– Следующий – санктум Души. – Голос Азара звучал отстраненно.

Мы оба были необычно молчаливы, входя в темную арку, которая выводила нас из храма наружу, в мир теней. Там было тепло и тихо, темнело небо, землю покрывал пыльный серый песок. Нашу тропинку окружали, как мне показалось на первый взгляд, стволы огромных деревьев – только не видно было ветвей и листьев, они все время уходили вверх, в туман. Ни призраков, ни пожирателей душ. Если хорошенько прислушаться, то, кажется, вдалеке слышались их скорбные крики, но даже это могло быть игрой ветра.

Мой спутник продолжал настаивать, чтобы я пока держала при себе его меч, который бил меня по бедру. Азар аккуратно завернул стрелу и поместил ее в суму вместе с остальными реликвиями: тремя свидетельствами любви и одним свидетельством предательства. Сквозь швы сумы сочился золотой свет.

– А долго нам еще туда идти? – спросила я.

С учетом всех обстоятельств вопрос казался глупым.

– Точно не знаю. Неделю или две, пешком. – Последовала пауза, а потом Азар добавил: – Может, меньше. Санктум Тайн и санктум Души тесно связаны друг с другом. Граница между ними очень тонкая.

– Значит, если призраки…

– Если кто-то очень захочет за нами последовать, то, скорее всего, последует.

По тому, как быстро Азар мне ответил, я поняла, что он думает о том же, о чем и я. Офелия. Малах. Сейша.

На щеке у Азара дергалась жилка. Он почти не смотрел на меня. Что-то явно было не так. Наверняка он увидел в том храме нечто такое, что потрясло его не меньше, чем меня встреча с Атроксусом.

– Это не важно, – произнес он, словно бы пытаясь убедить самого себя. – Нам надо только пробыть там достаточное время, чтобы исполнить ритуал.

– Разве не должно быть еще одной реликвии?

Он ответил не сразу:

– Санктум Души – скорее ворота, нежели что-либо иное. А потому сам проход будет работать как пятая реликвия.

Видимо, не стоило искать в этом смысла: магия не совместима с логикой. Большую часть жизни я радовалась тому, что моя магия управляется эмоциями, идет от сердца и не скована жесткими правилами, на которые я роптала в Цитадели.

Хотя сейчас бы некоторые правила не помешали. В качестве лазейки.

Несколько шагов мы прошли в молчании. Азар был серьезен, у него вновь появилась сосредоточенная складка между бровями. Даже свет его раненого глаза потускнел. Но он тянулся ко мне как к своему второму «я» и сплетал свои длинные пальцы с моими.

Я не могла заставить себя убрать руку.

Мой взгляд упал на суму у его бедра и на свет, пульсирующий внутри, даже сквозь ткань и кожу.

– Как ты думаешь, это и правда предназначалось для нее? Я говорю про стрелу.

Едва задав вопрос, я уже и сама знала ответ. Просто подобный поворот невольно вызывал у меня протест. Меня всегда поражало, как одинока была Ниаксия. И мне очень не хотелось думать, что ее единственная любовь была запятнана этим скрытым предательством.

– Некоторые считают, что боги обладают единой властью на всех, – сказал Азар. – Может быть, они боялись, что добавление в пантеон тринадцатой богини ослабит их общую силу. А может, Ниаксия просто их пугала, потому что делала не то, что ей говорили. Она ведь была им чужая.

От этой знакомой истории мне стало неуютно.

– И поэтому они… отправили Аларуса убить Ниаксию? Ему ведь это полагалось сделать, когда он ее найдет?

В легендах все, как правило, выглядело удачным стечением обстоятельств. То, что Аларус спас Ниаксию, когда она, голодная и израненная, случайно зашла в его владения. Много недель бродила она в землях между смертным и бессмертным миром. Может, даже ходила здесь, по той же самой тропинке, по которой сейчас шли мы.

– Да, наверное, – ответил Азар. – Ведь остальные боги Белого пантеона всегда смотрели на Аларуса сверху вниз. Может быть, он увидел в Ниаксии свой шанс. Способ воздействия на собратьев-богов.

– Но потом решил не убивать ее.

– Однако оружие приберег: мало ли что.

У меня заныло сердце.

Я покачала головой:

– Нет. Аларус любил ее.

Азар улыбнулся ироничной и грустной улыбкой.

