Возвращение в московскую жизнь далось непросто. Эйфория рассеялась, работать совершенно не хотелось, время продолжало растягиваться, но это приносило уже не радость, а скуку, будто все потеряло вкус, как многократно прожеванная жвачка. Мила вставала рано и шла бегать. Лев просыпался вместе с ней, но брался за телефон и продолжал лежать в кровати, прокручивая новостную ленту и читая блоги, пока Мила поправляла здоровье и отодвигала старость.

После долгого воздержания новости и вообще-то воспринимались как приключенческий роман, а тут еще и новостные поводы были экстраординарные. Все каналы наперебой рассказывали о Йосефе Адлере: за то время, что Лев шатался по Тибету, Адлер выиграл президентские выборы в Америке. В предыдущий период в США было несколько престарелых президентов, от которых все устали. Один, левый, был мил, политкорректен, улыбался и шутил – и на этом его достоинства заканчивались. Второй, правый, всем хамил, врал, торговался и ругался как сапожник. Сначала на него возлагали большие надежды, затем терпели, а в конечном итоге возненавидели. Каждый следующий президент критиковал предыдущего – спасал Америку либо от фашизма, либо от сатанинской либеральной повестки. Никто ничего не предлагал – выборы проходили под знаменем спасения от того ада, который может наступить, если придет конкурент. На этом фоне и появился Йосеф Адлер: не правый и не левый, не республиканец и не демократ – человек, совершенно не похожий на политика. Он первый не сказал ни одного плохого слова о предшественниках, зато, впервые за несколько десятилетий, вместо критики своих конкурентов предложил реальную программу действий.

В нем удивляло все. Прежде всего, впервые в американской истории президентом сумел стать независимый кандидат, не связанный ни с какими партиями. Кроме того, он был очень молод – всего 34 года. А еще он был еврей. Американцы хорошо относятся к евреям, но все же это был первый еврей на посту самой могущественной страны мира. Он обладал неординарной внешностью: высокий, худой до утонченности, угольно-черные волосы с контрастной седой прядью и голубые – нетипичные для еврея – глаза. Блогеры писали, что прядь – это признак избранности, а голубоглазым, судя по тексту Библии, был Моисей, а еще ветхозаветный Иосиф, который вознесся при Фараоне и спас от голода Египет. При этом по образованию Йосеф Адлер был психологом, более того – психотерапевтом, и это тоже было что-то новое. Как будто все американцы погрузились в депрессию и захотели от своего президента сеансов коллективного психоанализа.

Предвыборную борьбу Йосеф провел под слоганом «искренность» – «authenticity». Он призвал убрать из политики политику: перестать притворяться и врать и начать вести дела в государстве открыто и честно. Он пообещал установить доверительные отношения между странами и завершить войны – все без исключения: в Евразии, Африке, Америке. В истории человечества не было еще ни одного дня без войны, сказал Йосеф, а значит, каждый день в течение многих тысяч лет брат убивал брата. Убийств больше быть не должно, сказал он, и предложил слоган «Vision Zero» – «цель „ноль“»: ноль насильственных смертей в день. Он призвал распустить ООН и вместо нее создать Сетевой хорал человечества, куда войдут простые люди из всех стран мира. Именно они вне зависимости от гражданства путем всеобщего обсуждения и голосования должны принимать решения по глобальным вопросам – голод, неравенство, изменения климата. Йосеф обещал добиться, чтобы решения Сетевого хорала стали обязательными для государств. По сути, он провозгласил, что не американский президент и даже не народ Америки, а все люди мира будут управлять своей жизнью, – и американцы за это проголосовали. Еще в ходе избирательной кампании Йосеф принес публичную клятву, которую показали все телеканалы мира: он поклялся никогда – вне зависимости от исхода выборов – не врать и говорить только то, что на самом деле знает и думает. Так что с Моисеем его сравнивали не случайно: он собирался стать пророком. И не для одного народа, а для всего человечества – провести коллективный психоанализ и подружить овец с волками.

