В конце января первые волны сталинградского отступления перехлестнули за Днепр и, разливаясь по Правобережью, докатились до Энска.

Фронт был еще далеко, немцы еще держались в Ростове, в Ворошиловграде, в Купянске, а через Энск, впервые с августа сорок первого года, днем и ночью шли войска. Только теперь они шли в обратном направлении: остатки немецких, итальянских, венгерских и румынских дивизий, разгромленные в излучине Дона, деморализованные ошметки воинства «Новой Европы» уходили в глубокий тыл – зализывать раны, отдыхать, переформировываться. Сплошным потоком шли по Днепропетровскому шоссе грузовики всех европейских марок, запряженные тощими одрами румынские каруцы, нарядные, со стеклянными крышами, туристские автобусы, пригнанные сюда с тирольских и баварских курортов, – все это было побито и расхлябано, наспех вымазано белой камуфляжной краской, до отказа перегружено ранеными, больными, обмороженными, симулянтами и потенциальными дезертирами. Отбросы войны стекали на запад через Энск, и жители, поглядывая на них с опаской и тайным злорадством, начинали понимать истинные размеры того, что произошло под Сталинградом.

Они уже догадывались об этом из осторожных признаний немецких газет, из рассказов румын-постояльцев, теперь уже открыто материвших и Гитлера, и Антонеску, и вообще весь этот неудачный «разбой»[28], который обещал быть таким выгодным, но пока не дал им ничего, кроме богатого запаса многоэтажной русской словесности; о катастрофе, постигшей немцев под Сталинградом, говорили и таинственные листовки, отпечатанные на ротаторе, которые теперь все чаще попадались то тут, то там. Конечно, в устных рассказах могло быть много преувеличений, а всякому печатному слову умудренные жизнью граждане Энска верили с большими оговорками, но уж в том, что видели теперь их глаза, сомневаться не приходилось.

Видимо, действительно что-то необычайное должно было произойти на далеких берегах Волги, чтобы в таком виде вернулись сюда гордые «освободители», еще недавно казавшиеся несокрушимыми в своей невиданной материальной оснащенности. Где-то там, в буранных степях Приволжья, грудами железного лома осталась лежать под снегом грозная боевая техника, которая жаркими июльскими ночами шла через Энск, перемалывая гусеницами и колесами остатки асфальта на магистральных улицах, с заката до рассвета сотрясая воздух бешеным ревом двигателей. Где-то между Доном и Волгой легли в незавоеванную землю парни в черных, серых и зеленых мундирах – те самые, что несколько месяцев назад загоняли свои машины в эти дворы, мылись у этих колонок, весело ощипывали, шпарили и жарили «организованных» по дороге кур и поросят и обещали через месяц быть в Баку и на Урале. Да, что-то сломалось в немецкой войне, сломалось внезапно и непоправимо, в тот самый момент, когда она, достигнув высшей точки своего размаха, уже готовилась обрушить на противника последний смертоносный удар.

Пистолет Володя Глушко выменял у румынского капрала за два десятка яиц. Яйца стоили чертовски дорого, но деньги сейчас перестали быть проблемой, так как Болховитинов, вернувшись из командировки в Германию, передал Николаевой ни больше ни меньше как три тысячи рейхсмарок, снятых им с банковского счета под предлогом каких-то спекулятивных шахер-махеров. Румын, с которым Володя встретился на базаре, пригласил его в уборную и, боязливо озираясь, вытащил браунинг из кармана. Володя был немного разочарован, – о системе они не договорились, он почему-то решил, что речь идет о «вальтере» или «парабеллуме», а это оказался старый бельгийский «FN», потертый и с явственно проступающей сквозь воронение рыжей сыпью ржавчины. Но делать было уже нечего! Володя выторговал еще горсть патронов, потом румын забрал яйца и ушел очень довольный. Дома, разобрав пистолет, Володя убедился, что его бессовестно надули: механизм был изношен и, очевидно, подвержен частым заеданиям. Недаром ему никогда не нравились эти маленькие браунинги, – это было далеко не то оружие, с которым можно чувствовать себя застрахованным от любой неожиданности. Но это не очень его расстроило. Теперь, по крайней мере, он знал, как вооружить организацию.

Кривошип, которому он доложил о своем эксперименте, не разделил его энтузиазма.

