То был этакий небрежный удар. При обычных обстоятельствах Азар никогда бы такой не пропустил. Элиас повернул нож, выдернул его из тела. Луче испустила рев, сделавший бы честь стражу нижнего мира, и набросилась на Элиаса. Я сдавленно закричала и рванулась вперед, но Чандра отдернула меня:

– Нет! Не мешай ему…

Азар быстро пришел в себя и вытащил меч, а Элиас со всей силы отбросил в сторону Луче. Магия Азара полыхнула в ответ, но она была какая-то беспорядочная, лишенная обычной четкости. Он был ранен и опешил от неожиданности.

Я оторвала от себя Чандру, пытаясь вызвать огонь, но он отзывался слишком медленно.

Элиас притянул Азара к себе поближе, и они скрестили оружие.

– Из тебя вышел бы паршивый король, – заявил Элиас и с силой толкнул Азара, прямо к краю скалы.

Я не размышляла. Я просто побежала туда.

Луче ринулась за нами. Чандра выкрикнула мое имя. У Азара расширились глаза, когда он отлетел назад, и могу поклясться, что он затряс головой. Нет…

Я ударилась телом о камень, моя рука схватила руку Азара, и мы упали вместе. Я чувствовала вкус собственной крови. Ощущала запах крови Азара, густой и сладкий, как мед.

Я успела схватиться рукой за каменный уступ на краю лестницы, вцепившись в него ногтями. Другой рукой я держала Азара…

А потом… потом больше ничего не было.

Ни тяжести. Ни руки в моей руке.

Я посмотрела вниз и увидела только бесконечное море красной ряби.

Азар исчез.

Луче – да благословят ее боги – не задумалась ни на секунду. Не сбавляя скорости, она на полном ходу спрыгнула с края скалы.

Элиас присел рядом со мной.

– Я бы хотел, чтобы ты помогла мне вернуться через Мортрин на поверхность, потому что ты ему, кажется, понравилась. – Он протянул мне руку. – Королева это наверняка оценит. Может быть, даже дарует тебе свободу.

Чандра уже была готова помогать вытаскивать меня. Но я посмотрела на кровь внизу, еще беспокойную в том месте, где в нее нырнул Азар.

Если я упаду, мне придется уповать на милость санктума Ума. Вполне возможно, что меня проглотит пожиратель душ или разорвут призраки.

Но если я позволю Элиасу увести меня, то Азару крышка.

Альтернативы нет…

«Вечно ты, Мише, совершаешь самые безрассудные поступки», – помнится, говорил мне Райн. Сейчас его голос прозвучал у меня в голове, и, надо признать, мой друг был абсолютно прав.

Я отпустила руку Элиаса.

– Мише! – крикнула мне вслед Чандра.

В эти последние секунды, прежде чем шлепнуться на землю, я прижала руку к груди – вложила все свое сознание в якорь, в попытку натянуть эту нить, связывающую нас с Азаром.

А потом санктум Ума поглотил меня.

Годы пролились на меня дождем.

Вот мне два года, пять лет, шесть. Глинобитный домик в шумном городе; темно-зеленые листья леса, который я когда-то любила; бесконечные дороги бесконечных странствий и руки сестры, которая вела меня по ним…

Мне восемь лет, и я стою на коленях в цитадели Предреченной Зари перед светом Атроксуса. Я еще слишком мала и не знаю, что надо бояться. Да и зачем бояться? Солнце спасло меня, а бог мне улыбается. Он взял мое маленькое личико в ладони и внимательно изучает его.

«Ты будешь моей», – сказал он, и я за всю жизнь не чувствовала себя счастливее. Когда мое тело сияло знаком божественной силы Атроксуса, все мне улыбались.

Но единственной, на кого я тогда смотрела, была Сейша: лицо лучится от счастья, на глазах слезы. Сестра присела рядом, положила руки мне на плечи.

– Теперь все будет по-другому, – заверила она. – Бог спас нас благодаря тебе. Он избрал тебя. Ты понимаешь, что это значит?

Я знала: это означало, что мы будем в безопасности. Я улыбалась сестре, слишком переполненная радостью, чтобы говорить. Но внезапно моя улыбка померкла. Я заметила на заднем плане, у нее за плечом, нечто странное, спрятанное среди листьев леса. Силуэт, который мне что-то напоминал. Едва различимый, только слабые очертания. Но выглядел он удивительно знакомым. Почему?

Вьюрок издал пронзительный писк, напугав меня. Он сидел на статуе, изображающей Атроксуса. Его перья были ярче восхода, а песня – легче ветерка. Но что-то было не так. Слишком ярким было его сияние, слишком резким. А песня звучала на октаву ниже, как похоронный гимн.