За Йосефа Адлера отдали голоса почти 73 % избирателей – и это тоже был рекорд: никогда еще кандидат в президенты США не побеждал с таким отрывом.

Он не показывал «виктори» на камеру, не праздновал победу – его речь во время инаугурации была короткой и будничной. Он сказал, что немедленно, прямо в день инаугурации позвонит Юсуфу Хубраку и договорится о личной встрече, чтобы обсудить, как помирить евреев и арабов. Не предложит встречу, а договорится о ней – Йосеф был не мечтателем, а человеком искреннего действия.

Политику Лев не любил, но так уж выходило, что регулярно о ней читал. Плевался, чертыхался, сам себе обещал завязать, увещевал себя: «Лучше книга!» – и все же снова и снова возвращался к новостям. Поэтому о том, кто такой Юсуф Хубрак, он, конечно же, знал. Хубрак стал главой Ирана недавно, после того как на излете девятого десятка умер предыдущий верховный правитель, безраздельно царствовавший без малого четыре десятилетия. Юсуф Хубрак был помоложе – всего-навсего 73 года, – но уже успел прославиться. Еще до того, как он возглавил Иран, он успел организовать 16 терактов, в ходе которых убил 7035 человек (Лев заглянул в википедию – все это было подсчитано с бухгалтерской тщательностью), запустил 870 ракет в сторону Израиля (ни одна не долетела) и создал атомную бомбу. И через месяц после смерти своего предшественника, после пышных похорон и столь же пышного вступления в должность – как раз тогда, когда Лев путешествовал по Гималаям, а еврей Йосеф вел избирательную кампанию, – Юсуф Хубрак заявил, что Израиль либо уйдет из Иерусалима, либо станет ядерной пустыней. Вот на этом выдающемся человеке Йосеф и решил опробовать свой подход радикальной искренности.

Среди множества просмотренных видео Лев наткнулся на интервью, которое взял у Йосефа еще до избрания знаменитый журналист, известный своими острыми вопросами.

Короткий фрагмент интервью собрал более миллиарда просмотров. Несколько дней подряд, осушив новостную ленту до дна, Лев возвращался к этому видео, пересматривал, вглядываясь в детали, жесты, мимику, и неизменно приходил в восторг. Йосеф был худ и пластикой напоминал молодого льва: уверенность в себе, сила, спокойствие, ни одного лишнего движения. Берри, пытавшийся быть пантерой, на его фоне выглядел шакалом. Но главное: сколько Лев ни всматривался, он не заметил ни тени фальши – Йосеф, похоже, был абсолютно, немыслимо искренен.

Неужели такого человека действительно избрали?

* * *

Через час прибегала разгоряченная Мила. Дотронуться? Обнять? Многолетний опыт отучил его от этих попыток. Мила ныряла в душ, а Лев продолжал читать. Дожидался, пока она выйдет из душа, и только тогда заставлял себя выключить телефон, скатывался с кровати и полз в ванную комнату.

После душа становилось бодрее и прорастала надежда. Приходила мысль сделать зарядку, но вместо этого он шел на кухню. Завтрак был обильный и вредный. За завтраком Лев опять читал новости в телефоне, иногда поднимая взгляд, чтобы посмотреть на мельтешащую жену. Мила собиралась на работу.

«Как хороша! – восхищался Лев. – Маленькая, ладная…»

Он хотел секса. Ему грезилось оторваться от кофе, подойти, поймать, остановить, поцеловать, зазвать в постель – но он хорошо знал, что она вывернется, съязвит, скажет, что пора на работу, пообещает «вечером», а вечером захочет спать. Поймать ее было совершенно безнадежной затеей.

«Зато я могу смотреть на нее и получать эстетическое удовольствие, – увещевал себя Лев. – А у многих жена к этому возрасту становится толстой коровой».

«Видит око – да зуб неймет».

«Хорошо, что пока видит».

«А полезно ли это для организма? Может, завести молоденькую любовницу?»

«Кому я нужен – старый козел».

«Может быть, проститутку?»

