Почему собака виляет хвостом? Не случайно. Это часть древнего сигнального кода, и хвост служит белым флагом. Ведь нельзя забывать, что у любой собаки, у которой есть хотя бы одно белое пятно, непременно будет белый кончик хвоста или по крайней мере несколько белых шерстинок в этом месте. По этой и другим причинам мы заключаем, что дикий предок этой собаки тоже обладал белым кончиком хвоста. Мы знаем, что этот дикий предок был некрупный зверь желтой масти со светлыми кругами возле глаз и что на самом деле он был сродни шакалу.
Представим себе, что наша дикая собака-шакал видит, что к ней приближается незнакомое животное, а в дикой природе незнакомец всегда враг; разумно будет первым делом спрятаться и понаблюдать за ним, то есть прижаться к земле и скрыться в траве. Незнакомец подходит поближе, спрятавшаяся дикая собака видит, что это ее сородич, следовательно, не годится в пищу; а может быть, это даже друг. Вот незнакомец уже так близко, что прятаться невозможно, однако сейчас было бы весьма полезно произвести на него должное впечатление, поскольку тогда, вероятно, война сменится миром. Поэтому первая дикая собака встает во весь рост, насколько это удается на четырех лапах, и скованно и настороженно движется вперед, а опознавательная железа у нее работает во всю мощь, и запах разливается вокруг.
Собака номер два тоже встает в полный рост и старается выглядеть как можно крупнее; это вооруженный нейтралитет. Действия собак прекрасно согласованы, ни та ни другая не делают враждебных движений. Наступает пауза. Затем номер один, поскольку она не видит угрозы и стремится к миру, поднимает хвост, так что белый флажок на конце становится выше уровня спины, и машет им из стороны в сторону. Вторая, тоже не желая войны, отвечает таким же сигналом-вилянием. После отмены военных действий заключается мирный договор – и теперь они друзья.
Такие эпизоды издавна повторялись в дикой природе многократно, и сегодня вы, должно быть, видите их каждый день в городах, где встречаются бродячие собаки.
Когда наши солдаты воевали на французском фронте, их униформу раскрасили пятнами тех же цветов, что и земля вокруг, поэтому лежа они становились невидимыми. Но еще у каждого были свои знаки отличия, говорящие о его принадлежности к той или иной армии и подразделению, и свой личный жетон, который можно было предъявить в нужное время. Эти две идеи – униформа, помогающая спрятаться, и знаки, помогающие тебя отождествить, – объясняют окрас большинства диких животных. И знаки отличия у них всегда находятся на тех частях тела, которые особенно легко увидит незнакомец издалека. Именно поэтому у диких собак шерсть сплошь желтоватая с мелкими подпалинами, как сухая трава, – таков их камуфляж, который скрывает зверя, когда он прячется в траве, вжавшись в землю. Но его знаки отличия – блестящие глаза, белые губы и белый кончик хвоста – можно поднять повыше и в нужное время выставить на всеобщее обозрение.
А личный жетон – где он и что это такое? Он у животных не такой, как у солдат, и показать его невозможно. Мы должны помнить, что главный орган чувств у человека – зрение, однако собака в основном полагается на «зрение носа». Если глаза говорят ей: «Дела обстоят так-то и так-то», она думает: «Может быть»; если нос говорит: «Да, это так», тогда собака совершенно в этом уверена. В собачьем царстве лучше один раз унюхать, чем сто раз увидеть. Да, животный мир во всем ниже человека. Когда-то и у человека был отменный нюх, но, очевидно, ему пришлось отказаться от него, когда он переселился в города и многоквартирные дома.
Мир запахов и есть большой мир для собак и всех диких четвероногих. Именно о запахах и о власти запахов нам надо постоянно помнить, чтобы понимать почти все их поступки. Люди узнают друг друга глазами, а собаки – исключительно носом.
На этом важном обстоятельстве природа выстроила обширную систему опознавания по запаху и общения через запахи – то есть ароматические личные жетоны и ароматические беспроводные телефоны.
Важнейшие ароматические железы у собачьего племени – это, во-первых, хвостовые, по обе стороны хвоста у его основания. У большинства собак они отмечены черным пятном. По-видимому, эти хвостовые железы и есть личный жетон. Когда собака или волк желает заявить о себе, но при этом сохранять нейтралитет, хвост поднят у основания, а кончик, флаг, опущен. Шерсть вокруг железы раздвигается, и запах – несомненно, усиленный эмоцией, – разливается беспрепятственно. Его тщательно исследует и оценивает вторая собака, которая хочет как следует изучить незнакомца.