– Отдать столько яиц за такое дерьмо, – сказал он, пренебрежительно разглядывая вычищенный и смазанный Володей браунинг.

– Дело не в цене, – терпеливо сказал Володя. – Очень может быть, что в данном случае румын меня надул. Это они умеют. Дело не в этом, Алексей. Важно то, что найдена совершенно реальная возможность доставать оружие. Не будем сейчас говорить ни о цене, ни о качестве; так или иначе, это – оружие. Как ты считаешь, в принципе: нужно нам начать вооружаться или не нужно?

Кривошип ответил не сразу. Он извлек обойму и поковырял ногтем язвочку, оставшуюся от счищенной ржавчины.

– Вообще-то, вооружиться не мешало бы, – сказал он. – Но я, Глушко, не так уж к этому рвусь. И знаешь почему? Такие вот штучки иногда начинают стрелять сами. Смотря в чьи руки они попадут. Николаевой, например, я бы доверил оружие со спокойной душой…

– Да она побоится его тронуть, – фыркнул Володя, сворачивая толстую самокрутку.

– Если нужно, тронет. И ей я бы доверил. А вот тебе – нет.

– Это почему же, интересно?

– Потому что ты способен наделать глупостей.

– Потрясающая логика, – сказал Володя. – Может быть, ты считаешь, что я напрасно застрелил того полицая?

– Нет, почему. Может быть, в тот раз ты не мог поступить иначе… Может быть. Но я не уверен, что ты всегда будешь пускать в ход оружие только тогда, когда это совершенно необходимо…

– Ну конечно, я, по-твоему, дурак!

– Слушай, давай не лезь в бутылку. От того, что мы решим по этому вопросу, зависит, может быть, судьба всей организации. Где ты предполагаешь хранить оружие?

– Ну… каждый хранит свое личное оружие у себя, мне так представляется.

– Хорошо, допустим – каждый у себя. И вот какой-нибудь сопляк выпивает где-нибудь на гулянке лишнюю кружку самогону, и ему приходит в дурью голову попрактиковаться в стрельбе…

– Прежде всего, в организации не должно быть сопляков с дурьими головами!

– Это, знаешь ли, понятие растяжимое, какую голову можно считать дурьей, а какую нельзя. А «сопляков» в нашей организации девяносто процентов! Ты, может, думаешь, что у нас костяк подполья составляют старые большевики? Сейчас надо решить главный вопрос: нужно ли вообще оружие? Для чего оно нам, строго-то говоря? Для самообороны, допустим. Практически как ты себе это представляешь? Держать пистолет под половицей? Все равно не успеешь достать, когда за тобой придут. А носить постоянно при себе – засыпешься при первой же уличной облаве. Так что я не вижу особенного смысла иметь оружие для самообороны, в наших условиях.

– Согласен, – сказал Володя. – Для самообороны – не имеет смысла. А если для нападения?

– На кого нападать-то собираешься, елки точеные?

– Послушай, Алексей, – сказал Володя. – Через три-четыре месяца фронт может подойти к Энску. Ты согласен?

– Допустим. Если ты намерен при приближении Красной армии поднять в городе восстание, то я тебе скажу сразу…

– Успокойся, я говорю не о восстании. Но мы могли бы попытаться освободить заключенных. По-твоему, это тоже нереально? Алексей, скажи честно, сколько нас человек? Я не спрашиваю, кто и чем у тебя занят; но хотя бы приблизительное число людей ты можешь назвать?

– Факт, могу, – кивнул Кривошип. – Я не собираюсь делать из этого секрета. У нас, Глушко, надежных ребят сейчас около… сорока человек, скажем округленно. Есть и другие, но тех можно считать скорее, ну, сочувствующими, что ли. Они в общем-то не занимаются никакой активной работой. Просто знают о существовании подполья и кое-чем иногда помогают. Так что они не в счет.

– Ну что ж, – бодро сказал Володя, подумав. – Сорок человек, хорошо вооруженных…

– Что значит «хорошо вооруженных»? – Кривошип усмехнулся. – Автоматами ты их не вооружишь, верно? Наскребешь с бору по сосенке таких вот пугачей, в лучшем случае. А обучение? Из этих сорока только пятеро были в армии, трое проходили допризывную подготовку, а остальные разбираются в военном деле, как я в астрономии.

