Огонь уничтожил леса на всем западном склоне Таллака, и Келлиан построил себе новую хижину на восточном склоне, где еще оставались зеленые участки; туда же перебрались и куропатки, и кролики, и койоты – и Гризли Джек. Рана у него быстро зажила, но как пахнет винтовка – он запомнил навсегда: это был опасный запах, новая, страшная разновидность дыма, с которой ему было суждено очень близко познакомиться и, более того, совсем скоро встретиться снова.

Джек спускался по склону Таллака, следуя сладкому аромату, пробуждавшему в нем память о прежних радостях, – запаху меда, хотя сам он этого не знал. С его тропы лениво удалилась стайка куропаток и вспорхнула на низкое дерево – и тут он уловил запах человека, а потом услышал треск вроде того, от которого ему стало так больно в ущелье с овцами, и одна из куропаток рядом с ним упала на землю. Гризли шагнул к ней, чтобы обнюхать, и в этот самый миг из кустов напротив вышел человек. Их разделяло меньше десяти футов, и они узнали друг друга, поскольку охотник увидел медведя с опаленной шерстью и раной в спине, а медведь учуял винтовку и кожаную одежду. Быстро, как это умеют гризли, то есть быстрее молнии, медведь поднялся на задние лапы. Человек отпрянул, споткнулся, упал – и гризли бросился на него. Охотник лежал лицом вниз, будто мертвый, но Джек не успел нанести удар – он уловил запах, заставивший его замереть. Обнюхал жертву – и этот запах словно отдернул завесу, волшебным образом возродил прошлое. Дни, проведенные в хижине охотника, были забыты, но чувства, связанные с этими днями, пробудились по приказу носа и сразу взяли верх. Нос жадно впитал аромат, и тот загасил всякую злобу. Настроение у гризли изменилось. Он повернулся и оставил охотника целым и невредимым.

О, слепец с ружьем! Ему не пришло в голову иного объяснения, кроме как «никогда не знаешь, что отмочит гризли, но если он тобой заинтересуется, всегда полезно лечь и замереть». Он и не подумал, что у косматого зверя могут быть добрые порывы, и потом, рассказав овцеводу о своих приключениях в озере, о том, как попал медведю в спину и потерял его след во время лесного пожара, добавил:

– Там, у хижины, когда он выскочил будто из-под земли и напал на меня, я уж думал, настал мой последний час. Почему он меня не прикончил, ума не приложу. Но вот что я скажу тебе, Педро: медведь, который резал твоих овец на горном выпасе и в ущелье, – это один и тот же медведь. У каждого медведя свои особые следы, и если отпечаток четкий, все приметы сразу видно, а этот всегда припадает на правую лапу.

– Карамба! А как же пятидесятифутовый медведь, которого я своими глазами видел, а?

– Похоже, перебрал ты накануне со своим зельем для овцеводов. Ничего, я до него еще доберусь.

И Келлиан начал долгую охоту и пустил в ход все известные ему приемы, чтобы обхитрить медведя. Лу Бонами получил приглашение присоединиться, поскольку его рыжий пес хорошо брал след. Они навьючили четырех лошадей снаряжением и отвели их за перевал на восточный склон Таллака и вниз – от пика Джека, который Келлиан назвал так в честь своего медвежонка, к озеру Опавший Лист. Охотник считал, что здесь можно найти не только Гринго, на которого он охотился, но и других гризли, поскольку пожар пощадил те места.

Они быстро разбили лагерь, растянули холщовый тент – не для защиты от дождя, а для тени – и, привязав лошадей на лугу, двинулись на охоту. Обошли все озеро Лист и составили представление о здешней живности по следам: много оленей, несколько барибалов[63], в том числе два-три коричного окраса, столько же гризли – и один след вдоль берега, на который Келлиан показал и бросил:

– Он.

– Ты имеешь в виду старого Гринго, про которого говорил Педро?

– Ага. Его пятидесятифутовый гризли. Я-то думаю, при дневном свете он ростом от силы футов семь, но по ночам, конечно, медведи сильно вырастают.

Рыжего пса пустили по следу, и он понесся, забавно потявкивая, а охотники со всех ног бросились за ним, спотыкаясь и время от времени крича псу, чтобы не бежал так быстро, так что шум они подняли отменный, и Гринго Джек, который прогуливался по склону высоко над ними, услышал его за милю. Его вел нюх, суливший ему много вкусного, и поэтому гризли двигался по ветру. Шум позади был такой любопытный, что медведю захотелось понюхать, что там, а для этого он повернул обратно, пересек склон выше того места, откуда слышался гвалт, спустился по наветренной стороне – и таким образом вышел на след охотников и их пса.

Нос мигом поведал ему обо всем. Вот охотник, к которому он когда-то проникся сочувствием, и два других запаха из давнего прошлого, оба ненавистные; теперь все три слились в один запах – запах врагов, и из горла медведя вырвалось весьма выразительное рокочущее «вуф».

Особенно его разозлил запах пса, хотя нет никаких сомнений, что медведь начисто забыл все, что было с ним связано, и лапы Гринго понесли его быстро и очень тихо – о да, совершенно бесшумно – по следам врага.