Вторая по важности ароматическая железа – протометра, или третий семенной пузырек, расположенный глубоко в теле таким образом, что его секрет выводится вместе с продуктом почек.
Точно так же как нет двух человек, которые выглядели бы одинаково, нет и двух животных, у которых железы производят совершенно одинаковый запах: по характеру он один и тот же, но у каждой особи свой. И не только это: как глаза могут считывать состояние и настроение каждой особи, так и нос «читает» секрет, вырабатываемый этими железами, и извлекает из этого самые разнообразные сведения. Так что волк, обнаруживший камень или дерево, на которых оставлен секрет желез другого волка, может нам сказать, кто этот другой волк: его личный друг или враг, самец или самка, больной или здоровый, голодный или насытившийся, довольный или затравленный. Сила метки говорит о том, когда она была оставлена, вот только что или несколько дней назад, а запах следов от лап показывает, откуда волк пришел и куда затем направился.
Чтобы такие примечательные доски объявлений приносили как можно больше пользы, их нужно регулярно обновлять, и они должны быть всем известны. Бесчисленные наблюдения над жизнью на равнинах показали мне, что целая страна, населенная волками, оплетена сетью регистрационных пунктов, они же центральные станции ароматических телефонов. Они расставлены с промежутком примерно в милю – то высокий валун, то бизоний череп, то кол в ограде, служащие общепринятым местом, где положено оставлять метки. Каждый волк, вышедший на промысел или просто прогуляться, подходит ко всем таким местам поблизости от своей тропы, и краткое изучение запаха дает ему гораздо больше, чем мы с вами получили бы, если бы просто видели живое существо, которое его оставило. Он сразу понимает, кто нанес предыдущий визит: другой волк, личный друг или враг, самец или самка и пр. – и, если предыдущий волк оставил запах обильной пищи и пришел с севера, голодный новичок получает весьма полезную подсказку.
Поведение волка, пришедшего к одному из таких стендов с ароматическими объявлениями, совершенно такое же, как поведение человека, пришедшего в свой клуб после долгого отсутствия. Он идет к регистрационной книге, бегло просматривает страницу, добавляет свою запись, потом более пристально изучает, кто пришел раньше, узнает друзей и знакомых, отмечает время прибытия – и так далее.
Так и волк, рысящий по равнине, подходит к ароматическому стенду, бегло обследует его, добавляет свою запись (а если это волчица, то она оставляет ее на земле поблизости), затем изучает все более подробно. Иногда, обнаружив метку врага, он заявляет об этом рычанием и бешено роет землю задними ногами, а шерсть у него на спине ощетинивается. Иногда он получает подсказку, где можно перекусить, а иногда запись говорит, что здесь была волчица, которая ищет пару, и это мгновенно переполняет его чувствами, заставляющими забыть о более мелких потребностях, поскольку такое объявление оказывается главным.
А наш лучший друг пес! Неужели мы узнаём все эти чувства и мотивы до единого в его повседневной жизни, нравах и обычаях? Внимание, которое оказывают наши городские собаки телеграфным столбам, – та же самая привычка, просто развита она у них избыточно из-за праздного образа жизни. Не сомневайтесь, никакие привычки не возникают у животных случайно, по прихоти. У любой укоренившейся привычки всегда есть причина – веская, древняя причина.
Дикая собака обычно спит там, где застало ее время сна, и свое одеяло она всегда носит на себе. Она выбирает сухое уютное место. Затем приминает траву или разгребает камешки и ветки, трижды крутанувшись на месте. А ее городская сестрица делает то же самое и сегодня – будь то бульдог на полу, мастиф в саду или избалованный чау-чау на шелковой подушке. Когда приходит время спать, они трижды крутятся на месте, а потом с размаху ложатся. Дикая собака напоследок оборачивает вокруг себя пушистый хвост: она складывает вместе нос и четыре лапы – единственные места, покрытые тонкой кожей, – и укутывает их шерстяным согревающим хвостом. И точно так же поступают и чау-чау, и мастифы, даже если хвосты им не очень нужны или если они такие тоненькие, что не считаются: все равно псы блюдут обычай своего племени, и если терьер не прячет нос под свой виляющий флажок, то только потому, что хвост у него отрублен.
У каждой привычки своя долгая история и своя причина. Но у домашних собак есть две-три привычки, которые до сих пор ставят в тупик всех натуралистов.