– Смертные постоянно причиняют боль тем, кого любят. Это, пожалуй, единственное, что роднит нас с богами.

Я понимала, что он думает сейчас об Офелии и о том, на какие муки ее обрек. Да и перед моим мысленным взором тоже мелькнуло лицо Сейши. А еще Эомина. И всех остальных.

Я остановилась, и руки сами сжались в кулаки.

– Нет! Так бывает не всегда. Порой смертные просто любят друг друга и делают друг другу добро, а если совершают ошибки, то исправляют их. Бывают же пары, которые счастливы вместе до конца жизни. Такие… у кого все получается!

Мне необходимо было в это верить. Я вспомнила, как в последний раз видела Орайю и Райна, стоящих рядышком на балконе, лицом к лицу. То была любовь. Я верила в это всем сердцем. И мне важно было знать, что она будет длиться долго. Что в этом мире может существовать что-то доброе для тех, у кого доброе сердце.

Я и так уже разочаровалась во многом из того, во что верила. Но эту веру я потерять не могла.

– Мне необходимо верить, что все это не зря, – заявила я.

Смотреть в лицо Азара было все равно что смотреть в зеркало. Он был отнюдь не таким бесчувственным, как мне показалось, когда мы впервые встретились. Я просто еще не умела тогда это разглядеть. А теперь видела, как терзается его душа. Потому что он и сам не меньше моего хотел в это верить. И сердце у него было такое же мягкое, как и у меня. Поэтому, подобно мне самой, он тоже посвятил жизнь исправлению того, что сломано.

Азар медленно подошел ко мне. Звуки его шагов гасли в пыли. Он провел мне по щеке кончиками пальцев, наклонил мою голову к себе и поцеловал в лоб.

– Илие, все будет не напрасно, – проговорил он.

Мне так хотелось ему верить.

И я верила, искренне верила.

Мы долго шли, прежде чем остановиться на отдых. Мы оба вовсе не жаждали встретиться с теми, кто мог нас нагнать, как только мы перестанем двигаться вперед, – и они были пострашнее призраков…

Азар и я лежали рядом на песке и смотрели в небо. Сначала мне казалось, что там, наверху, не видно ничего, кроме дымки. Но потом я поняла, что, если хорошенько приглядеться, можно рассмотреть все наше путешествие: далекие реки крови, серебристых призраков смертного мира, оставшегося над нами, пустыни, лед и алые озера. Смутные силуэты пожирателей душ медленно вылетали из облаков и влетали обратно, такие далекие, что походили на ленивые падающие звезды.

Я чувствовала рядом тепло тела Азара и необычайно остро ощущала, что в последний раз, когда мы лежали рядом, наши тела переплетались, обнаженные и усталые. Это было так давно, как будто с тех пор прошла целая жизнь.

– Пьющая зарю, ты что-то больно долго молчишь, – пробормотал Азар.

– И ты тоже молчишь, Хранитель.

Я повернула голову. Он лежал на боку, опершись на локоть, и смотрел на меня; между бровей вновь виднелась складка.

Азар помолчал, прежде чем снова заговорить, словно ему надо было для этого собраться с духом.

– Жалеешь? – спросил он.

Боги, жалела ли я?! Я жалела о боли, которую причинила такому количеству тех, кто был мне дорог и любил меня, даже когда я этого не заслуживала. Я думала о последних мгновениях жизни моей сестры, об обиженном лице Райна, когда с ним прощалась, и о том, что он почувствует, узнав о моей смерти. Потому что мне наверняка предстоит умереть, когда все закончится. Я пыталась отогнать мрачные мысли, но от правды никуда не денешься.

Да, я жалела о многом.

Но я поняла, о чем именно спрашивает Азар, глядя на меня так осторожно и испытующе. «Я не хочу стать причиной твоих сожалений и разочарований».

Я положила руку поверх его руки. Шрамы поверх шрамов. И сказала:

– Я ведь уже говорила тебе, что никогда ни о чем не пожалею. И я говорила это не просто так.

Азар ничего мне не ответил, но тревожная складка у него на лбу так и не разгладилась. Однако во сне он держал меня за руку, и я водила большим пальцем по его руке: по рельефным шрамам, по узловатым костяшкам, по длинным изящным пальцам.

Нет, я никогда об этом не пожалею.

Но однажды пожалеет он сам.