Ламдонг – Хошимин, 1984–1993

Фонг стоял на коленях, копаясь в пучке слоновьей травы. Его руки, руки двенадцатилетнего мальчишки, были тонкими как хворостинки. Солнце обрушивалось на мальчика всем своим изнуряющим жаром, но ему было все равно. Он мог поклясться, что мгновение назад видел тут блестящую головку крупного сверчка, а потому продолжал яростно ковырять палочкой землю под травой. Деревенские ребята собирались устроить вечером бои сверчков. Фонга они в игру не возьмут, но его сверчки будут сражаться между собой.

Позади него торчала покосившаяся хижина, где они жили с сестрой Ня. Когда несколько лет назад их выгнали из приюта в эту деревеньку горной провинции Ламдонг, сестра Ня наняла местных мужчин, вместе с которыми работала, и они, нарубив ветви деревьев, бамбук и листья ротанга, построили хижину. Она стояла на большом расстоянии от других жилищ, возведенных мужчинами, женщинами и детьми, которых изгнали из собственных домов, потому что коммунистическое правительство объявило их «вредными элементами общества» и велело селиться тут, в Новой экономической зоне, возделывать землю и выращивать себе пропитание.

– Эй, Фонг! – окликнула его из хижины сестра Ня.

Он не обратил внимания. Сестра болела уже несколько недель. Она перестала выходить в поле, и мальчик втайне радовался этому, ведь и ему теперь не приходилось работать.

– Фонг, зайди-ка. Нам надо поговорить.

– Хочешь, чтобы я снова заварил тебе траву, зи [6]? – крикнул он в ответ, называя католическую монахиню тетушкой, потому что так его научили. – Позже!

– Пожалуйста… Dì xin con [7].

Сестра Ня редко умоляла. Фонг тряхнул головой, но бросил прутик и вытер руки о рубашку.

В хижине было прохладно, сумрачно и остро пахло горьковато-сладким лекарственным снадобьем. Сестра Ня казалась тонкой тенью на бамбуковой кровати. Руками она держалась за живот, как часто делала в последние месяцы. Она очень сильно похудела. Мальчика раздражало, что она почти не спит по ночам, лишь знай себе перебирает четки и молится.

– У меня всего минута. – Он положил на пол бумажную коробку, которая служила тюрьмой его сверчкам, и еще раз пересчитал их. Всего три. Нужно еще несколько штук. Когда мальчик выпрямил спину, глаза уже приспособились к полутьме. Сестра Ня была бледна, будто призрак.

Фонг приложил тыльную сторону руки к ее лбу. Температуры не было, кожа оказалась холодной и потной.

– У тебя болит живот, зи? – Он посмотрел в осунувшееся лицо. Монахиня почти не ела. Утром, например, она приготовила батат, но сама к нему даже не прикоснулась, только сидела и смотрела, как ест Фонг.

Сестра Ня потянулась и коснулась его руки.

– Ты был хорошим мальчиком, Фонг. Ты мой красавчик-сын.

Никто никогда не называл его красивым, кроме сестры Ня.

Он прошел в заднюю часть хижины. Рядом с печью, которая была просто дырой в земле, Фонг опустился на колени, поднял черный от копоти горшок и налил из него воды в чашку. Раньше, бывало, они с сестрой Ня играли в карты, и выигравший разрисовывал сажей лицо проигравшему. Фонг хохотал взахлеб, пририсовывая монахине всевозможные усы. Она почти всегда позволяла ему выиграть и тоже смеялась вместе с ним высоким свободным смехом, заполнявшим чрево их хижины, пока копоть заполняла морщины сестры Ня. Вот бы снова рассмешить ее! Она месяцами пила отвар из древесной коры и кореньев, которые покупала на местном рынке у одного слепого, но, похоже, толку от лечения не было. Будь у них деньги заплатить врачу, может, ей стало бы лучше.

Фонг попил воды, снова наполнил чашку и помог сестре Ня сесть. Она сделала несколько глотков, покачала головой и опять легла. Мальчик собрался уйти, но монахиня сжала его руку.

– Фонг, я надеюсь, что сегодня ты уделишь мне больше нескольких минут. Я собираюсь рассказать тебе историю. Ты должен запомнить все ее подробности, чтобы потом найти своих родителей.

Родителей? Он часто спрашивал о них, но сестра Ня каждый раз отвечала, что не знает их. О собственной жизни она тоже не рассказывала, будто храня какие‐то ужасные тайны. Почему теперь она решила ему открыться? Из двух хлипких бамбуковых табуреток мальчик выбрал ту, что покрепче, и уселся возле кровати. Сестра Ня улыбнулась ему.

– Я буду рассказывать по частям. Сможешь повторять их за мной?

Фонг открыл рот, чтобы сказать «нет». Неужели она снова собирается учить его читать слова? Слова он ненавидел. Дети, которые умели читать и писать, были мерзкими, они колотили Фонга и по-всякому обзывали. Бывали вечера, когда сестра Ня вручала ему блокнот и ручку, но он швырял ручку в стену, а блокнот – на пол. Все тело у него ныло после целого дня работы в поле, хотелось только спать или играть на улице. Однажды сестра Ня, расстроившись, накричала на воспитанника. Он тоже стал на нее кричать и пнул блокнот. Она отвесила ему такую сильную пощечину, что перед глазами заплясали светлячки. Когда Фонг расплакался, монахиня крепко обняла его, стала всхлипывать, просить прощения, говорить, что ему нужен настоящий учитель. Она не знала, что от одной мысли о школе Фонга бросало в дрожь: там сидели все его обидчики, которые только и ждали, когда он явится в класс.

Сестра Ня извлекла у него из волос сухой лист, аккуратно положила его рядом с собой на подушку, словно боясь сломать хрупкий предмет. Потом взяла Фонга за руку.

– Дорогой, без имен и фотографий твоих родителей тебе остается только твоя история. И она начинается с меня.

Мальчик кивнул. Наконец‐то она собралась поведать ему о себе. Фонгу всегда хотелось знать, почему она его любит, хотя все остальные брезгуют им.

– Я родилась в католической семье, – начала сестра Ня. – В ранней юности я хотела служить Богу, поэтому вместо того, чтобы выйти замуж, стала монахиней и начала работать в приюте Фу Лонг. Это в уезде Хокмон, на севере от Сайгона. – Она посмотрела на Фонга. – А теперь повтори, как называется приют и где он находится.