Почему собака лает на луну? Иногда я сомневаюсь, что это так. Да, собака и правда лает и воет лунными ночами – но на луну ли? Волки поступают точно так же. Думаю, дело просто в том, что это хорошая ночь для охоты и волки или собаки поют воодушевляющую охотничью песнь своего племени.
Почему собака воет, когда слышит музыку? Уж наверняка не потому, что она ей не нравится, ведь можно просто уйти. Однако она никогда не уходит, а, наоборот, приходит поучаствовать и, насколько мы можем судить, радуется и изо всех сил старается внести свой вклад в мелодию.
Почему – поистине загадка загадок! – чистопородный, упитанный, ухоженный пес, даже шелковистый избалованный чау-чау на бархатной подушечке, благоухающий безгрешностью, не упускает ни единого случая вываляться в самой зловонной тухлятине, предпочитая всему на свете оглушительный тошнотворный запах гниющей рыбы?
Сколько ни дрессируй, ни бей, ни отпугивай собаку – все это бессмысленно: для них нет ничего милее, чем пропитаться этой неописуемой вонью. Если она так сильна для нас, как же она должна действовать на их утонченный нюх? Какое-то безумие, собачья вакханалия, опиумная оргия китайцев. Должно быть, реакция собаки совсем другая, чем у нас, – и да, так и есть: настолько другая, что некоторые называют эту вонь «запах страсти», а если хочешь создать ее искусственно, нужно натолкать дождевых червей в бутылку и выдержать месяц на солнце, чтобы они сгнили, разложились и достигли последней степени тошнотворности. Эта жижа пользуется непостижимым успехом как приманка для волков и других животных, у которых главный ориентир – нюх. Единственное известное объяснение такого безумия – что оно каким-то образом играет на непреодолимом влечении к противоположному полу.
В наши дни считается, что все живое создано в процессе эволюции. Все, что мы есть, и все, что мы имеем, появилось в ходе развития живой природы и развивается до сих пор. Если мы хотим проследить происхождение цивилизации, нам нужно углубиться в прошлое еще до зарождения человечества. Будем считать, что общие очертания нашей цивилизации заданы десятью заповедями Моисея. Четыре из них определяют поведение человека по отношению к Божественной сущности, так что их нельзя применить к миру животных, но шесть, определяющих долг человека по отношению к человеку, очевидно, применяются и у зверей, поскольку они более древнего происхождения, чем человечество. Пять заповедей требуют уважения к властям, к праву собственности, к святости брака, жизни и истины. Шестая суммирует все остальные – как десятая Моисеева у людей[45].
Общение с человеком всегда пагубно сказывается на моральном облике животных, и домашние звери давно забыли о благородстве, принятом среди диких. Но законы собственности соблюдаются вполне зримо и послужат нам иллюстрацией.
К категории права собственности, помимо права на супругов и потомство, относятся также права на пищу, территорию и логово со множеством дальнейших подкатегорий, которые интересуют диких животных, но утратили значение для домашних.
Если вам захочется оценить собственнические инстинкты собаки, дайте ей большую кость, когда она не голодна. Я проделывал это много раз, и в одном достопамятном случае – в Петоски, в штате Мичиган, где жили пять крупных эскимосских упряжных собак, на самом деле на три четверти волки и со всеми чертами диких животных, но достаточно прирученные, чтобы я мог наблюдать за ними. Один из этих псов, вожак, был большой сильный зверь, настоящий задира, а другой, гораздо меньше, старался держаться от этого великана подальше. Как-то раз этот маленький пес оказался возле лагеря один, и я досыта накормил его, а потом дал большую симпатичную кость, на которой еще осталось много вкусных клочков мяса. Пес поступил в точности так, как делают все дикие звери из собачьего царства. Не сказав мне спасибо, он утащил кость и припрятал ее на черный день в болоте в сотне ярдов от нас. Вырыл ямку, затолкал туда кость, затем засыпал ямку носом, не прикасаясь к ней лапами. В заключение он задрал ногу и пометил это место побочным продуктом третьего семенного мешочка. Это была метка собственника, говорящая, что он владелец кости. К ней отнесутся с уважением все дикие звери, которые окажутся поблизости, и большинство собак не тронут кость – разве что они очень голодные или очень бессовестные.
