Следующее утро начинается с…

А здесь можно материться?

В общем, начинается не очень.

В дверь кто-то тарабанит, а ощущение, словно стучат прямо по моей голове. Открываю глаза и пытаюсь хоть что-то разглядеть, но из-за закрытых штор на окнах в комнате царит темнота. Сажусь на диване и морщусь от громкого звука, а затем все же нахожу в себе силы дотянуться до пульта, чтобы открыть жалюзи.

Когда шторы поднимаются, сквозь стекло перед собой вижу нескольких операторов и разгневанную Антонину. Ее глаза словно лазеры: вот-вот прожгут окно и доберутся до меня. Честное слово, она даже не моргает. Будь на мне футболка, она обязательно бы обуглилась в эту самую минуту.

Поднимаюсь и устало плетусь к двери. Из одежды на мне только низко сидящие спортивные штаны, мои волосы взъерошены, а глаза наверняка еще сонные. А еще не мешало бы почистить зубы. Но мне плевать.

Открываю дверь и упираюсь ладонью в дверной косяк, преграждая съемочной команде путь. Нет, я, конечно, догадывался, что рано или поздно Багинский сдаст «моему личному координатору» наше местонахождение. Но не думал, что она окажется здесь так скоро.

– Какого черта?! – вопит Антонина с бешеными глазами, пока вокруг нее образуется облачко из злости, которое уже норовит жахнуть меня током.

Что ж, материться можно. Рад этой новости.

– Кем вы себя возомнили? – Антонина отталкивает меня и бесцеремонно вваливается в дом. – Это мое шоу! Мое!

Антонина так громко орет, что в дверях появляется сонная Снежана, укутанная пледом. Она щурится, а затем распахивает глаза.

– Как ты могла позволить ему увезти тебя сюда без камер?! – кричит Антонина на бедную Снежану. – Ты хоть понимаешь, что лишила наше шоу контента! Я пожалуюсь на тебя твоему отцу, и ты сегодня же поедешь домой!

От этих криков Снежана вздрагивает и начинает часто и коротко дышать. С помощью гневного взгляда пытаюсь передать раздражение Антонине, пока пересекаю расстояние до Снежаны и прижимаю ее к себе.

– Во-первых, Антонина, не вам решать, кто и когда едет домой. Холостяк здесь я. А если вам так хочется устраивать отборы самой, то давайте мы все свалим, а вы станете главной холостячкой.

Снежана прыскает от смеха, но тут же поджимает губы и утыкается носом мне в плечо.

– О, вы мне не указ… – начинает Антонина.

– Я не договорил, – перебиваю ее, отчего она стискивает зубы. – Во-вторых, вины Снежаны в случившемся нет. Она не знала, что мы будем без камер. Поэтому извинитесь перед ней.

Антонина ахает.

– Извиниться? Перед ней? Да вы в своем уме? Я ее мать.

– Мачеха, – выплевывает Снежана.

– Неважно. Один звонок твоему отцу – и ты уходишь отсюда. Хочешь раздвигать ноги перед мужчинами, которые в отцы тебе годятся, делай это хотя бы перед камерами. Ты же за этим здесь, Снежана, чтобы порадовать любимого папочку и сделать крутой контент, не так ли?

– Не твое дело, с кем я трахаюсь! – гневно шипит Снежана, чем удивляет меня, учитывая, что прошлым вечером мы с ней почти не целовались. – Привела сюда операторов? Молодец. Что ты хочешь снять? Как я отсасываю холостяку? Это порадует папочку, как думаешь?

Я открываю рот. Антонина открывает рот. Все открывают рот.

– Я… не… – заикается Антонина.

– Что ж. Ты опоздала! Уходи! – кричит Снежана со слезами на глазах.

К удивлению, Антонина ничего больше не произносит и, тяжело сглотнув, выходит из домика вместе со съемочной командой.

– Извини за это, – шепчет Снежана.

Я хмурюсь и притягиваю ее хрупкое тело к себе, обнимая.

– Семейные разборки. – Ее голос звучит приглушенно.

– Это ты меня извини. Я должен был подумать о том, как это будет выглядеть со стороны. Учитывая гнев Антонины и реакцию других девушек. Хотя их реакция заботит меня меньше всего.

– Плевать. Пусть думают, что мы переспали. Мне все равно на них.

– Я не хочу, чтобы все считали тебя легкодоступной. Мы можем сказать, что наш снегоход замело и по этой причине мы не могли вернуться домой. Нужно было переждать бурю.

Она поднимает на меня глаза, которые в лучах света горят золотом, и с ее губ срывается вздох.

– Спасибо, – шепчет она.

– Пожалуйста, красавица. Садись, я приготовлю завтрак, и уедем отсюда, пока Антонина не овладела телекинезом.

Снежана смеется, увидев суровое лицо мачехи за окном, а затем отворачивается и устраивается на барном стуле в ожидании кофе, пока я думаю лишь о том, как сильно не хочу с ней расставаться.

Четыре часа спустя я заползаю в свой номер и прямо в одежде падаю на диван лицом в подушку.

Я словно побывал в аду.