– Приют Фу Лонг, в Хокмоне, – ответил он.

– Правильно, молодец! В приюте я вместе с двумя другими монахинями ухаживала и за полуамериканцами вроде тебя, и за вьетнамскими детьми. Некоторые были сиротами. Родители других не умерли, но жили в такой бедности, что не могли растить малышей. Кое-кто разлучился с родителями во время бомбежек.

Фонг кивнул. Он надеялся, что его отец и мать живы.

– В приюте приходилось много трудиться, но я была счастлива. Жизнь обрела цель. Однажды весенней ночью, через несколько часов после того, как я легла в постель, меня разбудил плач младенца. Звук был слабым и доносился откуда‐то снаружи. Я встала и взяла фонарик. Темно было, хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд, только ветер завывал. Я поежилась от холода и посветила фонариком на ворота приюта, откуда и слышался плач. Иногда матери оставляли своих детей там. – Она посмотрела на Фонга.

Тот повторил все, что услышал. Сестра Ня кивнула, схватилась за живот, поморщилась, но продолжила свой рассказ.

– Чем ближе я подходила к воротам, тем громче и отчаяннее становился плач. Я отперла засов. Металлическая створка заскрипела, когда я потянула ее на себя. Я вышла на улицу, огляделась, но нигде не увидела и следа младенца. Тогда я замерла и прислушалась получше. Крик раздавался где‐то над землей: «Уа, уа, уа!»

Волоски на руках и шее Фонга вздыбились.

– Младенец плакал в воздухе?

– Да. Перед приютом росло древнее дерево бодхи с сотнями висячих корней. Оно символизирует буддизм, и хотя основательница нашего приюта была католичкой, она настаивала, чтобы мы заботились о священном дереве, демонстрируя людям, что все религии могут существовать в гармонии между собой. В ту ночь я увидела, что с одной из ветвей дерева бодхи свисает сумка. Плетеная сумка из осоки! Плач доносился оттуда. Я бросилась к сумке, потянула ее вниз, сунула руку внутрь и нащупала младенца. Завернутый в синее одеяльце, он был не больше кота и весь дрожал.

Фонг тоже дрожал, повторяя подробности и напоминая себе, что должен их усвоить, чтобы найти родителей.

– Я вернулась в приют и распеленала младенца, – продолжала сестра Ня. – Это был красивый мальчик. Справа на груди у него оказалось большое родимое пятно. Больше мать ничего в сумке не оставила. Ни одежды, ни адреса, ни имени, ни свидетельства о рождении.

Сестра Ня приподняла рубашку Фонга. Родимое пятно размером в две его ладони чернело обгоревшей головней. Он не раз пытался стереть это пятно, но оно лишь становилось еще темнее.

– Запомни, дитя мое, родимое пятно поможет тебе найти мать. Она наверняка о нем не забыла. Если какая‐нибудь женщина объявит тебя своим сыном, ты должен спросить… должен спросить у нее, знает ли она о каких‐то отметинах у тебя на теле.

Фонг кивнул. От мысли про мать, которая его ищет, лицу стало горячо. Когда он найдет родителей, деревенские ребята перестанут его дразнить. Перестанут сочинять и распевать песни про Фонга, рожденного проституткой от неведомого отца.

Сестра Ня погладила его по щеке.

– Тебя новорожденным принесли к воротам приюта Фу Лонг в феврале тысяча девятьсот семьдесят второго года. Пожалуйста… запомни это навсегда. – Она порылась под подушкой, вытащила конверт и вручила ему: – Вот, сохрани. Там два письма. В одном – история твоей жизни. Другое… предназначено твоей матери. Я описала там, какой ты замечательный мальчик, и поблагодарила ее за то, что она доверила тебя мне.

– Ты не думаешь, что она могла умереть? – Слова сами слетели с губ, прежде чем Фонг успел их остановить.

– Я знаю, что она жива. Я это чувствую.

– Но зачем письмо, зи? Разве ты не можешь сказать ей все это, когда мы ее найдем?

– Фонг… – Сестра Ня дрожащей рукой вытерла капельки пота, выступившие над верхней губой.

– С тобой же ничего не случится, правда? – Мальчик пристально смотрел на монахиню. Та стала наполовину седой, скулы заострились. Фонг надеялся, что сестру Ня не положат в гроб. Он видел гробы, их несли мужчины, а женщины и дети с плачем шли следом с белыми полотнищами на головах.

– Фонг… – Монахиня с усилием приподнялась. – Мистер Тхонг, целитель, сказал, что у меня в животе сгусток и он растет.

– Он имел в виду, что ты ждешь ребенка?

– Нет, совсем другое. – Она со смешком взъерошила ему волосы. – Ох, обожаю эту твою невинность, да и вообще всё в тебе.

Он просиял от ее смеха.

– Я не забыл, тетушка. Приют Фу Лонг. Сумка из осоки. Ветвь дерева бодхи. Ты нашла меня в феврале тысяча девятьсот семьдесят второго года и дала мне имя Фонг. – Мальчик помолчал. – Зи, а кто‐нибудь приходил меня искать?

Печаль разлилась по лицу монахини, а потом исчезла так быстро, что Фонг едва успел ее заметить.

– Грустно это все, сынок. Но где бы твои родители ни были, они наверняка о тебе думают.

– Они не хотят меня знать. Они выбросили меня, зи!

– Пожалуйста, никогда так не думай. Раз тебя положили в сумку, а ее подвесили на дерево, значит, тот, кто это сделал, постарался о тебе позаботиться, волновался. А война… она была ужасной.

– Мой отец… думаешь, он американец? Меня все время дразнят черным американцем. Ненавижу это прозвище!

– Должно быть, твой отец – красивый мужчина. У тебя его кожа, его волосы. – Сестра Ня провела по кудряшкам мальчика. – Когда я продавала в Сайгоне открытки, чтобы добыть денег на наш приют, чернокожие солдаты довольно часто их покупали. Некоторые даже не брали сдачу. Твой отец может быть одним из них, Фонг.

– Они были такие хорошие? А как выглядели?

– Большинство совсем молодые. У некоторых кожа такого же цвета, как у тебя, а у некоторых гораздо темнее, прямо как уголь. Одни солдаты относились ко мне очень дружелюбно, но другие подозревали, что я замаскированная коммунистка и прячу под облачением ручную гранату. Они направляли на меня автоматы или велели проваливать. Понимаешь, они же просто мальчишки… мальчишки, которые боятся войны не меньше моего.