– Я понимаю, Алексей, все это так, конечно, все это очень логично и благоразумно. Но тебе не кажется, что подвиги часто совершаются именно вопреки логике и благоразумию? Я ведь не предлагал никаких выступлений, когда немцы наступали по всему фронту и наши обыватели были уверены, что сильнее кошки зверя нет. Я предлагаю нанести удар в тот момент, когда немецкая власть в городе зашатается. Момент нужно будет выбрать очень точно, может быть в разгар эвакуации, когда среди всех этих полицаев начнется паника…

– Верно, Глушко, верно. В принципе это осуществимо. Но ведь может получиться и так, что мы одним ударом погубим все подполье. Об этом ты думал? Почти два года успешно действовать в условиях оккупации и накануне освобождения послать ребят на смерть, – не знаю, лично я не возьму на себя такую ответственность.

– В том-то и дело, – с горечью сказал Глушко, – ты просто боишься ответственности.

– Факт, боюсь. Ответственности не перед кем-то, а перед собственной совестью.

Володя долго молчал.

– Ты говоришь: «успешно действовать почти два года», – сказал он. – Неужели ты действительно считаешь, что мы действовали успешно?

Снова наступило молчание.

– Я считаю – да, – ответил наконец Кривошип. – Смотря что понимать под успешными действиями, конечно. Мы не убивали немцев и не пускали под откос эшелоны, но людям, нашим советским людям, мы помогали чем могли. Это не так мало. Мы помогали людям, мы поддерживали в них уверенность, что немцы здесь не хозяева, ну и… просто не давали им забыть о том, что они советские люди. Я считаю, в наших условиях это уже успех.

– Кстати, Алексей. Мы об этом уже толковали, и я не собирался заводить волынку снова, но раз уж зашел разговор…

– Да?

– Я опять о связи членов подполья между собой. Ты придумал эту радиальную структуру, может, это и правильно, не спорю, но мне сейчас опять пришла в голову такая мысль. По схеме мы – звезда, все лучи которой соприкасаются только в центре. Так?

– Ну, скажем, так.

– Прекрасно. Что получится, если этого центра не станет?

– Каждый из «лучей» точно проинструктирован на этот счет. Не исключено, что возникнет несколько дочерних организаций.

– Методом почкования, так, что ли?

– Ну да, что-то вроде этого, – улыбнулся Кривошип. – Что это за животное, ты не помнишь, которое можно разрезать на куски и из каждого куска вырастает новая особь?

– Не помню; кажется, гидра.

– Во, она самая. Николаева все беспокоилась, что у нас нет названия, так ты скажи ей. Теперь, мол, наша организация называется «Гидра».

Володя возмущенно пожал плечами и, взяв со стола браунинг, сунул его в карман.

– Нашел чем шутить, – сухо сказал он. – Нашел чем и нашел когда.

– Когда же и пошутить, как не сейчас, – возразил Кривошип. – На фронте полный порядок, немцев бьют в хвост и в гриву, аж гай шумит, мы тоже пока еще живы-здоровы. Придет время – наплачемся еще, может, а чего ж заранее-то…

Так и кончился этот разговор ничем. Кривошип не сказал ни да ни нет, не одобрил покупку оружия, но и не запретил предпринимать что-нибудь в этом отношении. Володя дипломатично не стал добиваться более точных указаний и решил действовать на свой страх и риск.

Все свободное время он теперь проводил на базаре, который невиданно расцвел с появлением в городе отступающих союзников «великой Германии». Румыны и итальянцы азартно меняли на жратву и теплую одежду любое армейское имущество – саперные инструменты, седла, упряжь, брезентовые чехлы, ранцы, подсумки, радио- и телефонную аппаратуру, мотки разноцветных проводов, вырезанных из линий связи. Весь этот торг шел почти в открытую и сворачивался только при появлении немецких фельджандармов; впрочем, жандармерия, очевидно, получила инструкции по возможности не трогать союзников, отношения с которыми и без того были натянуты до предела. Украинские же полицаи обходили стороной любого итальянца или румына. На энском базаре царила в эти дни полная анархия.

В мутной воде всеобщей купли-продажи можно было поживиться чем угодно, но Володю интересовало только оружие. Этот товар, разумеется, открыто не предлагался, – может быть, только потому, что на него не было открытого спроса. Просто так подойти и поинтересоваться: нет ли какого пулеметика? – на это не отваживался даже Володя. Пока он просто толкался туда-сюда и смотрел в оба.