Лев понимал, что ничего этого не сделает. Не хватит смелости.

Мила уносилась на работу, а он наливал себе вторую чашку кофе, и мысль крутилась дальше.

«Да, я отношусь к женщине как к объекту. Это именно то, за что справедливо клеймят мужчин. И Мила для меня объект. Я хочу от нее секса. А она человек. Знаю ли я, что ее волнует? Может, если мы сумеем психологически сблизиться, у нас вновь появится секс?»

«Причем тут секс? Без всякого секса нужно разговаривать с женой».

Вечером Лев попытался поговорить с Милой о ее жизни, работе, интересах. Начал чуть издалека и неуверенно:

– Мила, я тут подумал… Я плохо знаю, чем заняты твои мысли. Живем рядом, а не разговариваем. О чем ты думаешь?

– Решил поинтересоваться мной через тридцать лет совместной жизни?

– Ну зачем ты так? Причем тут тридцать лет? У нас были разные периоды…

– На фоне твоих тибетских женщин я вряд ли представляю большой интерес, – из расспросов Мила выворачивалась так же умело, как из объятий.

– Милочка, – молил Лев, – напротив: ты мне очень интересна! Я действительно хочу знать, как ты живешь, чем ты живешь…

– Чем я живу? Работой. Отпуска, чтобы месяц по горам шататься, у меня нет.

– Но тебе же нет нужды так работать… У нас достаточно денег – я пока зарабатываю и не собираюсь прекращать. Ты вполне могла бы взять отпуск за свой счет и куда-нибудь поехать…

– Да, я знаю, что ты мечтаешь меня сослать – и желательно подальше.

– Мила, не говори ерунды!.. Давай съездим вместе. Давай в Европу махнем вдвоем – я уже много лет мечтаю об этом!

Мила продолжала язвить. Не получалось ни контакта, ни секса.

* * *

На закате лета Лев стал задумываться о следующем путешествии. Весь мир был открыт. Можно было отправиться в Патагонию, на Огненную Землю, или сесть на корабль и поплыть в Антарктиду. Перед его внутренним взором простирались саванны Африки вперемежку с ледовыми полями Гренландии. Однако в глубине души он хотел только в Тибет. «Зачем ехать в знакомое место, вместо того чтобы изучать мир? Глупо как-то… Мне не так уж мало лет. Вот когда постарею и начну болеть – тогда начну повторяться. Давай, Лев, дерзни – отправься в Африку или Антарктиду», – вяло призывал он себя. И одновременно знал, что есть единственное место в мире, где он хочет оказаться, – и это Непал.

Устав бороться с собой, Лев принялся читать о различных маршрутах в Гималаях – тоже высоко, тоже к Эвересту, но все же других. Так он набрел на клуб «Кайлаш», в котором собирались любители Гималаев.

В клубе проходили тематические вечера и лекции. Некоторые, судя по названию, имели отчетливый мистический налет – а этого Лев совершенно не выносил. Но вот одна лекция его заинтересовала. Она была посвящена француженке Александре Давид-Неель, которая провела в Тибете 23 года. Пойти? Лев представил себе, как окажется среди некрасивых эзотерических тетенек или, наоборот, соберутся веселые мускулистые альпинисты… Ни с теми, ни с другими он общаться не хотел. С первыми мог бы, да скучно и противно, а альпинисты его не примут за своего. Он замечал, что за последние годы разучился общаться. Друзей не видел годами – отдалился настолько, что и не знал, стоит ли по-прежнему называть их друзьями. Дочка Аня жила своей жизнью – редкие встречи с ней, безусловно, приносили радость, но особой потребности в них ни он, ни она не испытывали. Скорее, было чувство, что общаться положено, – вот они и встречались. С Милой они будто дрейфовали на двух обломках льдины, которые неспешно, но неотвратимо расходились в разные стороны: они еще видели друг друга, почти осязали, но уже не слышали. Лев представлял себе, как Мила открывает рот, но звуков не доносится, и потому приходится отгадывать ее слова, как будто он оглох. Он пока догадывался, о чем она говорит, но все чаще ошибался, потому что перестал понимать, о чем она думает.

