– …Тореадор, смелее в бой… ту-ру-ру-ру… смелее в бой… Ну что ж, придется двинуть фланг?

– Вон вы куда…

– А ты, брат, как думал… тореадор, ту-ру-ру-ру… Кури, Сергей, все равно проветрим.

– Спасибо, Александр Семеныч, накурился уже… Ладно, я вот так…

– Не торопись – открываешь королеву.

– Ух, черт! Тогда сюда.

– Это дело другое. Тореадор… тореадор… Это дело другое. Хитер, брат, ну и хитер… ту-ру-ру-ру, смелее в бой…

– Александр Семеныч…

– Мм?

– Как вы думаете, немцы все-таки высадятся в Англии?

– Кто ж зимой-то высаживается, чудак-человек…

– Нет, а на тот год? Зимой-то, факт, не высадятся.

– На тот год? До того года еще, брат, сколько воды утечет… не до самого года, конечно, – до года две недели осталось, а до оперативного сезона… мм-да. Я пошел, прощайся со своим слоном. Что-то наша общественница задерживается…

Сергей глянул на часы, вздохнул и углубился в обдумывание хода. Полковник опять замурлыкал своего «Тореадора».

– Куда-то вы меня загнали, – покачал головой Сергей. – Не везет мне сегодня… Прошлый-то раз я у вас хоть одну выиграл…

– А ты раньше времени рук не поднимай, воевать нужно со злостью. И поменьше отвлекаться. А то ты вот планировал вторжение в Англию, а собственного слона прозевал.

– Таня к шести обещала вернуться?

– Ну, знаешь, Татьянины обещания… ого, решил, значит, идти напролом. Так-так… А что, собственно, у нее за дела сегодня такие?

– Да она собиралась идти со своим отрядом на лыжную базу.

– Ах, так… девица на полевых тактических занятиях… Сергей, ты невнимательно играешь, получай за это шах.

– Ух ты… Как же это я… Александр Семеныч, да это не только шах!

– Разве? Ну, тем хуже для тебя, не лови ворон.

Сергей ошеломленно уставился на доску, с досадой дернул себя за ухо и смешал фигуры.

– Вот так, брат. – Полковник подмигнул ему и встал из-за столика, потягиваясь и сдерживая зевок. – Извини, Сергей, устал я что-то…

– Так я, может, пойду? – смутился Сергей.

– Сиди, сиди. Я ведь отдыхать не собираюсь, мне все равно скоро уходить.

Он взял с буфета чайник и включил его, потом посмотрел на часы.

– Ну, если Татьяна не явится, будем ужинать без нее. Ты как же думаешь планировать теперь свое будущее, а, Сергей?

– Да как, Александр Семеныч, что тут особенно планировать… Решил я идти в вуз сразу, не откладывая. На вечернее отделение, если удастся. Ну и работать.

– М-да… Это трудно, Сергей.

– Знаю, – отозвался тот. – Все оно трудно, Александр Семеныч… Мамаша моя говорит, что жизнь, мол, прожить – не поле перейти… Я вот подумал недавно: а ведь как верно! Такие кругом трудности, ну куда ни глянь… а может, скучно было бы жить без этого, кто его знает. Я вот когда думаю о том, как придется в вузе учиться и работать, так мне даже как-то невтерпеж становится – скорее бы…

Полковник прошелся по комнате и сел на диван, зябко сунув руки в карманы и положив ногу на ногу.

– Да, – сказал он, – в трудностях есть своя… э-э-э… привлекательная сторона. Тем более в твоем возрасте. В какой институт ты думаешь идти?

– Думаю – в Ленинградский электротехнический. Мне наш Арх… ну, преподаватель физики – он сам там учился – советует поступать именно туда. Знаменитый, говорит, институт, старый. Между прочим, там до революции директором был Попов, изобретатель радио.

– Вот как, – сказал полковник, разглядывая блестящий носок своего сапога. – Значит, ты хочешь именно в Ленинград…

– Да. У меня там и друг учится, на первом курсе кораблестроительного.