В аду, который устроила мне Антонина. Ведь она определенно меня ненавидит.

Целых два с половиной часа эта ужасная женщина заставляла нас со Снежаной переигрывать свидание на камеру.

Два. С половиной. Часа.

Сто. Пятьдесят. Минут.

Девять. Тысяч. Секунд.

Она останавливала практически каждый дубль и просила больше улыбок, больше страсти, больше смеха.

И если улыбаться я уже надрессирован, а страсть изображать и не пришлось, ведь Снежану в этой короткой пижамке то и дело с удовольствием приветствовал мой член, то вот со смехом были явные проблемы. В последних кадрах я смеялся как агент Смит в «Матрице».

О, мать моя, хорошо, что все закончилось.

– Я так понимаю, свидание прошло успешно? – фыркает Софи где-то позади меня, но мне лень поворачиваться на звук.

Просто мычу в подушку, надеясь, что она поймет утвердительный ответ.

– Хочешь кофе?

Подрываюсь на вытянутых руках и резко устремляю взгляд в ее сторону. На Софи красная толстовка с Гринчем и широкие штаны в клетку. Ее длинные светлые волосы убраны в низкий пучок. На ее губах – улыбка, а в протянутой руке – кружка.

– Когда ты успела сварить мне кофе?

– Я сварила его себе в тот момент, когда ты распахнул дверь и упал на диван, – усмехается она. – Но я еще не успела сделать глоток. Поэтому возьми, я сварю себе еще один.

Сажусь на диване, слегка нахмурив брови. Это проявление заботы вводит в меня ступор. За восемь лет брака Луиза никогда не спрашивала, хочу ли я кофе. Даже когда мы только поженились, кофе в постель всегда приносил ей я.

– Ты себя хорошо чувствуешь? – вдруг сводит брови к переносице она.

Медленно киваю, но голова кажется чертовски тяжелой.

– Иди сюда. – Она садится рядом и стягивает с меня маску, чтобы коснуться ладонью лба. – Ты весь горишь!

– О да, я горяч, – выдыхаю я.

– Горяч твой лоб.

– И не только он, – смеюсь.

– У тебя жар. Ты знаешь, где в этом номере аптечка?

– Нет. Но поищи, вдруг найдется и костюм медсестры.

– Алекс! – кричит она. – Ты как подросток.

– Подросток, который представил тебя в костюме медсестры.

– Пушистые котики… – Софи устало закатывает глаза. – Нам нужно найти градусник и парацетамол. Я не могу позвонить на ресепшен, иначе выдам свое местонахождение, понимаешь?

Ее ладони касаются моих щек, а распахнутые глаза изумрудного цвета словно высасывают из меня разум.

– Ты красивая, – шепчу.

Она издает стон отчаяния и отходит в сторону. Начинает носиться по номеру в поисках аптечки, пока у меня перед глазами крутится калейдоскоп темных мушек.

– Нашла! – кричит она и начинает меня раздевать. – Помоги избавиться от твоей одежды.

– Вот так просто? Не думал, что ты такая эксцентричная. – Широко улыбаюсь.

Выхожу из комбинезона, немного теряя равновесие, а затем сбрасываю толстовку и брюки. Когда я остаюсь в одних тайтсах, то поддеваю их большими пальцами, чтобы спустить.

Софи вопит и хватает меня за запястья, останавливая:

– Пушистые котики! Тайтсы ведь снимать не обязательно!

– Ты же сама сказала мне избавиться от одежды.

– Иди ложись в постель. – Она подставляет мне плечо, чтобы помочь дойти до кровати.

Когда мы оказываемся в спальне, я тут же падаю в постель. Ложусь на подушку и ощущаю витающий аромат ее сладкого парфюма. С губ срывается стон, и я даже не пытаюсь его скрыть.

Софи садится рядом и протягивает мне градусник.

– Не могу поверить, что ты хотел снять всю одежду, – тихо выдыхает она, пока я мерю температуру.

– Формулируй свои просьбы четче, Цветик.

– В следующий раз обязательно.

– То есть это не последний раз, когда ты просишь меня раздеться?

Она смеется.

– Ты такой забавный с температурой.

– А ты красивая.

– Алекс.

– Что?

– Ты провел ночь с другой девушкой. Не думаю, что ей понравились бы твои подкаты ко мне.

– Я не подкатываю, – голос звучит хрипло. – Просто говорю правду.

София усмехается.

– Так как свидание?

– Мы смотрели кино, пили вино, плавали в чане.

– Я не спрашивала, что вы делали, я поинтересовалась, как тебе свидание, – закатывает глаза она.

– Все было… Нормально. Я просто…

Замолкаю.

– Просто что?

– Не думаю, что она когда-нибудь сможет меня полюбить.

– С чего ты это взял? – Она хмурится.

– За тридцать шесть лет никто не смог, – прикрыв веки, шепчу я.

Софи молчит, и я чувствую, как она тянется ко мне, чтобы забрать градусник.

– Тридцать девять и пять. Постельный режим, сердцеед.

И последнее, что я запоминаю, прежде чем провалиться в сон, – как Софи укрывает меня одеялом и касается губами лба.