Я протянула к птице руку…

– Он не такой красивый, как ты.

Я опустила руку. Сейчас вьюрок сидел в роскошной золотой клетке.

Это был уже не алтарь. Я стояла в самой верхней комнате Цитадели, в месте, преисполненном такой невероятной роскоши, что боялась до чего-нибудь дотронуться. Рассвет заливал кровать, проникая внутрь через стеклянный потолок, создавая в комнате сверкающую симфонию из находящихся там золотых сокровищ. Все это были подношения Атроксусу.

Мне тогда исполнилось шестнадцать. Я была одета в самое шикарное платье, которое когда-либо видела. На каждой примерке я осторожно гладила шелк пальцами, не веря, что он настоящий. Мои подруги, рукодельницы в монастыре, корпели над созданием подвенечного наряда – тщательно прикрепляя бусины и вышивая узоры, придумывая безупречную драпировку, чтобы ткань обвивала мое тело. Платье было более откровенным, чем все, что я носила раньше: лиф подчеркивал ложбинку между грудей, плечи и спина были открыты, а два длинных разреза показывали бедра, когда я двигалась.

Когда я впервые его надела, то попыталась скрыть смущение. Оно казалось карнавальным костюмом, слишком тяжелым для плеч хрупкой шестнадцатилетней девушки вроде меня. Но это же было свадебное платье, которое надевают раз в жизни – по крайней мере, мне другого свадебного платья не носить. Как же ему не быть роскошным?

Я смотрела на себя в зеркало, на золотую пыль, припорошившую мне веки, щеки и грудь, и понимала, как уместно здесь выгляжу, ибо прекрасно вписываюсь в интерьер комнаты, полной подношений богу.

Подношением было не великолепное платье. Подношением была я сама.

Атроксус отдыхал на кровати: он надкусил абрикос и разглядывал меня.

Церемония завершилась, но он еще не возлег со мной на этом ложе. Я очень волновалась, голова слегка кружилась от вина, которое мне теперь дозволялось пить.

В ту секунду я была счастлива.

Я провела этот знаменательный день в окружении людей, которые меня любили. Бог, которого я обожала, смотрел сейчас на меня как на лакомство. Перспектива совершить ему физическое подношение еще ожидала меня, наполняя надеждой.

– Подойди сюда, а’мара, – сказал Атроксус.

Его приказание было неотвратимо, как рассвет. Он покончил с абрикосом и небрежно бросил косточку на простыне.

Но у меня вдруг возникло странное ощущение: в затылке закололо. Я посмотрела на птицу. Рядом с ней была тень. Странная игра света.

Я пошла к вьюрку.

– Останься здесь, – велел Атроксус.

Я остановилась. В голове забрезжило понимание…

Не так все было. Он этого не говорил, а я не потянулась к птице. Но в голосе Атроксуса было столько жалости, столько сострадания. Больше, чем я получила от него за всю жизнь.

«Останься здесь». В этом мгновении, где ты счастлива и у тебя есть цель, где все тебя любят и на тебе надето роскошное платье, над которым ради тебя на славу потрудились твои друзья, и ты искренне веришь, что бог испытывает к тебе не что иное, как любовь.

Останься в этом мгновении, пока Атроксус еще не овладел тобой и не забрал, как очередное бессмысленное подношение, пока не оставил тебя одну в комнате, набитой золотом, таращиться на платье, которое он сорвал с тебя и бросил.

Останься в этом мгновении, пока в душе твоей не появился этот маленький проблеск сомнения.

Потому что сомнение приведет к отчаянию, отчаяние – к ошибкам, а ошибки – к гибели.

Но я всегда была непослушной.

И все равно потянулась к птице…

Я стояла на корабле на краю света, словно свеча в вечной тьме. Мои друзья были со мной – люди, которые доверяли мне больше, чем кто-либо. Губы Сейши сжались в тонкую линию.

– С твоей стороны это ошибка, – сказала она.

– Все будет прекрасно! – возразила я.

Хуже всего было то, что я в это верила – верила, что Атроксус защитит нас, что мы найдем вампирскую душу, и спасем ее во имя нашего бога, и вернемся домой героями. Я верила, потому что иначе никак. Мне надо было вновь и вновь завоевывать его любовь, а ставки все росли.

Нет, никто из нас не был наивен. Мы вынесли тяготы, которые ужаснули бы многих: голод, насилие, война. Но до чего же это странная смесь: страдание и вера. Опасная – поскольку заставляет считать, что ты в состоянии пережить все.