Фонг попытался представить отца, но образ выходил расплывчатым, словно скрытым слоями тумана. Раньше мальчик всегда считал отца хорошим человеком, но теперь начал сомневаться.

Сестра Ня открыла другой конверт и дала ему две фотографии. Одна запечатлела большое дерево бодхи и ворота приюта Фу Лонг. Со второй ему улыбались три женщины в окружении сияющих ребятишек.

– Вот это ты, – сказала монахиня, показывая на крошечного мальчугана.

Фонг принялся рассматривать фотокарточку. До чего счастливый у него тут вид! И у сестры Ня тоже. В платке и длинном платье она выглядит такой молодой, такой полной жизни. Ему бы хотелось, чтобы все они могли снова отправиться в приют и жить там одной семьей.

Потом он заметил на снимке Миенг и подумал, вернется ли та когда‐нибудь или нет. Покидая приют, сестра Ня взяла с собой и ее. Но когда Миенг исполнилось пятнадцать, она сбежала с чужим мужем, прихватив с собой все их сбережения, которые сестра Ня закопала под кроватью.

– Ты знаешь, где они теперь? – Фонг показал на людей с фотографии, а сам, щурясь, пытался припомнить имя или лицо хоть кого‐то из них.

Ничего не вышло. Его вырвали из безопасного кокона приюта, когда он был трехлетним малюткой.

– Некоторые дети, наверное, у своих родственников, – ответила монахиня. – Перед самым падением Сайгона у нас совсем не осталось денег, поэтому я написала матерям, которые оставили своих детей в приюте. А еще мы размещали объявление о том, что ищем приемных родителей.

Как бы юн ни был Фонг, он понял, что у сестры Ня не было возможности связаться с его родственниками и что вьетнамские семьи, уж конечно, не хотели брать к себе темнокожих детей, таких, как они с Миенг. Их в приюте было всего двое.

– Остальные монахини вернулись в свои семьи, но я решила поселиться тут, чтобы мы могли и дальше жить вместе, втроем. – Взгляд сестры Ня был отстраненным. – До того я никогда в жизни не занималась сельским хозяйством, так что мне пришлось многому научиться.

– Мне очень жаль, тетушка, что ты тут со мной застряла.

– Никогда больше так не говори. – Голос наставницы стал строгим. – Ты лучшее, что есть у меня в жизни. Ты дар Божий.

Фонг смахнул с глаз слезу. Должно быть, Бог действительно есть, раз на свете живет такой добрый человек, как сестра Ня. Мальчик снова наполнил чашку и потребовал, чтобы монахиня все выпила. Он решил впредь лучше о ней заботиться.

– Зи, – начал Фонг, прочистив горло, – я кое-чего не понимаю… Мне ясно, что все люди вокруг сейчас живут не очень хорошо, но почему многие так нас ненавидят?

– Ох, сынок, на самом деле у них нет к нам ненависти. – Сестра Ня снова с ностальгическим выражением лица посмотрела на фотографию, а потом аккуратно убрала оба снимка обратно в конверт. – Власти объявили таких, как мы, пособниками врагов, поэтому все нехристиане держатся от нас подальше, чтобы не нажить неприятностей. Если соседи на нас и злятся, то лишь потому, что им нужно вымещать на ком‐то свой гнев. Некоторые из них раньше были состоятельными людьми, жили на виллах, ездили на собственных машинах. А потом все это у них внезапно отобрали, заклеймили их капиталистами и выгнали из собственных домов.

Она объяснила, что война окончилась девять лет назад, но борьба не прекратилась: правительство отправляло людей, которых считало осколками старого режима, в исправительные лагеря и Новые экономические зоны, чтобы превратить их в преданных граждан. Жесткое эмбарго, наложенное на Вьетнам Америкой, делало жизнь еще сложнее, люди становились озлобленными. Фонг понимал не все, что говорила его наставница, но вспомнил, как громко вопили их соседки, мать и две дочери, вернувшись с поля и обнаружив, что к икрам у них присосались пиявки. Он никогда не забудет, с какими недовольными лицами эти женщины сидели потом на корточках в общем зале с сестрой Ня и остальными жителями деревни – по вечерам всем полагалось распевать песни, восхваляющие новое правительство. Во время таких собраний люди, которых нещадно кусали комары, слушали страстные речи правительственных агитаторов о том, что каждый должен восстанавливать родину своим трудом и осваивать пустующие земли, чтобы бороться с нехваткой продовольствия во Вьетнаме, а также о том, какие гады американские империалисты. Эти речи вместе с ежедневными передачами по радио, где речь шла о преступлениях американцев, разжигали в Фонге чувство вины. Они служили постоянным напоминанием о том, что он появился на свет неправедным путем. Мальчик был уверен, что соседи не общаются с ним именно из-за речей агитаторов и радиотрансляций. Сестра Ня вздохнула.

– Понимаешь, нужно обращать меньше внимания на действия людей и стараться понять мотивы этих действий. Твои родители… должно быть, у них имелись веские причины, по которым тебе пришлось с ними разлучиться. Я надеюсь, ситуация изменилась и теперь они смогут о тебе позаботиться.

– Но, зи, как же я их найду?

– Бог укажет тебе путь. – Монахиня сняла через голову свои четки и надела их на шею мальчика. – Вверь себя Божьей любви.

Фонг дотронулся до блестящих деревянных бусин, самого ценного достояния своей наставницы. Вдруг цепочка расстегнется или порвется, когда он залезет на дерево?

– Тетушка, я не могу…

– Отныне ты будешь их носить. А Бог станет тебя защищать. Не забывай каждый день молиться, сынок.

* * *

Раньше Фонг не сомневался, что сестра Ня любит его слишком сильно, чтобы оставить совсем одного на белом свете, поэтому, когда она умерла, мальчик так крепко в нее вцепился, что соседям пришлось его оттаскивать.

– Зи! – кричал он, когда тело монахини, завернутое в соломенную циновку, опустили в свежевырытую прямоугольную яму. Мальчик рвался к названной тетушке, но соседи держали крепко. Фонг не хотел, чтобы ее поглотила земля, чтобы они разлучились навсегда. Ей будет слишком холодно под слоем темной почвы, ведь у них не нашлось денег даже на гроб.

