Лес Уэльгоа – один из тех громадных нехоженых лесов, которые покрывают центральную возвышенность Финистера, дальней западной оконечности Франции. На его солнечной опушке уютно пристроилась деревня Каре; здесь на крошечной ферме жил Жан Трефранк со своей женой Лили и единственной дочерью, очаровательной малюткой Мари, в которой мать с отцом души не чаяли. когда произошла эта история, ей было шесть лет, и она была наделена всеми милыми чертами, которыми только может быть одарен маленький ребенок на радость всем своим домашним.
Трефранк, как и его соседи, владел тремя акрами земли и старательно возделывал свои угодья, чтобы получить с них все, что возможно. Свой домик он выстроил собственными руками; свинья и несколько кур занимали важное место в его миропорядке. Супруги растили виноград и питались в основном со своего огорода, а дрова приходилось собирать в ближайшем лесу.
Кроме того, Жан исполнял обязанности лесника и полуофициального егеря, и это приносило ему некоторый доход. Ежегодную прибыль давало и время сбора урожая – тогда и Жан, и Лили зарабатывали дополнительные деньги за помощь соседям с жатвой.
Доходы из многочисленных мелких источников, полученные благодаря неустанному труду и скопленные благодаря чисто французской разумной бережливости и непоколебимому здравому смыслу, обеспечивали им вполне уютную жизнь, сулившую те же блага на много лет вперед, и в банке уже даже хранилось маленькое dot – приданое, дожидавшееся того дня, когда Мари станет чьей-то женой.
Их простая жизнь была очень счастливой, можно сказать, идеальной.
На расстоянии брошенного камня от их порога начинался лес, дикий и совсем нехоженый. Более того, там кишели волки – да, видели их редко, зато слышали едва ли не каждую ночь. Однако, как ни странно, эти хищники, еженощно выходившие на промысел, не тревожили мирных поселян из Каре, поскольку все говорили, и говорили часто, и никогда не отрицали, что ни один волк никогда не вредил и не пытался навредить человеку.
Что? Как такое может быть? А как же кошмарные послужные списки Курто и Жеводанского Зверя? Неужели это были просто легенды – или все же подлинные истории о волках?
Нет никаких сомнений в том, что это правдивые описания ужасных чудовищ-людоедов былых времен. Нет никаких сомнений и в том, что волки из леса Уэльгоа совершенно такие же, ведь они прямые потомки тех волков, которые когда-то были грозой всей Франции. И ни в коей мере не выродились с тех пор.
Такие же свирепые, такие же голодные, как их предки, наводившие страх на всех, – но без одной главнейшей черты. Современные волки усвоили важный урок, и урок этот состоит в том, чтобы бояться человека, страшиться его запаха: этот страх знаком всем, и матерым волкам, и подрастающим волчатам. Современный волк ни за что не пойдет против человека и не станет сражаться с ним. А самый мощный, самый убедительный и самый побудительный довод – это порох, современное оружие. Волки усвоили эту истину не сразу, но на самом горьком опыте: человек с дубинкой или с луком и стрелами – это одно, возможная добыча, нет, не легкая, но все же иногда пригодная в пищу, однако человек с современным оружием – это совсем другое дело. «Вы, волки, против них не выстоите. Так что избегайте столкновений, которые могут кончиться для вас только катастрофой». Запах человека – запах ужаса, это входит в школьную программу каждого волчонка, стоит ему научиться бегать, и навсегда запечатлено в его характере. Тут не может быть никаких возражений. Ни один современный волк не пойдет против человека и против того, что издает человеческий запах.
Таково общеизвестное кредо волков из всех уголков Франции – его знают и Пиренеи, и Вогезы, и огромный черный неприступный хребет Финистера, и сам лес Уэльгоа.
Волки в этой обширной сумрачной чащобе и сегодня водятся в изобилии. И именно от знаменитых финистерских волчатников, от Сен-При, де Керифана и лесников Каре, мы и знаем странную историю крошки Мари.
Недавно ménage[44] Трефранка – его стадо – пополнилось маленьким черным барашком. А поскольку лучшая и единственная бесплатная трава была на поляне в лесу, неподалеку от дома, барашка привязывали там каждый день безо всякого надзора, если не считать хрупкой шестилетней девочки. Однако волки, которые водились кругом во множестве, прекрасно понимали, что барашка нужно уважать, раз поблизости есть маленький человек.
Мари каждый день или играла у порога, или уходила на поляну погладить барашка. Иногда она приносила ему гостинцы из сада. А ближе к закату каждый вечер ходила в лес, отвязывала барашка и вела на поводке в хлев, под надежный замок.
Не было никаких сомнений, что запах барашка часто привлекал волков, и они подкрадывались поближе или наблюдали за ним, прячась в зарослях. Но присутствие ребенка действовало на них словно пугало, служило гарантированной защитой. Родители лишний раз убеждались в этом, даже когда замечали поблизости свежие следы матерого волка, вышедшего на промысел.