Полковник кивнул:

– Теперь-то я начинаю понимать, почему это Татьяна последнее время все пытается меня убедить, что лучше Ленинградского университета нет в мире.

– Ну да, – смутился Сергей, – она, Таня то есть, она действительно думает поступать в Ленинградский, на филфак…

– Ну еще бы. Было бы странно, если бы она теперь думала поступать куда-нибудь… э-э-э… в Казанский.

Сергей совсем побагровел.

– Плохо, брат, твое дело, – сочувственно сказал полковник. – Но от такой оказии, как говорится, не застрахован никто.

– Александр Семеныч! – Сергей собрался с духом. – Я вот как раз насчет этого хотел с вами поговорить…

– Со мной? Давай, брат, я слушаю.

– Понимаете, Александр Семеныч… мы с Таней решили, что нам нужно пожениться.

Полковник высоко задрал левую бровь.

– Вот как, – сказал он после недолгого молчания. – Надеюсь, не завтра?

– Нет, что вы, – заторопился Сергей, – потом, уже в Ленинграде, когда поступим…

– Не закончив образования?

– Нет, почему, среднее-то у нас уже будет!

– Разумеется. Разумеется. И ты считаешь, что среднего образования достаточно, чтобы обзавестись семьей?

– Так при чем это, Александр Семеныч? – тихо спросил Сергей. – Для этого не образование нужно, а…

– Любовь, ты хочешь сказать? Правильно, Сергей, любовь, разумеется, главное. Но я тебе скажу откровенно: мне не думается, что в вашем с Татьяной возрасте любовь может быть настолько уже зрелой и… э-э-э… серьезной, что ли, чтобы на таком фундаменте строить семью. Не знаю, брат, не знаю… Я вот помню себя в реальном училище… Ну, все мы увлекались в старших классах, благо женская гимназия была рядом, и думали, конечно, что эта любовь – самая настоящая и до гроба. А теперь смешно вспомнить. Да что теперь! Через два уже года все эти гимназические романы были наглухо позабыты. Так что я просто не советовал бы ни тебе, ни Татьяне торопиться с таким важным делом. Дело ведь очень важное, Сергей, ты об этом не забывай.

– Вы не знаете, насколько это серьезно… у нас с Таней, – глухо сказал Сергей, глядя в сторону. – Это только словами не расскажешь, а если бы…

В прихожей металлически щелкнул замок.

– Вот и Татьяна. – Полковник встал и посмотрел на Сергея, как тому показалось – немного растерянно. – Сергей, я тебя попрошу – не будем пока продолжать при ней этот разговор…

Робко вошла Таня в лыжном костюме, поправляя примятые шапкой волосы и держа у глаза платок.

– Что еще случилось? – строго спросил полковник.

Таня улыбнулась Сергею, потом дядьке.

– Ничего, Дядясаша, не пугайся… может, будет немножко синяк, я не знаю: я заходила к Людмиле, она что-то прикладывала…

Она отняла платок – на скуле, под самым глазом, действительно намечался уже основательный синяк.

– Кто тебя? – вскочил Сергей.

– Ой, это снежком – мы проводили военные занятия, просто снежком. Ничего страшного, уже совсем не болит, правда… Дядясаша, я купила пудру – нарочно для этого, – достань, пожалуйста, она осталась в кармане куртки…

– Черт знает что! А еще собирается… – Не договорив, полковник возмущенно крякнул и вышел из комнаты.

– Страшно по тебе соскучилась – целуй скорее, – шепнула Таня, подставляя ушибленное место. – Давно сидишь?

– С пяти. Действительно не болит?

– Болит, конечно… еще раз, пожалуйста…

Сергей едва успел выполнить просьбу, как вошел полковник:

– Татьяна, мне нужно уходить, так что поторопись с чаем.

– Сейчас, Дядясаша!