Да, конечно, Лев общался на работе – спокойно, уверенно и даже подруживал со своими коллегами. И это, наверное, были его самые тесные отношения в нынешний период жизни. Но и там все меньше оставалось его сверстников, все больше приходило молодежи, с которой он соприкасался, но не сближался.

Зачем он идет на лекцию в клуб «Кайлаш»? Неужели хочет найти таких же, как и он, неприкаянных любителей Тибета? Лев предчувствовал, что встретит там только мистицизм и экзальтированность, которые ему претили.

Клуб, как и положено, располагался в подвале. Все было так, как Лев себе представлял: тибетский колокольчик на входе, яркие буддистские плакаты в индийском стиле – голубой слон стоит на черепахах, а на нем резвятся обезьяны. По-детски и вульгарно. Комнаты освещались слабо, пахло курительными палочками, по углам прятались запыленные деревянные статуэтки. Одну стену от пола до потолка занимала нарисованная гора Кайлаш. Рисунок был наивный, выполненный в стиле деревенской киноафиши.

В комнате, где проходила лекция, слушателей собралось совсем немного – может, человек восемь. Вдоль стен стояли стулья, но сидели на подушках. Лев поозирался по сторонам. Люди ему не понравились: немолодые, как и он, одетые в хипповские наряды, с какими-то фенечками на руках… Лев покряхтел, помялся и единственный из всех устроился на стуле.

Лектор был невысокий, живой, с аккуратно подстриженной бородкой, в потертом пиджачке – на вид явный университетский преподаватель. Его лекция Льву на удивление понравилась. Чем больше он слушал, тем сильнее захватывала его авантюрная жизнь Александры Давид-Неель. Она родилась в конце девятнадцатого века, стала оперной певицей, но всегда интересовалась Востоком, ходила в кружок Елены Блаватской. Красивая, яркая женщина, она вышла замуж за не менее красивого Филиппа и почти сразу уехала от него в Тибет. Обещала вернуться через несколько месяцев, но увидела мужа только 14 лет спустя. Вместе они больше не жили.

«Может, и мне после Тибета расстаться с Милой?» – думал Лев.

Невероятные и насыщенные приключения Александры Давид-Неель наслаивались одно на другое так плотно, что казались сказкой. Больше всего Льва поразило, как она проникла в столицу Тибета – Лхасу. Именно проникла, потому что в те времена иностранцам вход в Лхасу был запрещен – что уж говорить об иностранке. Александра переоделась мужчиной, намазала кожу сажей и под видом паломника прошла туда через снежные перевалы – с посохом и котомкой. Ее сопровождал молодой монах, которого она позже усыновила.

«Занимались ли они сексом? Может быть, тантрическим? – думал Лев. – Какая все же чушь лезет в голову…»

В конце концов Александру разоблачили: как нормальная европейская женщина она иногда мылась – это ее и выдало. Уже после разоблачения она была удостоена аудиенции у знаменитого тибетского Далай-ламы и даже училась у него медитации.

Лев с грустью думал, что он уже не сможет двадцать лет путешествовать по Тибету. И столько книг, сколько Александра, уже не напишет.

Его всегда привлекали неординарные судьбы.

«Чего же мне не хватает? Почему у меня обычная судьба?»

«А может быть, и хорошо, что обычная? Готов ли я к испытаниям, которые выпадают на долю великих? Жил себе и жил – и неплохо, кстати».

Однако Лев прекрасно знал, что это не так. Ему хотелось приключений. Хотелось что-то совершить в этой жизни – намного большее, чем удалось. И он абсолютно точно понимал, чего именно ему не хватает: окаянства и смелости. Не хватало в молодости – не хватает и сейчас, он всегда это знал и привычно корил себя за это.

Он вдруг вспомнил, как впервые внятно сформулировал эту свою обычность. Ему было под тридцать, он преподавал в университете. И девушки, которые у него учились, горячили его кровь – он не мог смотреть на них спокойно. Хотя и тогда был нерешителен и трусоват.