После похорон начался долгий ливень. Фонг выл, а вдалеке грохотал гром. Мальчик колотил кулаками по кровати, которую раньше делил со своей наставницей, а в небе сверкали молнии, разрывая темное небо на миллион частей.

Когда слезы Фонга высохли и все вокруг стихло, он познал, каким тяжелым и глубоким бывает горе, и впервые понял истинную суть одиночества. Оно грызло изнутри, как термиты грызли их жалкую мебель.

Фонг сделал сестре Ня алтарь, зажег маленькую свечку, помолился, чтобы Бог принял ее душу на небесах и защитил его на земле. Он спрашивал, не попытаться ли ему уехать, ведь ничего другого не оставалось и единственной его надеждой было найти родителей. Соседи дали ему кое‐какой еды, но было ясно, что им вскоре придется вернуться к собственной борьбе за жизнь. Через несколько дней Фонгу приснилась сестра Ня.

– Вернись в приют, – сказала она. – Может быть, твоя мать тоже отправилась туда и ищет тебя.

Мальчик опасался, что не сможет выбраться из деревни, но ему это удалось. Возможно, охранники сжалились над ним и не стали ловить, увидев, как он проскальзывает мимо. Впрочем, на лицах тех, кто встретился Фонгу на оживленном рынке, куда он осмелился зайти после целого дня пути, никакой жалости не было. Кто‐то взъерошил его курчавые волосы, дернул за ухо. Люди смеялись над ним, скандируя: «Mỹ lai, Mỹ lai, mười hai lỗ đít», что значит «американец с двенадцатью задницами». Какой‐то мужчина толкнул его без всякого повода и воскликнул:

– Ну здоро́во, америкашка черномазый. Войну ты проиграл, так почему бы тебе не свалить домой?

Люди и прежде говорили Фонгу гадости, но сестра Ня всегда была рядом, чтобы защитить воспитанника от сочащихся ядом слов. Без нее оскорбления ранили, будто ножи. Внутри рос сильный гнев, похожий на разгорающееся пламя, жар которого лишил мальчика страха. Он решился на воровство: украл горстку арахиса, яблоко, апельсин, яйцо, которое выпил сырым. В ту ночь, когда его усталое тело утопало в сухой рисовой соломке, оставленной каким‐то продавцом, Фонг вспоминал, как сестра Ня делала ему из соломы игрушечных зверушек, как сплела ему соломенную шляпу, как готовила из риса многочисленные блюда. По щекам текли слезы, ноздри щекотал слабый рисовый запах, и мальчик мысленно пообещал сестре Ня выжить – и ради себя, и ради нее. Он прижался лицом к ее четкам и письмам, напитываясь любовью покойной и мысленно повторяя историю, которую та ему поведала.

На следующий день Фонг успешно залез в чужой карман. Правда, пришлось убегать с рынка, крепко зажав деньги в кулаке, а следом мчался тип, которого Фонг обокрал и который пнул его накануне. Сандалии Фонга развалились, он мчался босиком, камешки впивались в ступни, и боль заставляла бежать еще быстрее. Он сбавил темп лишь спустя долгое время. Вокруг не было ни души, лишь деревья и птицы, которые чирикали ему слова ободрения. Фонг выбрался на шоссе, и какой‐то водитель подбросил его в Хокмон. Стоя перед приютом Фу Лонг, мальчик неотрывно смотрел на дерево бодхи, на многочисленные ветви и переплетенные корни, и представлял, как его мать тянется вверх, привязывает к ветке сумку из осоки, а потом уходит, не оглядываясь. Ему слышался собственный плач.

Здание приюта отдали под нужды армии. От одного вида солдат Фонг сжался, как улитка, которая втягивается в свою раковину. Но потом собрал все свое мужество и задержался перед воротами в надежде наткнуться на мать. Понадобилась почти неделя, чтобы он понял, как глупо себя ведет: ему ведь даже приблизительно не было известно, как она выглядит.

Фонг добрался до Сайгона и стал там тем, кого называют bụi đời – буй дой, «пыль жизни». Он ненавидел это прозвище, которым обозначали всех бездомных, тем самым словно отказывая каждому из них в индивидуальности. Многие из его знакомых буй доев были наполовину американцами. Как и они, Фонг спал на улице, дрался за еду, воровал. Стал членом банды. Через несколько лет такой дикой жизни он вломился в какой‐то дом и украл велосипед. Его схватили и отправили в исправительный лагерь, который находился высоко в горах Ламдонга.

Там ему в первый же день сказали, что он cặn bã xã hội, то есть принадлежит к отбросам общества, и ему самое место на каторге, чтобы труд мог его перевоспитать. В лагере были и другие полуамериканцы, а еще преступники и бывшие солдаты, сражавшиеся против коммунистов. Тут царили строгие правила, обязательные для всех. Часовые стреляли в любого, кто совершал попытку побега.

Сейчас, в свои пятнадцать лет, Фонг больше не выглядел ребенком. От солнца кожа потемнела еще сильнее, руки стали мускулистыми, жесткие волосы курчавились. Ему полагалось работать не меньше взрослых. Вместе с остальными он валил деревья, мотыжил, копал, превращая сухие каменистые земли в поля, где можно растить маниоку и батат. Желудок у юноши постоянно урчал от голода: во время приема пищи на каждого заключенного приходилась единственная плошка риса и несколько долек овощей. Люди вокруг него теряли сознание, умирали от всевозможных болезней, эпидемии которых то и дело случались в лагере. Сам Фонг подхватил малярию, но ему повезло выжить.

Каторжная работа заставила его еще сильнее тосковать по сестре Ня. Фонг чувствовал, что подводит ее, когда существует вот так. Он больше не молился, потерял ее четки, письма и фотографии, которые монахиня дала ему перед смертью. Маяков, которые могли бы привести его к родителям, больше не осталось. Фонг поклялся себе: если у него будет еще хотя бы один шанс, он начнет правильную жизнь, достойную любви его наставницы и той веры в него, которая у нее была. Он изо всех сил постарается вписаться во вьетнамское общество, станет избегать хулиганов и бандитов.