С помощью пудры синяк был приведен в более пристойный вид. Таня переоделась, быстро накрыла на стол.

– Дядясаша, объясни мне такую вещь! Что, в конце концов, мы должны говорить пионерам по поводу наших отношений с немцами? – спросила она, разливая чай. – Получается ведь какая-то нелепость: с одной стороны, фашисты есть фашисты, ребятам это внушали с первого класса. А с другой – Гитлера теперь и обругать нельзя лишний раз, потому что тебя сразу ущучат. Мне за эту стенгазету несчастную так влетело…

– Мало влетело, если ты до сих пор ничего не поняла. – Полковник пожал плечами. – Неужели так трудно разобраться в обстановке? Неужели так трудно найти в этих условиях правильную линию поведения? Фашизм остается наиболее враждебной нам политической системой и наиболее вероятным нашим противником в будущей войне. Вернее, в той войне, которая уже идет. Но твердить об этом сейчас, когда мы в силу обстоятельств вынуждены были заключить с Германией пакт, твердить об этом сейчас было бы глупо и… нетактично. Есть вещи, которые всем понятны, но о которых все же принято умалчивать. Точнее, их принято не касаться…

– Все это я прекрасно знаю, – возразила Таня. – Но это все теория, она всегда легче всего. А вот на практике, когда сталкиваешься с тем, что ребята не понимают – враг нам Германия или союзник…

– Ну, это уж ты хватила, – сказал Сергей. – Не такие уж они дураки, эти твои ребята.

– А вот представь себе! Да и чего ты от них хочешь, если сейчас в газетах чаще ругают Англию, чем Германию… невольно такое впечатление и создается. Я все-таки считаю, что никакие временные обстоятельства не должны оправдывать прекращения антифашистской пропаганды среди пионеров. Именно среди них. Ты понимаешь – нас-то уже пропагандировать нечего, вообще всех старших. А пионерам, особенно младших возрастов, нужно, наоборот, твердить об этом как можно чаще…

– Ты дотвердишься, – со зловещим спокойствием сказал полковник. – Я вообще советовал бы тебе отказаться от своего отряда, пока ты там не натворила дел.

– Ну уж нет!

– Ну, как знаешь. – Полковник допил стакан и встал из-за стола. – Может быть, тебе требуется еще одна хорошая взбучка, не спорю. Так я вас покину, Сергей…

Когда полковник ушел, Таня пересела поближе к Сергею.

– Дядясаша сегодня бьет себя хвостом по ребрам. С чего бы это?

– Бьет чем? – не понял Сергей.

– Господи, хвостом. Как тигр, понимаешь? Это я так говорю, когда он сердится. Вы с ним не поспорили о чем-нибудь?

– Да нет, я… я, знаешь, говорил с ним…

– О чем? Не о Финляндии? Дядясаша не любит, когда его расспрашивают про Финляндию.

– Да нет, я… я говорил о наших делах. О том, что мы с тобой решили.

– Ты с ума сошел! – Таня сделала большие испуганные глаза. – Сережа, ты просто сошел с ума: я ведь столько раз говорила тебе, что сама скажу это Дядесаше…

– Вот именно – столько раз! Ты уже полтора месяца собираешься!

– Ну так что же, просто я боялась. Ты думаешь, это так просто…

– Факт, что не просто. Поэтому я и решил поговорить сам, не сваливая это на тебя.

Таня вздохнула и замолчала, не решаясь спросить, чем же кончился разговор. Молчал и Сергей, машинально помешивая давно остывший чай.

– Господи, ну что ты как язык проглотил! – вспыхнула наконец Таня. – Не можешь сказать, что ли! Что ответил Дядясаша?

– Да что… – Сергей неопределенно пожал плечами. – В общем, знаешь, ничего не ответил. В общем-то, он считает, что еще рано. Слишком, дескать, вы оба молоды, чувство еще незрелое, и вообще эти школьные романы скоро забываются…

У Тани глаза наполнились слезами.