Вскоре к нам не спеша подошел большой пес, задира; проницательный нос подсказал ему, что поблизости есть пища. Он повел этим носом туда-сюда и направился к тайничку маленького пса, который нервно наблюдал за ним из надежного укрытия. Наконец задира оказался меньше чем в десяти футах от тайничка, и стало ясно, что скоро он его найдет, – и тут маленький пес бросился к нему. Несколько прыжков – и вот уже он стоит над тайничком, шерсть дыбом, зубы сверкают. Обычно он боялся вожака до полусмерти, но теперь отважно выступил против него и сказал яснее ясного:
– Это моя кость, я ее спрятал, на ней моя метка, и ты отнимешь ее у меня только через мой труп.
И тогда большой пес – он был очень крупный – зарычал утробно и взрыл землю задней лапой, чтобы выразить презрение, а потом словно бы ответил, фыркнув:
– Да кому она нужна, твоя старая кость.
После чего медленно отступил к дереву в отдалении, где оставил о себе протометрическую запись, и исчез.
Неужели можно было наблюдать и обсуждать этот случай, не упоминая, что не только маленький пес, но и вожак признали закон о собственности и что уверенность в своей правоте придала маленькому псу сил, чтобы отчитать и прогнать собрата, которого он обычно очень боялся.
Наша домашняя овца – потомок дикого снежного барана, вероятно, из Азии. Его шерсть, как и у всех диких овец, состояла из двух слоев: верхняя шерсть была грубая, из остевых волос, предназначенная для носки в суровых условиях, а тонкий подшерсток служил для тепла. Человек в результате отбора и разведения получил овец, у которых нет остевой шерсти, зато прекрасно растет подшерсток. Иногда у некоторых пород овец снова появляется остевая шерсть. Дикие предки овец бродили по плоскогорьям, но для спасения от волков и прочих опасностей убегали в скалы. В этих скалах обитал их родственник дикий козел. Он жил там постоянно.
Когда в брачный сезон два барана устраивали поединок, они сначала расходились на ровной земле футов на пятьдесят, потом бросались друг на друга и сталкивались лбами, так что это было испытание на вес и силу, и в результате эволюция создала мощные рога и шею у снежных баранов. Когда дрались дикие козлы, у них не было места, чтобы разбежаться и наброситься друг на друга. Они встречались на каком-нибудь узком каменном карнизе и там, встав на дыбы и сцепившись рогами, пытались сбросить друг друга в бездну внизу. Потому эволюция и создала у них загнутые рога и чудесные способности драться, стоять и кружиться даже на одной ноге. Этих древних обычаев овцы и козы придерживаются по сей день.
Крупный рогатый скот произошел от диких быков, которые когда-то в изобилии водились в лесах и на равнинах Европы. Они были разной масти, но преобладали, вероятно, бурые быки с темными мордой и ногами и белым брюхом, а также с белой звездочкой на лбу. В остальном они напоминали длиннорогих быков с равнин. Стадо возглавляла старая корова, но распоряжался всеми большой бык. Новорожденных телят коровы прятали два-три дня, пока те не окрепнут и не смогут следовать за матерью. Главным их врагом был волк. Когда на кого-то из стада нападали, остальные сообща бросались его защищать. Когда кого-то одного серьезно ранили, все стадо набрасывалось на него и добивало. Такой калека был бы приманкой для всех опасных хищников, и те стали бы преследовать стадо, так что пришлось бы пожертвовать еще многими. Звучит жестоко, но главный долг общества – перед самим собой, то есть главный долг стада – безопасность стада.
Все то же самое мы наблюдаем сегодня на скотном дворе. Мало что приводит мать-корову в такую ярость, как пес – этот волк скотного двора.
Меньше всего из домашних животных изменилась кошка. Она ведет в целом тот же образ жизни, что и ее дикий предок с верховий Нила, не считая вопросов морали. Очень огорчительно, что одомашнивание у животных всегда приводит к падению нравов.
Другой обычный результат вмешательства человека – изменение установившегося окраса того или иного вида. Пестрому, пегому, несимметричному окрасу домашних животных нет места в природе. Дикие животные раскрашены по определенной схеме, практически симметричной, что помогает сливаться с окружением. У кошек нередко видны следы первоначальной масти, однако довольно часто их первобытная униформа меняется на свою полную противоположность: раньше кошки были желтовато-серые, с небольшими темными пятнами по всему телу, тигриными полосками на морде и черными кольцами на хвосте.
Недавно один приятель сказал мне:
– В моем лесу живет дикая кошка, то есть домашняя кошка, совершенно одичавшая. Она ведет охотничью жизнь и прячет котят в дупле.
