Гринго был в ярости, однако сохранил благоразумие; оставив разоренный лагерь, он двинулся в обход горы и скрылся на южном склоне, где нашел себе тихое убежище в кустах толокнянки и лег, чтобы залечить раны и унять головную боль: пуля, выбившая зуб, сильно его контузила. Там он пролежал целый день и целую ночь, и временами на него накатывали жестокие приступы боли, так что шевелиться ему совсем не хотелось. Однако на второй день голод взял свое, и медведь покинул ложе и двинулся по ближайшему скальному гребню вслед за ветром, изучая все запахи. До него донесся запах горца-охотника. Что делать, медведь не знал, поэтому сел и не стал делать ничего. Запах сгущался, до медведя донеслись тяжелые шаги, они приближались, потом кусты раздвинулись, и появился всадник на лошади. Лошадь зафыркала и хотела развернуться, но на гребне было слишком узко, и любой неверный шаг мог обернуться серьезными последствиями. Ковбой придержал лошадь и, хотя был при оружии, не попытался стрелять в угрюмого зверя, который сидел поперек его дороги и только моргал. Это был опытный горец, и он применил прием, давно знакомый индейцам, у которых он, в сущности, и перенял его. Он стал «заговаривать» гризли.

– Эй, медведь, послушай, – начал он громко, – я тебе ничего плохого не сделаю. Я на тебя не в обиде, а у тебя нет никакого права таить обиду на меня.

– Гррр, – низко и глухо отозвался Гринго.

– Так вот, драться с тобой я не хочу, хотя мне и есть чем – вот у меня железяка наготове, – а хочу я только одного: чтобы ты сейчас подвинулся с этой узкой тропки и пропустил меня, куда мне надо.

– Гру-у-у-у, – проворчал Гринго.

– Дружище, я с тобой по-честному. Не трогай меня, и я тебя не трону, а мне просто нужен проход на пять минут.

– Гру-гру-у-у-уф, – был ответ.

– Понимаешь, тут негде обойти, дорога только одна, а ты, так уж вышло, сидишь прямо на ней. А мне туда надо, потому что повернуть я не могу. Ну как, по рукам? Никто никого не трогает и не обижает.

Нет ни малейших сомнений, что Гринго видел перед собой всего-навсего человека, который издавал диковинные, нестрашные, заунывные звуки, поэтому, выдавив «груф» напоследок, медведь поморгал, встал на лапы и побрел по склону, а ковбой заставил упиравшуюся лошадь пройти по тропе дальше.

– Ну-ну, – посмеивался он про себя. – Так я и знал, что подействует, – не было случая, чтобы не действовало. Медведи – они же все одинаковые.

А Гринго, если бы умел ясно мыслить, сказал бы: «Это какая-то новая разновидность человека».