Там, где много камней и рытвин, собака едва ли обгонит медведя, а рыжего пса еще и постоянно останавливали охотники, поэтому медведь настиг их безо всяких затруднений. И зарысил за ними в сотне ярдов – отчасти потому, что ему было интересно преследовать собаку, которая преследовала его самого, – но тут порыв ветра донес до пса запах, возвещавший о появлении медведя сзади. Пес развернулся – к чему бежать по следу на земле, когда чуешь запах тела, – и помчался обратно, весь ощетинившись и тявкая уже иначе.

– Не понимаю, чего это он, – шепнул Бонами.

– Все в порядке, это медведь, – ответил Лэн, а пес, высоко подскакивая, бросился прямо навстречу врагу.

Джек слышал его, чуял его и вот наконец увидел, но разозлил его именно запах – густой запах того, кто издевался над ним в детстве. На медведя нахлынула ярость тех дней, и у него хватило хитрости, чтобы затаиться в засаде: он попятился в сторону с тропы в том месте, где она проходила под большим корнем, и, когда маленький рыжий самодур подбежал туда, Джек ударил его лапой, ударил так же, как несколько лет назад, но на сей раз с силой взрослого гризли. Пес даже не взвизгнул, второго удара не понадобилось. Охотники с полчаса искали его, стараясь не поднимать шума, а потом набрели на место гибели пса и узнали, как все было, из безмолвного рассказа многочисленных следов.

– Я с ним поквитаюсь, – прошептал Бонами: он любил своего никчемного шумного пса.

– Это точно Гринго Педро. Наверняка он сообразил пройти по собственному следу обратно. Но мы его проучим.

И они поклялись, что убьют этого медведя, если он сам их не достанет.

Лишившись собаки, они были вынуждены пересмотреть план охоты. Нашли два-три хороших места для бревенчатой западни, где деревья росли парами и образовывали естественные колонны, между которыми удобно было строить ловушку. Затем Келлиан вернулся в лагерь за топором, пока Бонами расчищал площадки.

Когда Келлиан подошел к их лагерю, он по привычке остановился и с минуту вглядывался. И уже хотел идти, когда краем глаза уловил какое-то движение. Напротив сидел на корточках гризли и смотрел на лагерь. Опаленная бурая шерсть на голове и шее и белые пятна по бокам не оставили сомнений, что Келлиан и Гринго, о котором говорил Педро, снова сошлись лицом к лицу. Стрелять было далековато, но Келлиан все же поднял винтовку и хотел было нажать на спуск, когда медведь вдруг нагнул голову и, подняв заднюю лапу, принялся вылизывать какую-то царапину. Теперь его голова и грудь оказались почти на одной линии от Келлиана – верная мишень, настолько верная, что Келлиан сразу и выстрелил. И не попал ни в голову, ни в плечо, но, как ни удивительно, задел челюсть и заднюю лапу, выбил медведю один зуб и вырвал кусок мякоти из пальца. Медведь рявкнул, вскочил и ломанулся на охотника вниз по склону. Келлиан взобрался на дерево и приготовился, но между ними как раз лежал лагерь, и медведь обрушил свой гнев на него. Один взмах лапы – и рухнул разорванный холщовый тент. Шмяк! – и полетели направо консервные банки. Бац! – рухнули налево мешки с мукой. Крак! – и мука из вспоротого мешка взвилась в воздух, словно дым. Бум! Хрясть! – и ящик со всякими мелочами повалился в костер. Бабах! – за ним последовал мешок патронов. Бам! – опрокинулось смятое ведро с водой. Дзинь, дзинь, дзинь! – и от всей посуды остались одни лишь никому не нужные осколки.

Келлиан, укрывшись на дереве, никак не мог прицелиться как следует и только ждал, пока эпицентр бури немного расчистится. Медведю попалась бутылка с плохо пригнанной пробкой. Он умело схватил ее лапами, выкрутил пробку и с комической ловкостью, говорившей о богатом опыте, поднес ко рту. Однако содержимое бутылки ему не понравилось, он сплюнул и вылил все на землю, а потом швырнул и бутылку; Келлиан глядел и только дивился. Тут из костра послышалось характерное «Крак! Крак! Крак!» – это начали взрываться патроны, сначала по одному, потом по два, по четыре – и уже без счета. Гринго завертелся на месте: он успел поломать и порушить все, что попалось на глаза. Треск, напомнивший Четвертое июля, ему не нравился, поэтому он вспрыгнул на склон и, хромая и переваливаясь, побежал на луг, где перепугал лошадей – и впервые дал охотнику возможность прицелиться хорошенько. Очередное свинцовое жало оцарапало ему бок – и Гринго развернулся и скрылся в лесу.

Охотники потерпели сокрушительное поражение. Прошла целая неделя, прежде чем они сумели исправить все разрушения, причиненные косматым налетчиком, и вернулись на озеро Опавший Лист с новыми запасами провианта и оружия, залатанным тентом и полным снаряжением. О своей клятве убить медведя они говорили мало. Оба понимали, что эта схватка свершится – схватка не на жизнь, а на смерть. И говорили не «если мы его убьем», а «когда мы его убьем».