– Я так и знала, – сказала она с тихим отчаянием. – У меня было предчувствие, что должно случиться что-то плохое. Только я думала, что это насчет контрольной по украинскому. Сережа, ну как это так получается, что нас никто не понимает из старших? И даже Дядясаша!

– Что ж делать, – отозвался Сергей. – А ты, Танюша, не расстраивайся из-за этого слишком сильно… Конечно, это жаль, что так получается, но… ты понимаешь, мне кажется, расстраиваться из-за этого не стоит. Ну, раньше это действительно было необходимо, без согласия вообще не женились, а теперь что ж…

– Господи, я знаю, что можно жениться без согласия. Мы, например, так, наверное, и поженимся. Но мне это очень тяжело, понимаешь? Твоя мама против, Дядясаша тоже против…

– Он не то чтобы против, – поправил Сергей. – Он просто советует не торопиться…

– Ну да, так всегда говорят, когда не хотят сказать прямо. Ты понимаешь, Сережа, это вот самое обидное, такое непонимание… – Таня громко всхлипнула. – Когда любишь, то хочется, чтобы все вокруг желали тебе счастья и чтобы все поздравляли и радовались вместе с тобой… А получается, что никто и слушать не хочет!

– Да ты успокойся… Ну что ты, в самом деле, а, Танюш…

– Я уже… успокоилась, – дрожащим голосом сообщила Таня. – Просто мне так вдруг стало обидно! Знаешь, Сережа, я вот твою маму совсем не виню, потому что я понимаю: ей просто страшно за тебя, что я не сумею быть хорошей женой. Я ведь прекрасно знаю, что произвожу на всех несерьезное впечатление…

– Да ну, глупости.

– Ничего не глупости, я знаю! Мать-командирша еще недавно мне сказала, что мой муж – если, мол, я когда-нибудь выйду замуж, – так он будет самым разнесчастным мужем на свете. И вообще пилила меня полдня. А все из-за того, что я молоко поставила и пошла звонить Люсе насчет уроков, а оно убежало. Так что я вовсе не думаю винить твою маму за то, что она меня не любит и что вообще она против. Но почему Дядясаша!

– Может, по этому самому и он, – улыбнулся Сергей. – Пожалуй, я тоже произвожу на него несерьезное впечатление.

– Ну что ты! Нет, Сережа, здесь это тоже из-за меня, я уж чувствую, – печально сказала Таня. – Просто Дядясаша считает, что я еще щенок. И вообще я уверена, что люди моего возраста для Дядисаши просто не существуют. Они для него как мошкара. Конечно, разве можно по-настоящему любить в какие-то несчастные семнадцать лет! Вот если бы нам было хотя бы по тридцать – тут Дядясаша не возражал бы, ясно!

– Ну-ну, хватит тебе злиться. – Сергей успокаивающим жестом тронул ее руку.

– Да я и не злюсь, мне просто плакать хочется.

– Ну, поплачь и успокойся.

– А ну тебя! Ты тоже какой-то бессердечный, знаешь.

– Какой же я бессердечный? Просто я не впадаю в панику, а смотрю на вещи более спокойно. Ничего ведь страшного сегодня не случилось, верно? Я, если хочешь знать, и не думал никогда, что Александр Семеныч так с первого захода и согласится. Вот он теперь все это обдумает, взвесит, потом мы еще раз поговорим, уже втроем. Я почему-то думаю, что мы его в конце концов уломаем. Вот мамашу мою – ее труднее…

– Сережа…

– Да?

– А может быть, мне стоило бы поговорить с твоей мамой, как ты думаешь?

– Да ну-у, нет… – Сергей подумал и решительно мотнул головой. – Ничего не выйдет, вы с ней просто общего языка не найдете.

– Глупости ты говоришь, не может этого быть. Как это так – не найдем общего языка?

– А вот так. Нет, Танюша, лучше не пробуй… Я ведь знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет.

– Ну, смотри, – задумчиво сказала Таня. – А мне все-таки кажется…