Тогда я сказал:
– Позволь, я угадаю, какой она масти.
Я описал первобытную кошку, и он подтвердил, что моя догадка абсолютно верна.
У кошек есть один примечательный обычай, который нуждается в объяснении. Это манера постоянно дергать кончиком хвоста. Когда кошка подкрадывается к птице или подстерегает мышь, в самом деле представляется, что успех зависит от ее абсолютной неподвижности.
Окрас помогает кошке слиться с землей, ее движения идеально выверены, но хвост непрестанно дергается – и невольно думаешь, что это наверняка выдаст ее и пресечет любые попытки подобраться поближе.
Но это ей помогает, и вот как. Когда эта грациозная охотница крадется в траве, она использует все возможности для маскировки, и ее движения рассчитаны так, чтобы обмануть зрение жертвы. Она незаметна благодаря окраске. Всякий, кто ее увидит, различит в лучшем случае нечто пушистое.
Тут появляется другая кошка – либо ее привлекло нечто пушистое, либо она видит перед собой возможную пищу и начинает ее преследовать. Но задолго до того, как она обнаружит добычу, на которую нацелилась первая кошка, дергающийся кончик хвоста, отмеченный национальными цветами, подает ей знак: «Не подходи, я такая же кошка, как ты». Таким образом, виляющий хвост, невидимый для птицы впереди, поскольку его заслоняет тело кошки, становится сигнальным флажком национальных цветов, который прекрасно позволяет кошкам узнать друг друга, а доказательством, что это так, служит тот факт, что все кошки делают это постоянно и что никакой другой очевидной цели здесь быть не может.
Принято считать, что наши лошади произошли от двух разных пород. Одна – это косматые азиатские лошади с грубыми щетками над копытами и торчащими гривами, чалой масти, которым постоянно приходилось сталкиваться и бороться с волками, своими главными врагами, – нрав у них был бойцовский, и у жеребцов имелись мощные собачьи зубы.
Вторая – создания с гладкой шерстью, гладкими копытами и густыми гривами, невероятно быстроногие, мышастой масти, с темной полосой вдоль хребта и, возможно, поперечными полосами на передних ногах. Эти лошади водились в Северной Африке и Юго-Восточной Азии. Самым страшным их врагом был лев, а главной защитой – скорость. Они шарахались при малейшем подозрении, что рядом притаился недруг.
По сей день мы видим эти два характера у наших пород лошадей, какими бы они ни были смешанными. Быстроногая – та, которая шарахается и убегает, а медленная – та, которая набрасывается на противника и дерется, ибо именно так вели себя их предки давным-давно.
Несомненно, чистокровная скаковая лошадь – самое быстрое из всех живых существ, и четвероногих, и двуногих. Скорость была залогом безопасности ее предков, а сухие плоскогорья как нельзя лучше подходили для того, чтобы упражняться в беге. По механическим причинам бегать получается быстрее, когда на каждой ноге у тебя только по одному толстому пальцу, а не по четыре-пять маленьких, поэтому лошади больше не нужны пальцы, которые были у ее предков, и ради скорости их количество свелось к одному.
Однако тем самым она лишилась способности перемещаться по мягкой и болотистой почве и сырым низинам, которых в сельской местности полным-полно. Четырехпалые предки лошади, подобно свиньям и крупному рогатому скоту, чувствовали себя на болотах как дома, но для однопалой лошади это была настоящая западня. И по сей день мы видим, как радуется корова и как пугается лошадь, очутившись в низменности с мягкой почвой. Я наблюдал это бесчисленное множество раз, перегоняя коров и лошадей по западным тропам. Стоит стаду оказаться на каком-нибудь уступчатом склоне у развилки, где одна тропа ведет вниз, а другая вверх, а потом тропы сразу смыкаются, лошади, особенно старшие, идут по верхней сухой тропе, а коровы – по нижней сырой. Особой разницы нет, опасности тоже, но те и другие реагируют на врожденное стремление своего племени, зародившееся еще тогда, когда их предки свободно бродили по диким равнинам.
Если покинуть царство животных и перейти в царство птиц, мы обнаружим целый мир интересных обычаев, принятых в дикой природе, которые сохранились или иногда выходят на первый план у домашней птицы. Утки, гуси, индейки, куры, голуби, цесарки – все они бессознательно рассказывают нам, что они дикие существа и страдают от тягот приусадебной жизни; однако они всегда готовы вернуться к прежним нравам, восстановить у себя привычки и манеры забытых предков. Каждое пятнышко на оперении, каждая нота песни, каждая особенность движения лап и клюва – все рассказывает о давно минувших днях.