В первое воскресенье февраля ему повезло. Он сразу обратил внимание на красивого долговязого берсальера, который бродил по съестным рядам, пытаясь объясниться с торговками. Итальянец был явно голоден, и за плечом у него висел дулом вниз маленький пистолет-пулемет совершенно незнакомой Володе системы и предельно простой с виду конструкции, похожий на отрезок водопроводной трубы с прикладом, выгнутым из железного прутка, и торчащим вбок (как у немецкого «шмайсера») прямым рожком пенального магазина; весь автомат выглядел таким легким, простым и компактным, что Володя буквально влюбился в него с первого взгляда. Чутье подсказало ему, что с этим итальянцем можно столковаться.

Он зашел вперед и вытащил из кармана пачку немецких сигарет. Когда берсальер поравнялся с ним, Глушко жестом попросил прикурить; тот остановился и протянул ему зажигалку. Володя угостил итальянца сигаретой, – начало для переговоров было положено.

– Холодно, – сказал Володя, выразительно поеживаясь. – Sehr kalt!

– Si, si, – подтвердил тот. – Molto freddo!

– Италия? – спросил Володя, бесцеремонно ткнув его пальцем.

– Italia, si! – закричал берсальер. – Roma!

Володя выразил предположение, что в Риме не так холодно, как здесь, и сказал, что вообще дома всегда лучше, чем не дома. Итальянец горячо согласился с тем и с другим. Потом Володя спросил, скоро ли тот собирается восвояси; вопрос был понят не сразу, но потом итальянец утвердительно закивал и разразился целой темпераментной речью.

– А вот с этим в Италию не нужно, – сказал Володя, поддев пальцем ремень, на котором у итальянца висел вожделенный автомат. – Это nicht gut, Scheise!

Лицо итальянца выразило сильнейшее отвращение, он снял автомат, плюнул на него и снова перекинул через плечо, скорчив выразительную гримасу, – ничего, мол, не поделаешь, приходится таскать.

Володя оглянулся: вокруг шел обычный торг, мальчишка пронзительно предлагал сахарин и батарейки для карманных фонариков, двое пьяных ругались из-за каких-то штанов, выдирая их друг у друга. На Володю с итальянцем никто не обращал никакого внимания, вокруг не было ни полицаев, ни фельджандармов. Эх, была не была!

– Послушай, – сказал он, понизив голос, и взял итальянца за рукав. – Если тебе не нужен, ты бы продал, а?

Он быстро объяснил жестами: ты, дескать, мне автомат, а я тебе деньги. Итальянец понял, не выразил никакого удивления и еще более выразительными жестами дал понять, что деньги ему ни к чему. Он потыкал большим пальцем себе в живот, подмигнул, захохотал, со всего размаха хлопнул Володю по спине и снова потащил с плеча автомат.

– Договорились, – сказал Володя. – А что ты за него хочешь, a? Was wollen Sie?

– Momento, – сказал итальянец, – un momento…

Он ненадолго задумался и прищелкнул пальцами с вдохновенным видом.

– Bisogno una oca grassa! – сказал он решительно. – Понимай?

– Нет, – покачал головой Володя. – Что бизонье? Бизонье сердце, что ли? Придумал тоже, гурман. Откуда я его тебе возьму? Нету здесь у нас никаких бизонов, понял?

Итальянец досадливо поморщился, потряс перед лицом вывернутой вверх щепотью и повторил несколько раз: «ока, ока, понимай?» Потом он вдруг присел, захлопал руками и, вытянув вперед шею, очень похоже загоготал по-гусиному. Володя хлопнул себя по лбу.

– Гусь! Черт возьми, так бы и сказал. Тебе нужен гусь?

– Si, si, – радостно подтвердил берсальер, по-видимому вспомнив русское слово. – Ma una grassissima, cosi!

Он надул щеки и выпятил тощий живот, округляя руки.

– Ну, понятно, – сказал Володя, – птица должна быть откормленной, во вкусе Паниковского. Это, конечно, труднее, но все равно попытаемся. За мной, римлянин!

