всего 44 года [91]. Поэтому страх оставить новорожденного и других детей без матери или потенциальная смерть ребенка во время беременности, родов или вскоре после, должно быть, ложились на них тяжелым бременем. Кроме того, такие страхи усиливали медики.

Начиная с конца XVIII века страх женщин перед возможной смертью во время родов – своей или младенца – в какой-то степени был привит и усилен зарождающейся акушерской профессией, стремящейся оставить свой профессиональный след на процессе, в котором до этого доминировали повитухи. Пугающие описания послеродового безумия укоренились в акушерских учебниках, подробно перечисляя многочисленные проблемы, с которыми сталкиваются женщины во время беременности и родов, повествуя, как сам процесс родов может вызвать болезни, лихорадку, психическое расстройство, травмы из-за разрывов и пролапсов, а также смерть матерей и их младенцев. Весь процесс родов, ранее туманный и находившийся во власти акушерок, стал патологизированным. Роды, тесно связанные с «болезнями, свойственными женщинам» [92], все чаще описывались как проблематичные, болезненные и патологические, требующие экспертного мнения опытных акушеров для безопасного проведения женщин через это испытание. Смерть принцессы Шарлотты, внучки Георга III, во время родов, на которых присутствовали самые известные врачи, не только вызвала всеобщий траур в 1817 году, но и посеяла по всей стране тревогу об опасностях родов.

Большинство врачей распространяли страх об опасностях, подстерегающих женщин при деторождении. В 1844 году шотландский акушер Роберт Ли (1793–1877) описал трудности, с которыми сталкиваются женщины во время родов, подчеркнув, что «в течение всего периода беременности женщины уязвимы к многочисленным угрозам и болезням, которые могут быть смертельны; но именно в родах они подвергаются наибольшей опасности и переносят самые сильные страдания» [93]. Кроме того, он подчеркнул «опасность деторождения» [94] и отметил, насколько велико количество женщин, которые «погибают в послеродовой период» [95].

Как ни странно для той эпохи, но терапевтические меры, как правило, не включали обычные методы – кровопускание, волдыри и промывку желудка, – в основном врачи прописывали отдых, правильное питание, а также подчеркивали важность терпения и понимания. Однако методы лечения и меры, принимаемые в отношении маниакального поведения, часто были суровыми и включали помещение пациента в лечебницу, использование средств ограничения и изоляцию, хотя с таким курсом лечения соглашались и не все врачи. Например, английский психиатр Джон Конолли писал, что «врачи находятся в заблуждении, повторяя один за другим как аксиому, что сумасшедшие никогда не выздоравливают дома: но женщина, которая сошла с ума после родов, имеет гораздо больше шансов выздороветь дома, чем за его стенами. Отделить ее от младенца и семьи и поместить среди незнакомых людей – значит лишить ее почти всякой надежды на успокоение и умиротворение, и нет такого вида лечения, которое нельзя осуществить в ее собственном доме» [96].

Послеродовое безумие впервые возникло в 1820-х и 1830-х годах. Оно редко упоминается в акушерских текстах XVIII века [97]. Появившись в британской медицинской литературе в начале XIX века, диагноз послеродового безумия достиг своего пика в конце того же века и, по сути, исчез к началу 1900-х годов. Эмпирические исследования изменили медицинское восприятие психических заболеваний, а также принятие послеродового безумия как категории, и «в 1910 году симптомы послеродового безумия больше не считались нормальной реакцией на беременность, роды или лактацию, как это было в 1870 году» [98]. Кроме того, если послеродовое безумие отчасти было бунтом против гендерных ограничений XIX века, время изменило ситуацию в этом отношении: женщины рожали меньше детей, имели несколько более широкие перспективы с точки зрения образования, а также занятости, и роды уже не были такими опасными [99].