Освободившись из лагеря в семнадцать, он пошел в ближайший город, Далат, и решил, что тут теперь будет его дом. Юношу устраивало, что тут попрохладнее; нравились уединенные озера и покатые холмы, поросшие сосняком. Тут он чувствовал, будто стал ближе к отцу, ведь в Далат ездили отдыхать французы и американцы. Держа клятву, данную душе сестры Ня, Фонг теперь не крал еду, а зарабатывал на нее: чистил ботинки прохожим, собирал утиль и макулатуру, продавал сигареты и прохладительные напитки, работал носильщиком и разнорабочим. Целый год он спал в парках и на тротуарах, пока однажды водитель автобуса дальнего следования не приметил его и не сделал своим помощником. Теперь у парня появилось достаточно денег, чтобы снять угол в комнатушке, где жили еще четверо мужчин.

Следующие два года он провел, высовываясь из рейсового автобуса, зазывая потенциальных пассажиров и чуть ли не силком загоняя их в салон. Два года он боролся с воришками, которые постоянно затесывались в ряды путешественников. Два года помогал водителю и его клиентам перевозить контрабандные грузы, пряча их на крыше автобуса, под днищем и внутри салона. Два года таскал мешки с рисом, кукурузой, маниокой и бататом, которые весили больше его самого. Фонг ничего не имел против тяжелого труда, но вид семей, члены которых куда‐то ехали вместе, разрывал ему сердце. На их фоне он казался себе одинокой птицей без перьев и без гнезда. Летать такая птица не может, и вернуться ей некуда. Он смотрел на матерей, гадая, что могло бы заставить их отказаться от своих детей; разглядывал женщин, которые по возрасту годились ему в матери, и спрашивал себя, не был ли он когда‐то частью жизни одной из них.

Автобусы, на которых работал Фонг, часто совершали рейсы в дельту Меконга, а иногда и в другие города. В двадцать один год однажды утром он вышел с автобусной станции в Хошимине и направился в свою любимую кофейню, чувствуя себя ужасно усталым, когда вдруг услышал:

– Фонг, эй, Фонг!

Ошеломленный тем, что кто‐то произнес его имя, парень резко обернулся, потому что привык быть безымянным. Фонг уже не был буй доем, пылью жизни, и мог снимать жилье, но его босс и соседи по комнате по-прежнему звали его черным американцем. По имени Фонга когда‐то называли другие полуамериканцы, однако он очень давно ни с кем из них не виделся, ведь некоторые так и отирались в бандах, а Фонг избегал неприятностей и сосредоточился на своих планах. Ему хотелось накопить денег и однажды купить участок земли, чтобы самому выращивать себе пищу. За годы, проведенные с сестрой Ня, он понял, что на природе, среди растений, ему спокойнее, к тому же они по сути добрее, чем большинство людей.

– Фонг!

Собственное имя снова донеслось до него сквозь звонки велосипедов и шум подъезжающих к станции автобусов. Он моргнул и козырьком приложил ладонь ко лбу, защищая глаза. Оказалось, что его окликала женщина средних лет. Она вышла из тележки велорикши и поспешила к молодому человеку.

– Фонг… – продолжала звать она прерывающимся голосом, как будто ей не хватало дыхания.

– Откуда вы знаете мое имя? – Он пристально смотрел, как она приближается.

Кожа у женщин была светлой, волосы завиты, в ушах красовались золотые сережки. Такие роскошные дамы обычно не болтаются на автостанциях. Она схватила его за руку, воскликнула:

– Сыночек! – Прижалась к нему и спрятала лицо у него на груди. – Má xin lỗi con [8], Фонг! – Голос у нее дрожал, когда она называла себя его матерью и молила о прощении. Потом женщина подняла на Фонга полные слез глаза: – Я… я оставила тебя, когда ты был младенцем. Мне очень-очень жаль.

Эти слова будто донеслись из другого мира, такого далекого, что, добравшись до Фонга, они утратили всякий смысл. Вежливо назвав незнакомку тетушкой, он переспросил, что она имеет в виду, и отступил на шаг, оглядывая ее с ног до головы. Ей было около сорока. По возрасту она годилась ему в матери.

– Тут слишком много народу. – Она промокнула глаза платком и сделала жест в сторону людей, которые таращились на них с тротуара и из закусочных. – Поехали, я кое-что тебе покажу. Тогда ты мне поверишь. – Незнакомка, обернувшись, махнула рукой в направлении велорикши.

– Вы только что сказали, что вы моя мать? – Ему хотелось взять ее за плечи и трясти, пока она не скажет правду.

– Да. Так я и сказала, сыночек. – Потянув молодого человека за рукав, она села в кабинку велосипеда рикши.

Фонг забрался туда следом за ней. Женщина дала адрес, и рикша, наклонившись вперед, стал с усилием крутить педали.

– Если вы моя мать, то скажите, где вы меня оставили? Перед каким приютом?

В случае правильного ответа он собирался спросить ее насчет родимого пятна, а еще гадал про себя, как она узнала расписание его автобуса. Или она долго-долго ждала тут, чтобы с ним поговорить?

– Тс-с! – И женщина снова всплакнула, а потом высморкалась в носовой платок. – Погоди, сынок, с вопросами, посмотри сперва на вещи, которые я хочу тебе показать, и тогда все поймешь.

Фонгу трудно было терпеть, но женщина спрятала лицо в ладони. Ее плечи содрогались, а подавленные рыдания всколыхнули что‐то в самой глубине души молодого человека. Высокая стена, которую он возвел, чтобы себя защитить, начала рушиться, оставляя его уязвимым. Женщина взяла Фонга за руку, и он ощутил идущее от ее пальцев тепло – тепло, о котором он так часто грезил ночами в последние восемь лет, когда компанию ему составлял лишь холодный ветер. Дрожь незнакомки перекинулась на него, он тоже начал трястись. Внутри что‐то сломалось, и слезы, которые он сдерживал годами, наконец полились из глаз. Они катились по лицу, жгли веки, туманили взор. Раньше Фонг думал, что никогда не простит мать, но в тот миг решил: если эта женщина сумеет доказать их родство, он поможет ей победить призраков прошлого, чтобы они могли вместе строить будущее.

Рикша сбавил ход и остановился. Они очутились перед двухэтажным домом. Сияющий мужчина средних лет открыл дверь и пригласил их войти. Когда Фонг сел на деревянный диванчик, мужчина прошептал что‐то на ухо женщине и дал ей пухлый конверт. Фонг снова вскочил, когда та повернулась и поспешила к выходу.

– Ма! – Это слово слетело с его губ словно само собой.

Женщина исчезла за воротами.