Он поманил берсальера пальцем, и они вместе пошли в другой конец базара, где иногда продавалась из-под полы разная живность – цыплята, утки, иногда даже поросята, хотя это было строго запрещено.

К сожалению, сегодня здесь не было ничего интересного. Время от времени полиция усиливала контроль на дорогах, и тогда привоз почти прекращался. Очевидно, так получилось и в этот раз. Приезжие селяне продавали тыквы, семечки, мелкий картофель, крошеный табак-самосад и прочую ерунду. Гусей не было и в помине.

Дойдя до конца рядов, Володя и итальянец одновременно взглянули друг на друга с вытянутыми лицами. Оба были в равной мере огорчены тем, что столь заманчивая для обеих сторон сделка не удалась. И тут Володю вдруг осенило: Николаева говорила недавно, что соседка до сих пор откармливает домашнюю птицу горелым зерном, привезенным с элеватора в августе сорок первого. Немцы якобы на Рождество покупали у нее гусей. Володя обозвал себя лопухом и схватил итальянца, за рукав.

– Эврика! – сказал он решительно. – Будет тебе гусь!

Они так спешили, что примчались на Пушкинскую совершенно запыхавшиеся.

– Николаева! – страшным голосом закричал Глушко, врываясь в дом вместе с итальянцем; та выскочила из своей комнаты перепуганная и полураздетая, с мокрыми после мытья волосами. – Слушай, вот тебе жалкий и голодный римлянин; поболтай с ним минут десять, я сейчас. Дай ему чаю, если есть!

Сделав итальянцу успокаивающий жест – подожди, мол, здесь, сейчас все будет в порядке, – Володя побежал к соседке. Та оказалась дома, но на вопрос о гусях ответила непонимающим взглядом.

– Да что вы на самом деле, какие теперь гуси, тут не знаешь, чем и самой-то прокормиться… – заныла она, но Володя потерял терпение и рявкнул на нее так, что она присела от страха.

– Слушайте, вы, – сказал он. – Я вас упрашивать не собираюсь! Или вы сейчас продаете мне хорошего гуся за ту же цену, по которой продавали немцам, или завтра у вас будет полиция с обыском. Был приказ вернуть все похищенное в августе? Был. А корм вы вернули? Не вернули. Вот так, Катерина Ивановна! Решайте, жду ровно пять минут…

Ждать не пришлось. Через четверть часа он вышел из калитки, неся под мышкой увесистый пакет в немецком бумажном мешке. В дом он с ним не пошел, а отнес в сарайчик, где спал летом. Потом отправился за итальянцем.

– Если ты еще раз приведешь мне… – начала Николаева, вылетая навстречу ему, с круглыми от злости глазами и красная как кумач. Она задохнулась от возмущения.

– Я все понял, – быстро сказал Володя. – Где он?

– Мне удалось запереть его на кухне. «Жалкий и голодный»! А я еще, как дура, хотела напоить его чаем.

– Странно, мне он показался джентльменом. Очевидно, нужно было сделать поправку на южный темперамент, и потом, кто же знал, что ты среди бела дня станешь разгуливать чуть ли не голая. Уж этого-то, миледи, я от вас не ожидал. Надеюсь, он ничего себе не позволил?

Николаева фыркнула в ответ, как рассерженная кошка.

– Ну ничего, – сказал Володя, – сейчас он испарится. Иди от греха подальше.

Он поспешил на кухню. Запертый берсальер мог решить, что угодил в партизанскую ловушку, и со страху наделать глупостей. Но тот чувствовал себя отлично и весь сиял.

– Dove sta la ragazza? – весело спросил он, как только Володя открыл дверь. – Tua sorella? Bellissima![29]

Он закатил глаза и с чувством поцеловал сложенные в щепоть пальцы.

– Пошли, синьор Паниковский, нечего тут разыгрывать донжуана, я тебя не для этого сюда привел, – сказал Володя, беря его за рукав. Итальянец послушно пошел за ним.

В сарайчике Володя развернул бумажный мешок и торжественным жестом указал на свою добычу.

– Ощипывать придется самому, – сказал он, – это в договор не входило.

Итальянец поднял тушку, взвесил ее в ладонях и кивнул – сойдет, мол. Со свесившейся гусиной шеи со стуком падали на бумагу тяжелые капли крови.

– Гони автомат, – сказал Володя, протянув руку.

