Атроксус вытаращил глаза. Пошатнувшись, он отступил назад, схватившись рукой за шею. Из раны хлынула золотая кровь, брызнув мне на лицо.

Он посмотрел на меня точно таким же взглядом, как Малах, когда я вонзила ему в грудь меч. Как будто Атроксус был глубоко изумлен, поняв, что я не вмещаюсь в те границы, которые он себе представлял. Иногда тебя впервые видят только тогда, когда ты заставишь обратить на себя внимание.

Потрясенный, Атроксус выпрямился. Я поднялась на ноги. По мере того как разрастался его гнев, горизонт охватывали языки пламени. Вспышки молний, как щелчки хлыста, рассекали небо.

Атроксус схватил меня за плечи и притянул к себе. Меня поглотил огонь, затопив кровь, легкие, глаза. Я не видела ничего, кроме света. Не чувствовала ничего, кроме боли.

Мне предстояло умереть, причем умереть от руки бога, которому я всей своей душой присягнула на верность.

– Я тебя создал, – прорычал Атроксус. – Ты уйдешь вместе со мной.

– Тогда позволь мне сгореть, – сказала я.

С этими словами я выдернула стрелу у него из горла и на сей раз погрузила ее точно в грудь.

Пламя охватило нас обоих, бога и богоотступницу. Когда умирает бог, это потрясает весь мир. Изменяет ход истории – как в царстве смертных, так и в царстве бессмертных.

В последние мгновения Атроксуса солнце пошло трещинами, и осколки его устремились к земле, словно падающие звезды.

Все это время я держалась за ниточку магии, связывавшую меня с тем, что осталось от Азара. Финальные аккорды заклинания воскрешения были подобны песне, которую кто-то мне однажды сыграл. Все ее ноты звучали, как он.

Я потянулась к душе Азара – той последней жертве, которую не смогла принести, а Атроксус испустил предсмертный рев.

И тогда солнце в небе раскололось, разлетевшись на бесконечное количество фрагментов.

И тело мое, измученное и обожженное, рухнуло наземь.

И весь мир погрузился в вечную тьму.