– Присядь, Фонг, – улыбнулся ему мужчина. – Я знаю, какой твой любимый напиток, и приготовил его для тебя. – Он качнул стакан, и запах кофе со сгущенкой заставил молодого человека ощутить сильную жажду.

Однако Фонг отступил на шаг.

– Кто эта женщина и вы сами кто, раздери вас демоны?

– Не горячись, сынок. Меня зовут Кхуат. Добро пожаловать в наш дом. – И мужчина обвел рукой стены с большими картинами под высоким потолком, прочную деревянную мебель, мотоцикл. Глаза Фонга устремились к алтарю со статуей Христа. Мужчина налил себе чаю в чашку, которая по форме напоминала яйцо. – О женщине можешь забыть, никакая она тебе не родня. Что бы она там ни наговорила, ей лишь надо было убедить тебя явиться сюда. Хочешь знать правду? Я тебе тоже не родственник. Но мы с женой хотим, чтобы ты стал нашим сыном. Мы наняли эту женщину найти тебя и привести к нам.

Фонг почувствовал, как напряглись мышцы. Какой же он дурак, что позволил неизвестной тетке обмануть его своими крокодиловыми слезами! Вот бы найти ее, встряхнуть хорошенько и от души обругать. Должно быть, она шпионила за ним в кофейне неподалеку от автовокзала. До чего жестоко с ее стороны играть на страстной тоске Фонга по материнской любви!

Он направился к выходу. Если поспешить, можно успеть вернуться, пока не отбыл его автобус.

Долгие годы после этого Фонг вспоминал все, что произошло дальше, и жалел, что не ушел. Случившееся изменило всю его жизнь.

– А можешь немного задержаться и послушать, что я скажу? – Мужчина шагнул к Фонгу и протянул ему выцветшую фотографию. – Это мой друг. Его звали Фи-лип, но я называл его Тханг Кхэ, дурачок, потому что он был очень наивным во всем, что касается войны.

Фонг сердито посмотрел на снимок иностранца. Чернокожий солдат стоял на краю рисового поля: металлическая каска на голове, автомат в руках.

– Он был ко мне очень добр. – Голос господина Кхуата дрогнул. – Спас мне жизнь, а потом его убила проклятая война… Поэтому моя душа просит почтить его память, и для этого я хочу помочь чернокожему парню. Я знаю, с каким отношением сталкиваются ребята вроде тебя, и ненавижу такое положение вещей. – Тут он стал говорить тише. – Фонг, я расспрашивал о тебе. Ты через многое прошел, ты усердно трудишься. Мне это нравится. Видишь ли… я хочу усыновить какого‐нибудь молодого человека. Мы с женой… в общем, мы старались много лет, но она смогла родить только двух дочерей. Знаешь же, как говорится в старой пословице: «Один сын – есть ребенок, десять дочерей – нет ребенка». После свадьбы наши дочки будут принадлежать к семьям их мужей.

– Вы хотите меня усыновить? – Ничего более смехотворного Фонг в жизни не слышал и невольно расхохотался. – Откуда вы вообще узнали мое имя?

– Слыхал пословицу: «За деньги можно купить даже фей»? – Хозяин дома подмигнул. – На автовокзале и в окрестностях у меня есть глаза и уши. Я разузнал о многих юношах вроде тебя и понял, что ты отлично подходишь нашей семье. Теперь решение за тобой, но если ты сейчас переступишь порог, я не захочу больше тебя видеть. В моем списке несколько парней, и любой из них умер бы за шанс с нами жить. У того, кого мы выберем, наверху будет отдельная комната. Только представь себе: собственная спальня. Ты сможешь питаться вместе с нами. И тебе больше не нужно будет работать.

– Но что мне придется делать взамен? Прибираться у вас в доме, прислуживать вам?

– Нет, ничего подобного, – хохотнул господин Кхуат. – Я прошу лишь о том, чтобы ты составил нам компанию. А насчет готовки и уборки… тебе даже мизинцем пошевелить не придется. С хозяйством прекрасно справляется моя жена. Так что скажешь, а? Не хочешь попробовать? Поживи у нас пару дней, получи удовольствие от нашего дома и нашего гостеприимства. Если не понравится, всегда сможешь уйти.

Фонгу одновременно хотелось и немедленно сбежать, и остаться. Он не поверил истории господина Кхуата про чернокожего друга-американца, однако вряд ли это имело значение. Мысль о кровати, о собственной комнате была слишком соблазнительной. Он невольно сравнивал просторный дом Кхуата с теснотой общей комнаты, настолько маленькой, что днем ему и соседям приходилось сворачивать соломенные циновки, на которых они спали, чтобы там можно было хоть как‐то развернуться. А туалетом служила яма, вырытая на маленьком заднем дворе. Когда бы Фонг ни ложился спать, он неизменно ощущал вонь дерьма и слышал жужжание мух.

Он посмотрел на кофе со льдом, который хозяин дома поставил перед ним на стол, и жажда заставила его сделать глоток. Все еще гадая, как себя повести, Фонг увидел, что по лестнице в комнату спустилась с широкой улыбкой женщина средних лет. Пока она говорила, как рада с ним познакомиться, Фонг заметил у нее на шее четки. Как у сестры Ня.

Эти четки и алтарь заставили его остаться. У него возникло ощущение, что он оказался в доме, где живет Бог, и Бог его защитит.

В тот же вечер госпожа Кхуат угостила Фонга роскошным ужином. Две ее дочери, одна старше него, другая – моложе, в основном помалкивали, хотя отец и побуждал их к разговорам. Фонгу отвели комнату на втором этаже, где стояла кровать в три раза шире его циновки. В ту ночь он впервые спал на матрасе. Впрочем, с непривычки ему показалось слишком мягко, поэтому ночью он с подушкой перебрался на пол. Плитка приятно холодила голую спину. Утром он улыбался от уха до уха, метя струей в западную диковину – сияющий белизной унитаз. А потом с закрытыми глазами стоял под теплым душем. Впервые в жизни ему не пришлось зачерпывать воду из ведра, чтобы помыться.

Фонг рассчитывал остаться только на день или два, чтобы выяснить побольше о Кхуате и о том, что у того на уме, но уют и удобства жилища, где он оказался, были сродни давно желанным материнским объятиям. Неустанная забота госпожи Кхуат заставляла вспомнить о сестре Ня. Названая мать каждый день стряпала для него, купила ему новую одежду, стирала и гладила ему штаны и рубашки. Любуясь в зеркале хорошо одетым молодым человеком, Фонг испытывал благодарность. Он пытался помочь хозяйке с хлопотами по дому, но та сказала, что от него требуется только поддерживать порядок в своей комнате.