Волков видели редко, но их сигнальный вой по ночам, их следы, а иногда печальные признаки того, что какой-нибудь теленок или ягненок послужил им ужином, показывали местным жителям, что таящиеся в лесу грозные опасности по-прежнему близко. И все же родители не боялись ни за свою малышку, ни за барашка, когда девочка была поблизости и защищала его своими чарами человеческого присутствия.
Однажды вечером в июле мама Лили, как обычно, сказала:
– Ну, Мари, пора тебе вести барашка в хлев.
Девочка откликнулась издалека: «Да, мамочка», и мать отправилась готовить ужин.
Через полчаса ужин был готов, но Мари не появилась. Мать вышла на порог и позвала: «Мари! Мари!», а затем вернулась к домашним делам. Мари так и не ответила, и еще минут через двадцать за ней отправили Жана.
Он пришел на поляну, где был привязан барашек, но ни девочки, ни барашка нигде не было видно.
Жан все звал и звал девочку. Прибежала Лили, и они вместе принялись обыскивать все вокруг, но безуспешно. Да, они нашли следы Мари и барашка, а рядом следы волка, а может быть, и двух. Однако не было никаких признаков схватки – ни клочков одежды, ни ягнячьей шерсти, ни капель крови.
Родители в ужасе поспешили дальше по еле различимому следу. Он увел их в глубину леса, время от времени они кричали «Мари! Мари!», и их крики были слышны далеко-далеко.
Вскоре солнце село; наступившие сумерки застали их за поисками – и поиски были напрасны.
Жан был отправлен назад – оповестить соседей и уговорить всех принять участие в поисках; а Лили все спешила вперед и то и дело громко кричала: «Мари! Мари!»
После одного из таких лихорадочных воплей она прислушалась и уловила ответ – нет, то была не Мари, то был волк: дикий протяжный вой волка на охоте. Лили и раньше часто слышала его, но теперь у него появился жуткий смысл – вот ответ на ее зов, полный глумливой насмешки.
Вернулся Жан с компанией ближайших соседей, многие из которых были лесники и умелые следопыты. Уже стемнело, но они взяли с собой факелы и фонари. При них были и собаки-ищейки, и они оказались крайне полезными.
В полумиле от опушки, в чаще леса, собаки вывели их на место, где лежали останки барашка – шерсть, немного крови, осколки крупных костей, – но ни следа Мари. Назавтра с первыми проблесками зари поиски возобновились. В лес допустили только лучших следопытов, чтобы ничьи ноги не затоптали по неразумию красноречивые знаки и отпечатки.
Следопыты со всей дотошностью изучили землю от того места, где был привязан барашек, до его смертного одра. Рассказывают, что второй охотник, Кергурлас, прочитал следы и восстановил, как все было: Мари пошла за барашком, как обычно, перед закатом, однако, когда отвязала его, споткнулась о кочку и упала, и барашек вырвался и убежал, охваченный шаловливым настроением. Мари поспешила за ним, но каждый раз, когда она уже готова была схватить волочившуюся по земле веревку, барашек отпрыгивал – и получалось так, что с каждым разом он убегал все дальше в лес. Наконец в четверти мили от опушки Мари сумела схватить веревку и повела барашка – но куда? Она совсем растерялась и запуталась и поэтому пошла не к дому, а в лес, который, по-видимому, заманивал ее многообещающими просветами чуть впереди.
Потом начался вечерний вой волков – волков, вышедших добыть себе мяса. И возможно, иногда в их голосах проскальзывали человеческие нотки, и они словно звали ее. Так и получилось, что ее заманивали все глубже в лес и все дальше от дома.
Вскоре волки обнаружили потерявшихся, стали кружить вокруг и обнюхивать их, но из уважения к девочке либо из страха перед запахом человека не стали трогать барашка.
Девочка, не разбирая дороги, пробиралась в темноте в сторону дома, как она, несомненно, думала, и упала в овраг. Да, следы это показали. Она выпустила короткую веревку, на которой был привязан барашек, тот шарахнулся в сторону и мгновенно был схвачен волками, по-видимому двумя, и быстро сожран почти без остатка.
Таков был печальный рассказ о барашке – но следов девочки не обнаружили. В этом месте последние отпечатки ее ног терялись на каменистой тропинке, уходившей далеко в лес. И сколько ни искали Мари, даже с помощью собак, больше так ничего и не нашли. Можно было подумать, что девочку вознесли живой на небеса.
«Волки унесли», – таково было очевидное объяснение. Однако если так, почему нет ни крови, ни клочков ткани, ни отпечатков человеческих ног, которые можно было бы заметить? Поэтому опытные охотники считали, что Мари жива, что волки ни за что не сделали бы ей ничего дурного. К тому же все знали, что эта малютка, как и все крестьянские дети, прекрасно умела находить в лесу пищу – орехи, ягоды, корешки – и могла прожить на них много дней.