Одна девушка ему особенно нравилась – худая, смуглая, черноволосая. Обычно она сидела на семинарах молча, но слушала внимательно, а если начинала говорить, то сбивчиво и страстно. Звали ее Маша Шапиро.

То ли из-за морального кодекса преподавателя, а может, из робости Лев не подходил к ней весь осенний семестр, пока вел занятия. На экзаменах она отвечала очень хорошо и смотрела при этом ему прямо в глаза, а он смущался и в итоге поставил ей, конечно, пять – впрочем, ее знания заслуживали такой оценки.

А в феврале он встретил Машу на широкой университетской лестнице, мгновенно сгорел от стыда и все же предложил встретиться и пообщаться. В тот же день он оказался у нее дома. Она жила в роскошной квартире отца, бесконечно путешествовавшего по Америке. Они лежали в джакузи, пили шампанское, и Маша учила Льва, как правильно ласкать ее клитор. При этом без остановки рассказывала о Кирилле, которого она любит, а он ее нет. И Лев должен был слушать, и кивать, и сочувствовать Маше, которая изнемогала от безответной любви.

А еще она болтала о том, как сидела дома у Гребенщикова, летала на вертолете с американским миллионером (другом ее отца), спала с негром-джазистом, скакала на лошади по саваннам Африки. Все это приводило Льва в неистовство и уныние. Он трахал богиню и осознавал, как невероятно далек от нее. Он – червь земной, а она – Афина, которая соблаговолила на один день снизойти на Землю и удостоила вниманием одного из сих земных червей.

Предчувствия не подвели. Во время второй встречи Маша сказала, что Кирилл признался ей в любви, затем отказалась встречаться со Львом, а потом и вовсе перестала подходить к телефону.

Отчаянию Льва не было конца. Он писал ей горестные письма, в которых обрушивался на себя – описывал свои страдания и одновременно приговаривал себя к позору за то, что он, слизняк, засмотрелся на звезду.

Вот тогда он и сформулировал идею про смелость. Чего ему не хватало? Конечно, не богатого папы. Ему не хватало лишь смелости, которая в достатке была у нее. Она легко шла на риск, а он тянул и мямлил. И все – вот он, приговор. Не может смелая женщина любить мямлю. Кирилл наверняка не такой.

На письма Маша, конечно же, не ответила. Этот эпизод ее больше не интересовал. Она мчалась навстречу новым приключениям.

Снова Лев увидел Машу двадцать пять лет спустя в Америке. Он был уже давно женат на Миле, у него была взрослая дочь, была любовница, были, как всегда, сложные отношения. Он сделал свой второй бизнес – в этот раз успешно, – заработал денег и оказался в командировке в Сан-Диего. Он знал, что Маша живет в Сан-Диего, позвонил ей и предложил встретиться.

Маша была такая же маленькая, но теперь сухонькая и немного сморщенная. Ей было сорок два, но Лев ясно видел, какой она будет старушкой. Маша эмигрировала в Америку и выучилась на медсестру. Она увлеченно рассказывала про шприцы и капельницы. Ее папа давно умер, никаких денег от него не осталось. Она снимала маленькую квартиру и ездила на ветхом форде. Семьи и детей не было. Лев спросил про Кирилла – да, они тогда поженились, но быстро развелись.

– Как сейчас твоя личная жизнь?

– Встречаюсь с одним человеком. Он – латинос. Повар, очень вкусно готовит и…

Маша не договорила, но Лев услышал: «…и хорошо трахается».

– Мы встречаемся, но вместе не живем. Мне нравится жить одной.

Обычная тяжелая будничная жизнь. Смены, дежурства. Экономия. Бойфренд. Лев накормил Машу в хорошем ресторане, который она не могла себе позволить, а в десять вечера вдруг настала пора прощаться, потому что Маше завтра на дежурство… Лев хотел было напроситься, провести с ней ночь: уже не звезда, но по-прежнему богиня – она ничуть не потеряла для него своей привлекательности. Но его вечная проклятая нерешительность взяла верх: пока он мямлил, она дотронулась до его руки – «пока-пока!» – и ушла в небытие, чтобы больше не вернуться.