– Piano, piano! – сказал итальянец, выставив перед собой ладони. Он заботливо завернул гуся в бумагу и затолкал пакет в свою сумку. Потом снял автомат с плеча, отделил резко щелкнувший магазин и показал Володе. Магазин был полностью заряжен. Итальянец вылущил из него верхний патрон – короткий, пистолетного типа – и тоже показал, донышком вверх, ткнув пальцем в маркировку. Калибр был что надо – девять миллиметров.

– Ладно, в этом я разберусь сам, – сказал Володя, взяв магазин и вставляя патрон обратно. – А вот как тут?

Итальянец понял, закивал. Он показал Володе, как отделять ствол и приклад; в разобранном виде пистолет-пулемет занимал совсем мало места, его можно было уложить в портфель. Собрав его снова, итальянец продемонстрировал приемы заряжания, показал предохранитель. Выдвижной штифтик пониже затвора, который от нажатия пальца выскакивал то с левой, то с правой стороны, управлял, как оказалось, механизмом перевода огня с автоматического на одиночный.

– Cosi – mitraglia![30] – сказал итальянец, указывая на положение штифта; он прижал автомат прикладом к бедру, левой рукой держа за рожок магазина, пригнулся, зверски перекосив лицо, и сделал языком «трр-р-р». Потом он перещелкнул штифт в левое положение и вскинул автомат к плечу, как ружье. – Бум! Бум! Бум! Понимай?

– Да, да, – нетерпеливо сказал Володя, – так – одиночными выстрелами – действительно здо`рово удобно. Ну ладно, спасибо за инструктаж…

Он отобрал у итальянца оружие и сунул его под свой тюфяк.

– Addio, – сказал берсальер, – saluti a tu sorella![31]

Он подмигнул, взял под козырек и вышел наружу, зябко натягивая на уши поднятый воротник легкой темно-зеленой шинелишки. Володя пошел проводить его до калитки. Итальянец громко высвистывал какую-то знакомую мелодию. Перед калиткой он остановился и еще раз подмигнул Володе.

– Per me – finita la guerra, – весело заявил он, выставил вперед правую руку со сжатым кулаком и с размаху ударил левой по сгибу локтя. – Ессо![32]

Володя посмеялся и вернулся в дом.

– Ушел этот бандит? – спросила Николаева.

– Он не бандит, миледи. Он вполне порядочный парень, явный антифашист.

– Прекрасно! Но я прошу таких антифашистов больше ко мне не приводить, – заявила Николаева. – Чего ради он вообще приходил?

– Предлагал продать государственные секреты Италии, но мы не сошлись в цене.

– Нет, правда, – умоляюще сказала Николаева. Видно было, что она умирает от любопытства.

– Открыть секрет? Но ты же его разболтаешь.

– Господи, как будто я не научилась еще обращаться с секретами!

– Ну хорошо, – понизив голос, сказал Володя. Он был сейчас в отличном настроении, так здорово получилось все с этим римлянином. – Я тебе скажу. Видишь ли, этот тип подошел ко мне на базаре и…

– И что?

– Ну, он попросил, чтобы я познакомил его с девочкой.

– Ты – его? С какой девочкой?

– С девочкой вообще. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду… – Володя будто застеснялся, потупившись. – Вот я и решил показать ему тебя…

Николаева, только сейчас сообразив, что ее разыгрывают, возмущенно фыркнула.

Поздно ночью, когда она уже спала, Володя заперся в кухне, тщательно занавесил окно и осторожно разобрал свою покупку, стараясь все запомнить и ничего не растерять. Он с удивлением обнаружил по маркировке, что автомат этот – английского производства; очевидно, к итальянцу он попал в Африке. Первое впечатление не обмануло, оружие казалось простым и надежным. Конечно, следовало бы проверить его в действии, но это пока исключалось. Он тщательно протер чистой тряпочкой отпотевшие с холода детали, смазал их, собрал автомат и вставил магазин в окно приемника; набитый патронами рожок четко защелкнулся, став на место.

Да, это отличное оружие, именно такое, о каком он мог только мечтать, – легкое, мощное и необременительное. Пистолет-пулемет можно легко спрятать под плащом, под широким пальто. И это великолепное оружие покорно лежало у него в руках, ожидая одного-единственного движения правого указательного пальца.