Днем господин Кхуат уходил на работу, а его дочери – на учебу, и дом оказывался в распоряжении Фонга. В его комнате стоял видеоплеер, к которому прилагалось больше двадцати кассет с фильмами. Их сюжеты словно переносили молодого человека в Америку – страну великолепных пейзажей, современных городов, гарцующих на лошадях ковбоев и девушек, настолько прекрасных, что они навещали молодого человека во сне. В нем поселилось желание хотя бы раз в жизни ступить на землю этой чудесной страны.

Вечером пятого дня, который Фонг провел у Кхуатов, как раз когда он подумывал сходить на автовокзал и оставить весточку своему начальнику, в комнату зашел сам хозяин дома, размахивая зажатым в руке листом бумаги.

– Фонг, угадай, что это! Я по чистой случайности наткнулся на твой счастливый шанс! Теперь полуамериканцы вроде тебя могут иммигрировать в Америку.

Парень сел на кровати. Как раз прошлой ночью ему снились поцелуи американской девушки. Ее шея пахла розами, а не по́том, как у тех девчонок, с которыми он имел дело.

– Собрать нужные документы – дело трудное и затратное, но я тебе помогу. – Мистер Кхуат объяснил: чтобы уехать, сперва нужно получить паспорт и разрешение на выезд от вьетнамских властей, а потом – въездную визу США. Он похлопал Фонга по плечу: – В Америке живется хорошо, но поначалу будет трудно. Понадобится семья, которая о тебе позаботится. И тот, кто свободно говорит по-английски. Как я, например. – Кхуат улыбнулся. – Если хочешь, можем поехать все вместе, как одна семья. Понимаешь, американцы – народ добрый. Сочувствуют таким, как ты. Тамошнее правительство приняло закон о возвращении на родину, и по нему ребята вроде тебя могут брать с собой семью.

– Но мы ведь не родственники. – Фонг отошел от кровати. Его вдохновлял шанс иммигрировать в Америку, но сейчас разум молодого человека прояснился, как небо после сильного ливня: эти люди залучили его к себе в качестве билета в Штаты. Подсунули фильмы, чтобы разжечь пламя соблазна. Он знал многих, кто отчаянно жаждал уехать; некоторые пускались в путь на рыбацких лодках, вверяя свои жизни океанским волнам. Фонг даже подумывал к ним присоединиться, но у него не было золота, чтобы оплатить такое путешествие.

– Насчет родства не переживай, – заявил господин Кхуат. – Дело в том, что некоторые вьетнамские семьи давным-давно усыновили ребят вроде тебя и теперь смогли уехать в Америку по этому закону. А еще я знаю людей, которые только‐только объединились с такими, как ты, кон лаями, полукровками, и вместе отбыли в Штаты. Мы будем не первыми.

Фонг не верил своим ушам. Как можно пойти на такую серьезную ложь? Заявить, что эта семья якобы его усыновила. У властей и без того было к нему предостаточно претензий. Кроме того, он ведь пообещал сестре Ня вести честную жизнь!

Господин Кхуат сунул в руки Фонгу маленький шелковый мешочек.

– Тут три кольца. Это полтора золотых таэля! Можно купить все, что необходимо для нашего путешествия в Америку. А когда доберемся до места, я дам тебе еще.

Фонг заглянул в мешочек и увидел три золотых перстня. Сестра Ня всю жизнь экономила, но все ее имущество стоило меньше двух таких колец.

– Видишь, как хорошо я о тебе забочусь? – с довольной улыбкой спросил хозяин дома. – Я уже сказал, выправить документы будет непросто, но я знаю людей… они помогут задним числом внести тебя в наши семейные архивы, чтобы все выглядело так, словно мы усыновили тебя давным-давно.

Фонг замотал головой. Ведь ему придется лгать властям. Вдруг за это его изобьют или посадят в тюрьму? Он открыл рот, чтобы возразить:

– Но…

– Никаких «но», Фонг. Не забывай, у тебя есть право взять с собой членов семьи. Ты сын Америки, и ее граждане хотят твоего возвращения домой. – Господин Кхуат обвел рукой комнату. – Только посмотри на этот прекрасный дом! Я заработал на него своим умом. Сейчас я подвизаюсь частным преподавателем английского, но во время войны сделал состояние, снабжая американскую армию мешками с песком. Я знаю, как у американцев работают мозги. Как говорится, я хожу в деревянных сандалиях у них в животе: знаю иностранцев вдоль и поперек, изучил их правила и не предложил бы эту поездку, не будь она безопасна. – Он сжал плечи Фонга: – Разве ты не рад, что мы начнем в Америке новую жизнь? Что сможем по закону стать одной семьей? Что я буду помогать тебе благодаря знанию английского?

– Но у вас и тут все есть. Зачем уезжать?

– Ты даже не представляешь, что сотворили с нами коммунисты после падения Сайгона! – Морщины на лбу хозяина дома стали глубже. – Они забрали из банков все наши сбережения. Национализировали нашу фабрику, конфисковали все остальные дома. Ситуация постоянно ухудшается, и я не могу позволить, чтобы мои дочери жили под таким гнетом. Мы хотим лишь одного – свободы. Ты поможешь нам, сынок? – Слово «сынок» слетело с уст господина Кхуата совершенно естественно, словно так и надо.

Когда Фонг не ответил, его собеседник вздохнул.

– Ладно, ты думай, а золото пусть пока останется у тебя. И не забудь, в Америке мы поможем тебе отыскать отца, но притом и сами по-прежнему останемся твоей семьей. Ты никогда больше не будешь одинок.

В ту ночь Фонг стоял у окна, вместо того чтобы спать, смотрел в черное небо и сжимал в кулаке мешочек с кольцами. Будь у него раньше такое богатство, он вылечил бы сестру Ня. Ему не верилось, что он больше не дитя пыли, а человек, у которого есть золото. «Ты сын Америки, и ее граждане хотят твоего возвращения домой», – звенели у него в ушах слова господина Кхуата. Даже если все, что тот сказал ему, ложь, в нее хотелось верить.