Все мы, мальчики, в детстве узнали, что нет никакого смысла следить за курицей, которая ищет себе уютное место, где отложить яйцо, – если эта курица из тех, кто откладывает яйца на открытом пространстве, а не в курятнике. При вас она просто не станет нестись. Так что вам за ней не уследить, разве что из идеального укрытия. Домашняя утка, ставшая белоснежной благодаря вмешательству человека, все равно устраивает гнездо в сухой траве и сидит там неподвижно, словно мертвая, уверенная, что окрас скрывает ее, – точь-в-точь как ее дикая прапрабабка. Голубь, который произошел от дикой каменной горлицы, никогда не будет строить гнездо на дереве, а только в таких местах, которые похожи на карнизы и норки в скалистых утесах его предков.
Видели ли вы, как голубь спасается от сокола, отмечали ли, как он внезапно падает вниз и разворачивается чуть ли не брюшком вверх, чтобы пикирующий враг промахнулся и не поймал его? Наблюдали ли вы, как молодые голуби тренируются под руководством взрослых и учатся этому трюку на их примере? Тогда вы поймете, как человек, отбирая тех голубей, которым этот трюк удавался лучше всех, вывел голубя-турмана.
Однако самые сложные и интересные из всех домашних животных, сохранивших обычаи диких предков, – это высокое голое двуногое существо с длинной шерстью на голове, у которого нет таких зубов и когтей, чтобы защищаться, и которое живет в логовах, нагроможденных друг на друга. Позвольте показать вам семейный портрет таких существ сто тысяч лет назад.
Вскоре после восхода солнца мать семейства выходит из пещеры, расположенной высоко в холмах. У ее груди младенец. За спиной скулят двое других – пяти и десяти лет; оба голодны и хнычут: «Есть, есть!» Один из них берет с каменного уступа сыромятную шкуру дикой лошади, убитой мужчиной, которую теперь используют как корзину. Самый младший ребенок принимается жевать ее край. Мать отнимает ее у него, дергает за ухо, и он заливается слезами. Женщина смотрит на шкуру и троих своих отпрысков. Ее мужчина уже несколько лун не показывался, – наверное, он погиб. В пещере нет пищи, и все голодны. Дичи вокруг предостаточно, но она крупная и сильная и держится вне досягаемости дубинки и копья. В это время года нет ни диких плодов, ни птичьих яиц, но женщина может поступать так же, как делали ей подобные уже миллионы раз до этого. Она может положиться на щедрость Матери Моря.
Она берет сыромятную корзину и говорит отпрыскам:
– Идите за мной, ставьте ноги туда же, куда и я.
Затем она начинает спускаться по каменистому склону, обнаженная, а за ней следуют обнаженные детеныши.
К их пещере ведет подъем из чего-то вроде каменных ступеней – череда грубых выступов, карабкаться по которым в дождливые сезоны опасно, но без них не обойтись, поскольку они защищают жилище от многих свирепых диких тварей.
Внизу тянется длинная полоса каменных обломков и валунов, скатившихся с утеса. Через нее ведет знакомая тропа из удобных плоских камней, так что можно переступать с одного на другой.
– Ставьте ноги, как я, – побуждает женщина детей, и они семенят следом и тихонько хнычут: «Есть, есть!», однако осторожно ставят ноги в точности туда же, куда и мать, посередине каждого плоского камня. Показываются огромные дикие звери – стада косматых лошадей на дальней равнине, северные олени с ветвистыми рогами, семейство мохнатых слонов, которые отламывают сучья в хвойном лесу, и крупный пещерный медведь, который выискивает что-то в камнях. С ними лучше не встречаться, но бояться их не следует, поскольку они не трогают пещерный народ. Но вот пара волков, чьи серые шкуры мелькнули на лесной опушке, – с ними надо считаться. Женщина подбирает хорошую дубинку, и десятилетний мальчик следует ее примеру, а пятилетний хватает большой камень. Они приседают и некоторое время прислушиваются. Потом женщина слышит волчий вой вдали, поэтому отваживается пойти дальше с дубинкой наготове, корзинкой и детьми и входит в полосу густого хвойного леса поперек их дороги.
Там темно и сумрачно, во все стороны ведут тропинки, протоптанные крупными зверями, которые водятся здесь в изобилии и проходят через лес цепочкой следом за вожаком.