Я подняла взгляд на вьюрка, восседающего на голом дереве на берегу. Смотреть на него было больно – так ярко горели его перья на фоне темного неба Обитр. Кто-то встал рядом с птицей, но мне было не сосредоточить взгляд.

«Мише!» – окликнул меня кто-то.

– Подожди, – начала было говорить я, и слово это застряло у меня на языке.

Мне было его не выговорить. И прошлое все равно изменить нельзя…

Мир снова сдвинулся.

Я очутилась в воспоминании, которое давно уже меня покинуло.

Я сидела в саду, рядом с тем самым вампиром, чью душу собралась спасать. Его красота соперничала даже с красотой Атроксуса: полные губы, высокие скулы, гладкая кожа. Я знала, что он стар, что ему, скорее всего, не один век, но выглядел он чуть ли не моим ровесником. Во всем, кроме глаз, – глаза у него были черные и древние. Я постоянно в них смотрела. Они напоминали мне темно-карие глаза кого-то знакомого… кого?..

Вампир близко наклонился ко мне. Положил руку мне на плечо. Боги, он был завораживающе красив. Я все время оказывалась под влиянием этого очарования, припадала к этому берегу, который меня не отпускал.

– Пойдем со мной, – прошептал он. – Расскажешь мне, где я нагрешил.

Позади нас вырисовывалась дверь, предвестие будущего, которое еще не сбылось, – в этот момент оно еще могло стать всем, чем я захочу. «Останься!» – молила память.

Но мой взгляд поднялся у него над плечом, на маленькую золотистую птичку.

Маленькую золотистую птичку, сидящую на плече мужчины.

Я не видела его лица, которое было окутано тенью. Но один глаз у него сиял серебром, и оттуда струился свет.

Что-то не давало мне покоя.

Теперь рот вампира оказался у моего горла, и он трогал языком самые чувствительные части. То ли целовал, то ли пробовал на вкус.

У меня прервалось дыхание, но взгляд по-прежнему не сходил с той птицы – с той тени.

– Упрямая девчонка, – пробормотал вампир. – Как же заставить тебя остаться?

Он отодвинулся, чтобы посмотреть мне в лицо, и я вздрогнула.

Это было уже не лицо из моих воспоминаний. Сейчас на меня смотрел другой принц-вампир – вернее, король-вампир. Я и не думала, что так отчетливо запомнила лицо Азара. Каждый острый угол и каждый мягкий изгиб. Даже причудливый узор шрамов.

– Илие, так тебе больше нравится? – спросил он.

Рука его двинулась выше мне под юбку, и, когда пальцы стали гладить там, по всему телу пробежала сладкая дрожь. Я испытала потрясение: даже в одном этом прикосновении было больше внимания, стремления, чтобы я испытала удовольствие, чем я за все время получала от Атроксуса.

У меня задрожали ресницы, когда он поцеловал меня в шею и прошептал:

– Вот видишь, как хорошо я тебя изучил. Теперь не остановлюсь, пока ты не устанешь от наслаждения настолько, что будешь молить об отдыхе.

Палец скользнул в меня, и я ахнула, а его стон завибрировал на моем горле.

Его язык метнулся к углу моей челюсти, прижался к пульсирующей вене. Вторая рука поднялась по телу, и большой палец перекатывался по моему отвердевшему соску.

Все происходило легко. Мое тело открылось перед ним, как расцветающий бутон. Его член, твердый и напряженный, терся о меня. Его губы приблизились к моим.

– Позволь мне осквернить тебя, Пьющая зарю, – пробормотал Азар. – Пожалуйста.

Я вздрогнула.

Что же вытащило меня обратно в реальность? Странная, печальная интонация, с какой он произнес это «пожалуйста»?

Я пыталась вернуться в сознание. Где я? Что это было?

Такого со мной еще никогда не происходило.

Я открыла глаза. Вьюрок теперь сидел прямо над нами, разражаясь целой какофонией предостерегающих криков.

– Азар, – прошептала я и отстранилась от него.

Он тоже остановился, словно бы пробуждался ото сна, и заморгал, прогоняя из глаз туман желания.

Он говорил, что санктум Ума попытается нас затянуть. Что подсунет наживку.

Наживку. Мы были друг для друга этой наживкой.

У него расширились глаза.

– Илие, – прохрипел он.

И когда пробуждение настигло нас, Азар уже таял в воздухе, пытаясь крепче вцепиться в меня пальцами…

Но какая-то сила резко выдернула меня прочь, и наше странное, спутанное воспоминание распалось.