Весь день – и следующий, и следующий, и еще неделю – прошел в усердных, терпеливых, неустанных и бесплодных поисках. Затем начались прохладные дожди, смыли все возможные следы и положили конец всякой надежде, что девочка осталась жива в таком холоде и сырости вдобавок к голоду. Тем не менее каждую ночь на холмах разжигали костры, которые могли бы послужить маяками для потерявшейся малютки. И каждую ночь в каждом доме у леса Уэльгоа ставили на окно канифольную свечу, уповая на то, что это поможет заблудившейся девочке найти дорогу домой.
Соседи один за другим теряли надежду и лишь печально качали головами: «Даже если волки не тронули ее, она наверняка уже умерла от голода и холода».
Только Жан и Лили еще на что-то надеялись. Каждый день с утра до вечера они продолжали отчаянные поиски и углублялись все дальше в лес. И каждую ночь преклоняли колени и молились Тому, Кто больше всего на свете любит детей, и просили Его спасти их малютку и вернуть ее родителям.
Так прошел долгий тяжелый месяц. Все без устали искали Мари. Окрестные жители и даже убитая горем мать теперь понурили головы в отчаянии и сказали: «Да свершится воля Божья!»
Прошло два месяца. На лице Лили застыло скорбное выражение. Соседи уже причислили печальное исчезновение Мари к прочим трагедиям минувших лет, как вдруг пришли поразительные вести из Трегантеру, деревни милях в тридцати от Каре, по другую сторону леса Уэльгоа.
Два угольщика осматривали участок леса, поросший высокими деревьями, в поисках подходящего места, где можно было бы нарубить дров и сделать угольную яму, и тут в кустах заметили какое-то существо размером с собаку, но все покрытое длинными светлыми волосами. Странное животное уклонялось от всех их попыток приблизиться и бегало то на четырех ногах, то на двух, в полусогнутом положении. А когда угольщики попытались догнать его, оно зарычало и завизжало на них в дикой ярости.
Угольщики верили и в фей, и в диких гоблинов и были убеждены, что им попалось именно такое создание. Суеверия лесных жителей запрещали им проливать его кровь. Надо было изловить существо живым. И вот они, целый час пробегав и пропетляв по кустам, сумели вместе перехватить его и повалить на землю.
Существо визжало и бешено кусалось, пока они волокли его на солнечный свет. А там, к своему изумлению, угольщики обнаружили, что изловили девочку. Она была совсем обнаженная, если не считать покрывавшей шею и плечи гривы струящихся золотых волос, в которых застряли репьи и сухие ветки. Тело ее было загорелым до черноты.
По виду она была девочка, но во всем остальном – дикий лесной зверь, который отбивался, царапался, кусался и рычал на своих похитителей. Они затолкали ее в большую угольную корзину и притащили домой в деревню.
Слухи о странном существе распространились, как подобает таким слухам. Люди приезжали из дальних поселений, чтобы посмотреть на эту дикарку, на девочку-гоблина из леса Уэльгоа.
Ей предложили пищу, и воду, и одежду. Она сердито отказывалась от всего, пока ее не оставили одну, и тогда она набросилась на пищу и питье, словно изголодавшееся животное.
Поглядеть на Лесного Эльфа приходили и священник, и знатные охотники из окрестных мест, и вот слухи о находке достигли Каре.
Материнское сердце тут же жарко забилось. Они примчались, Лили и Жан, со всей быстротой, на какую только были способны лошади, запряженные в коляску. Новости об их утрате достигли Трегантеру уже давно, и приезд скорбящих родителей глубоко тронул всех, вызвав в душах ужасающую смесь горя и надежды.
Мать тут же ринулась в комнату, где держали под замком дикую девочку, и никто ей не помешал. Толпа жадно ждала – в напряжении, надежде, сострадании и молчании.
Один взгляд – и Лили бросилась вперед:
– Мари! Мари! Моя потерянная Мари!
Однако отклик потряс ее до глубины души. Бешеный рык, злобный визг – и дикое существо увернулось от нее и, забившись в дальний угол, принялось грозить ей и голосом, и зубами, и пылающими глазами.
– Боже! – вырвалось у очевидцев, охваченных ужасом от такой перемены.
– Оставьте меня! Оставьте меня одну с моей малюткой! – попросила потрясенная мать.
И тогда, оставшись в одиночестве, она опустилась на колени на пол и вознесла Богу молитву, чтобы Он вернул подлинную душу ребенка этому дикому существу, которое враждебно глядело на нее. Затем, нежно воркуя, она стала приближаться и, напевая колыбельную, подобралась так, что смогла дотронуться до девочки дрожащей рукой и погладить свалявшиеся светлые волосы и загорелую кожу. Она гладила, и рык стихал. А потом, когда дикарка стала издавать лишь тихие стоны, мать нежно обняла свою малютку и, прижав к груди, всхлипнула:
– Мари! Мари, сердце мое! Сердце мое! Неужели ты не узнаёшь свою мать?
Дикарка затрепетала в ее объятиях, пелена спала и была отброшена, и крошка Мари зарыдала:
– Мама, мама!
И уткнулась лицом в материнскую грудь.