– За мной, ставьте ноги туда же, куда и я, – повторяет мать. Когда они входят в сумрак, им попадается большое поваленное дерево, на которое удобно опираться в подлеске. По нему женщина ведет своих детей, а затем еще не раз пользуется такими же стволами. Это не просто удобная опора для ног и легкая тропа, но и залог того, что путник не свалится в какую-нибудь замаскированную ловчую яму; такие ямы пещерные люди часто рыли для оленей и носорогов.
Вскоре семейство сворачивает на звериную тропу, и мать следит, нет ли где-то признаков ловчих ям или опасных зверей. Затем десятилетний мальчик немного отстает, чтобы выдернуть занозу из ноги, а тропа огибает толстое дерево, и мальчик пытается срезать путь напрямик. Мать свирепо рычит и отвешивает сыну подзатыльник.
– Вернись и пройди там, где я.
Тогда мальчик следует по тропе, оставленной цепочкой зверей. Он не знает почему, а мать не объясняет ему то, чему научилась на опыте: «В лесу полно извилистых тропок, которые так или иначе ведут к гибели или в лучшем случае к тому, что ты заблудишься. Ребенок, который не идет след в след за матерью, обязательно свернет на развилке не туда и потеряется. А если ребенок пробудет в этом лесу ночь, да что там, всего час или два, это означает верную смерть. Следовательно, никогда не допускай, чтобы между тобой и матерью оказывалось дерево. Иди цепочкой и ставь ноги туда же, куда и мать».
Итак, оставив позади не меньше двух миль темного леса, семья наконец выходит на открытый берег моря. Сейчас отлив, и на берегу осталась широкая полоса обточенных морем булыжников, скользких, желто-зеленых от водорослей, а далеко за ними виднеется длинный черный риф. Именно туда мать и ведет свою голодную команду.
– Ставьте ноги туда же, куда и я, – приказывает она, когда они пускаются в опасный путь, поскольку оступиться значит сломать руку или ногу, а в те дни сломанная рука или нога сулила верную смерть. У калек не было ни единого шанса, кругом водилось слишком много врагов-людоедов, и выживали только быстрейшие.
Мать ведет детей по скользким обточенным камням, ступая только на плоские верхушки и на самую середину круглых булыжников. Затем они подходят к полосе глубокой воды, где еще колыхаются на волнах прибоя и скрежещут друг о друга оставшиеся с зимы льдины.
– Ставьте ноги, как я. – и она шагает вперед с младенцем на руках, корзиной и дубинкой, осторожно наступая на середину льдин поменьше и никогда – на трещины, и дети с поразительной ловкостью и грацией следуют за ней. Наконец они доходят до большого черного рифа. Он весь испещрен всевозможными моллюсками, а в лужицах, нагретых солнцем, осталась рыба, которую легко убить дубинкой, а потом можно так славно попировать!
С набитыми животами и набитой корзиной из сыромятной кожи они двигаются в обратный путь. Скрежещущие льдины стали еще опаснее, но путникам они не страшны благодаря долгим тренировкам. Они ставят ноги на середину каждой льдины, избегая любых трещин.
Затем они проходят по плоским верхушкам камней. Достигают черного хвойного леса. Солнце уже низко, волки воют, и мать вспоминает, как ее самый старший сын не смог угнаться за ней, попытался срезать напрямик, потерялся, и больше его не видели. Но она ничего не говорит, кроме: «За мной. Ставьте ноги туда же, куда и я». Они выходят из черного леса. Доходят до своего утеса и карабкаются наверх – в безопасную пещеру, где им предстоит поспать, а когда проголодаются, снова поесть.
И назавтра, и точно так же во все другие дни мать внушала детям древний закон тропы: никогда не наступай на трещину, никогда не допускай, чтобы взрослого заслонило от тебя дерево, иди по поваленным деревьям, не выходи из пещеры после захода солнца.
Здесь я привел полностью вымышленную главу из жизни наших диких предков, и все же такое, несомненно, повторялось миллионы раз; да-да, каждый день для каждого отпрыска человеческой расы в тот долгий пещерный период, все сто тысяч лет, пока он тянулся.
Чем же все это доказать? Доказательство – в нас самих. Взгляните, как двое маленьких детей возвращаются домой из школы. Посмотрите, как старательно они идут по водопроводной трубе, проложенной вдоль мостовой, как любят они балансировать на низком парапете. Как естественна и как распространена во всем мире старинная игра «Делай как я». Как тщательно дети следят, чтобы их не отделил друг от друга фонарный столб или ствол дерева. Нет! Они идут цепочкой и обходят его с одной стороны. И как стараются они никогда не наступать на щели между плитками мостовой, всегда ставят ногу на середину камня – и уж точно не на край.