На следующее утро Фонг отправился в парк Воссоединения, где всегда во множестве ошивались полукровки вроде него. Он не был тут много лет и заметил, что теперь в парке куда меньше народу, чем ему помнилось. Найти нескольких че лаев удалось не сразу, но те подтвердили ему все, что говорил Кхуат. Че лаи действительно могут поехать в Америку просто на том основании, что выглядят иначе, чем вьетнамцы. А из-за того, что многие матери бросили таких детей или уничтожили их документы, боясь коммунистов, объявить своими родственниками и забрать с собой можно кого угодно.

Двое друзей Фонга, постарше него, уже получили предложения от богатых семей войти туда в качестве зятьев. А его ровесников и тех, что помоложе, многие хотели усыновить. Те, с кем Фонг разговаривал, предупредили, что уехать, конечно, можно, но подготовка документов грозит тянуться годами. Сами процедуры были сложными, стоили дорого, не говоря уже о том, что в процессе не обойтись без взяток, к тому же заявлений и так поступило чересчур много. Для неграмотного парня без гроша в кармане вроде Фонга провернуть такое почти невозможно, разве что он найдет богача, готового ему помочь.

Еще друзья сказали, что золота, которое дал ему господин Кхуат, мало и нужно просить еще или искать другую семью. Такие услуги сейчас стоили пять таэлей золота авансом.

Возвращаясь к Кхуатам, Фонг видел спящих на улице бродяг, нищих, которые тянули к прохожим ладони, моля о подаянии. Парни его возраста гнули спины на солнце, начищая обувь богатеям. Фонгу ни за что не хотелось снова стать бездомным. Сейчас у него появился шанс на лучшее будущее, и за него нужно хвататься. Но одному ему с таким делом не справиться, а господин Кхуат, похоже, знает, как доставить их всех в Америку.

Вечером Фонг сказал ему, что его друзья получили по пять таэлей, и услышал в ответ:

– Я дам тебе еще один слиток, который стоит два таэля, и еще три таэля уже на месте.

Фонг кивнул, соглашаясь.

Следующие насколько месяцев господин Кхуат всерьез готовил Фонга, жену и дочерей к собеседованиям на выездную и на въездную визы. Делал якобы семейные фотографии, отвозил снимки на рынок Тёлон в китайском квартале, а потом, через неделю, забирал их обратно, выцветшие и пожелтевшие, будто сделанные несколько лет назад.

Еще он записал целую кучу вопросов насчет того, как они все жили одной семьей, и требовал, чтобы все выучили ответы наизусть. Натаскивал Фонга, устраивал ему тренировки. Он был твердо настроен на успех, и его уверенность приглушала тревогу молодого человека.

Когда все заявления были поданы, Фонг начал делать физические упражнения: бегал вверх-вниз по лестнице, отжимался, тягал тяжелые кирпичные блоки. Еще он нашел работу: мастерил занавески из бамбука. Сидя на корточках у себя в комнате и нанизывая на тонкую металлическую проволоку бамбуковые палочки, он представлял места, в которые отправятся его занавески. Дома, в которых звучат добрые беседы и смех. Фонг твердо намеревался создать такой дом и для себя. Он начал называть госпожу и господина Кхуат мамой и папой, чтобы легче было притворяться на собеседовании, но чувствовал себя при этом неуютно. Конечно, ему отчаянно хотелось иметь родителей, но отцом или матерью не становятся, просто заплатив кому‐то. Для этого нужно время и доверие, и уж конечно такие отношения не строятся на лжи.

Однако Фонг солгал и благополучно получил разрешение на выезд.

Когда они пришли на собеседование по американской визе, Фонга вызвали первым, после него господина Кхуата, а следом его жену. Интервьюер дружески общался с испытуемым, и тот решил, что все прошло хорошо.

В ту ночь Фонга разбудил сильный шум. Молодой человек на цыпочках спустился по лестнице к комнате хозяев дома. Те ссорились. Фонг стал подслушивать и узнал, что госпожа Кхуат не выдержала и раскололась, когда некоторые ее ответы поставили под сомнение.

– Ты глупая баба! – кричал на нее муж.

– От этих его вопросов я почувствовала себя преступницей, – причитала женщина.

– Теперь мы так и останемся гнить в этой дыре, и всё по твоей милости. Чтоб тебя!

– Как ты мог пойти на такую серьезную ложь? Ты же католик! Думаешь, Бог тебя не накажет?

– Богу известно, что мне нужно выбраться из этого ада и дочек вытащить! Он не осудит меня.

Крики стали громче. Фонг зажал уши, вернулся в постель и лежал там без сна до самого утра. Он надеялся, что супруги перестанут ругаться. Ему было жаль госпожу Кхуат. Он думал, что та хорошо к нему относится, но в день, когда им отказали в визе, она велела ему вернуть золотые кольца, собирать вещички и проваливать. Глаза у нее были холодными, как у рыбы, которую она частенько приносила в дом и готовила на ужин.

– Моей вины в этом нет, я все сделал как надо, – возразил Фонг господину Кхуату, который сидел за столом и читал газету.

Названый отец лишь перевернул лист и продолжил чтение.

Фонга трясло от ярости. Его мечта поехать в Америку только что разбилась вдребезги. Он поднялся на второй этаж за своими вещами и, стоя у окна, заглянул в шелковый мешочек. Четыре золотых перстня многообещающе сверкнули под солнцем. Он носил их в ювелирный магазин, выяснить, не поддельное ли золото, потому что знал: Кхуатам обмануть – раз плюнуть.

– Это чистое золото в двадцать четыре карата, – сказал оценщик и добавил: – Где ты их украл? Хочешь продать мне? Получишь лучшую цену в городе.

Теперь Фонг сунул шелковый мешочек в нагрудный карман футболки. Кхуаты заплатили ему за ложь, и он добросовестно исполнил свою часть сделки. Постарался изо всех сил.

Внизу он направился к выходу, но сразу увидел, что путь закрыт. Перед входной дверью с большой палкой в руках стоял хозяин дома.

– Верни золото, – велел он, грозя своим орудием Фонгу. – Тебе только и нужно было, что убедить американцев, а ты не справился. Всё завалил!

– Вы уничтожили мой шанс на лучшую жизнь и меня же теперь вините? – Фонг перекинул через плечо ремень своей сумки и закатал рукава футболки, демонстрируя мускулистые руки. – Говорите, расспрашивали обо мне многих, так? Значит, должны знать, что мне нетрудно преподать урок-другой тем, кого я ненавижу.