Так поступают все дети. Почему? Их никто этому не учил. Я никогда не слышал, чтобы дети учили друг друга. Этот порыв всегда идет изнутри, потому что так научил нас многовековой опыт еще в те дни, когда подобная осторожность была необходима. Если это неверное объяснение, пусть кто-нибудь придумает лучше.
Есть и еще одна глава ужасного прошлого, которая вписана в наши сердца и память предков. Почему мы любим огонь? Почему боимся темноты?
В те далекие страшные дни не было на свете существа беззащитнее человека. Дикие звери были для него слишком сильными. Несомненно, вдоль границ обитаемых земель человека как вид снова и снова истребляли дикие звери, которые были жестоки, сильны и многочисленны.
Нас не было бы здесь сегодня, если бы наши предки не умели лазать по деревьям. Там они всю ночь сидели рядышком на ветках, дрожали и смотрели вниз, в горящие глаза зверей, которые только и ждали, когда кто-нибудь упадет и послужит им пищей. А если нашим соплеменникам удавалось забиться в пещеру, им все равно приходилось дрожать там всю ночь от страха и холода.
А затем произошла перемена – резкая перемена. Человек открыл огонь. Как? Несомненно, случайно, вероятно после грозы. Это было удивительное зрелище, нечто ужасное и необъяснимое. Огонь пожирал древесину, светил во тьме и отгонял самых страшных лесных тварей. Он служил маяком издалека, мог уничтожить человека – и при этом спасал его от зверей, согревал и утешал. Воистину великая тайна. И чтобы чудо не умерло и не покинуло их, самому мудрому и самому старому из племени поручалось беречь это благословенное ужасное нечто. Хранителем великой тайны, первым священнослужителем – вот кем он был.
Теперь – спасибо этой благодетельной силе – человек мог по ночам сидеть на земле и ничего не бояться. В такие минуты ему не нужно было думать об охоте, более того, темнота и хищники не позволяли ему далеко отходить от костра, и теперь он мог насладиться обществом собратьев. Поэтому речь, игры и социальные взаимодействия стремительно набирали популярность. Безусловно, это было рождение цивилизации – и религии тоже, поскольку огню поклонялись как утешителю, защитнику и великой тайне, покуда гораздо позже не зародилась мысль, что та штука в небе, солнце, делает то же самое, только в гораздо больших масштабах. Двух великих тайн быть не могло, поэтому та, что стояла за обоими этими явлениями, и стала Великой Тайной, единой великой Всеодолевающей силой.
Неопалимая купина Моисея, алтарный огонь большинства первобытных племен, огонь Гестии в Греции и Риме, персидское огнепоклонничество, алтарные свечи наших дней – все это реликты и доказательства этой древней истории.
А вот и другое доказательство. Когда нам требуется развести ночью костер на какой-нибудь поляне в лесу – это чудо, превращающее кошмарный сумрачный лес в ту благодать, которую мы называем домом, – разве не испытываем мы снова весь тот восторг, и ужас, и радость давних времен, когда именно огонь отпугивал диких зверей? О, как страшит само слово «зверь» – слово «животное» не содержит такого оттенка, это слово безобидное и пробуждающее любознательность, в самый раз для детской, но «зверь» – оно помогает все вспомнить, заставляет снова почувствовать эту отвратительную панику и мерзкий холод в крови, возникавший у нас некогда при одной мысли об этих существах. К тем далеким страшным дням восходят все наши суеверия, а также вся наша религия.
И если вы, застигнутые ночью в одиночестве в каком-нибудь уединенном месте, услышите шаги позади или вам померещится чей-то силуэт во мгле, горящий глаз в кустах или тихий глухой рык, от которого сердце останавливается, а волосы встают дыбом, это не значит, что вы трус, дурак или суеверный идиот. Нет – просто этот голос или шаги в темноте, эти глаза и очертания во тьме сыграли на струнах памяти ваших предков, заставили вас вспомнить с ужасающей силой ощущения тех давно минувших дней, когда глаза в ночи или шаги поблизости означали вовсе не какую-то воображаемую опасность, а могучего хищника, который идет за тобой по пятам и с большой вероятностью набросится на тебя через несколько мгновений – и утащит свою беспомощную добычу.