Разочаровался ли Лев в Маше? Нет и еще раз нет. Она сияла в его памяти. Поверил ли он в себя, понял ли, что он, нерешительная мямля, может не меньше, чем смелая авантюристка? Нет, не поверил – ругал себя, как и прежде…

…Вынырнув из воспоминаний, Лев обнаружил, что пропустил всю оставшуюся часть лекции.

После лекции пили чай. Приготовила его Ксения, хозяйка клуба – высокая, с красивым удлиненным лицом, с длинными седеющими волосами, которые не красила. Она застенчиво и загадочно улыбалась, мало говорила. Чай заваривала в китайском чайнике, давала понюхать, что-то колдовала и наливала в маленькие пиалы. Лев ожидал какой-нибудь мистической фальши, но Ксения показалась ему совершенно искренней и естественной.

Лектора звали Николай Владимирович. Его забрасывали вопросами, на которые он с видимым удовольствием отвечал. Оказалось, что он из Питера, работает в Санкт-Петербургском университете и всю жизнь изучает биографию и труды Александры Давид-Неель. Он прочел ее книги еще в студенчестве, затем писал о ней курсовые работы, диплом, защитил диссертацию, написал монографию.

– А вы были в Тибете? – спросил Лев.

– Все хочу, но никак не соберусь, – мило улыбаясь, ответил Николай.

– Сейчас же Лхаса открыта?

– Да, до Лхасы из Пекина можно долететь на самолете. Это уже современный город. Но монастырь сохранился.

– Что же вы туда не поедете? Столько читать о Тибете – и ни разу там не побывать?!

– Всему свое время, – спокойно сказал Николай, – мне очень хочется найти тибетские источники, подтверждающие визит Александры в Лхасу. А то мы все знаем только с ее слов. В Лхасе огромная буддистская библиотека – как всякий ученый, я хотел бы в ней поработать. Но я не люблю спешить.

«Как так? Почему?» – недоумевал Лев. Всю жизнь – действительно всю жизнь – заниматься Тибетом и не побывать там…

– Я ученый – мне достаточно путешествовать в мыслях, – пошутил Николай Владимирович. А затем рассказал, что год за годом отправляет заявку на исследовательский грант, который мог бы профинансировать поездку в Лхасу, но каждый раз получает отказ.

Александра бросила мужа и блестящую карьеру оперной певицы и отправилась в Тибет. Она нарушала законы Лхасы и рисковала сесть в тюрьму, она могла погибнуть на суровых горных перевалах. Ее страсть победила страх, и она попала в сердце Тибета – первая среди европейских женщин.

– Да, каждому свое, – качал головой Николай Владимирович. – Я скромный ученый, а не путешественник.

«Какой смысл в его жизни?», – думал Лев. Александра поставила все на кон и выиграла. Она написала книгу, которую прочли миллионы. Николай посвятил себя обожанию Александры. Ему жалко тысячи долларов, чтобы самому без гранта съездить в Лхасу. Его монографию прочли несколько академических коллег или даже, можно сказать, калек…

Лев упомянул о своем путешествии. Внимание переключилось на него, а ему стало неудобно – он засмущался и начал оправдываться:

– Это же типичный маршрут, по большому счету не такой уж и сложный: к базовому лагерю Эвереста поднимаются десятки тысяч туристов каждый год. В отличие от Александры я ничего не открыл, ничего не свершил – просто туристом повторил натоптанный путь. Но, – грустно добавил он, – было интересно.

– Расскажите о вашем путешествии у нас в клубе, – вдруг попросила хозяйка Ксения, которая до этого, казалось, не слушала, пребывая в своем мире.

– Я? – удивился Лев.

– Да, расскажите, – поддержало несколько человек. И Лев согласился.

Вечер плавно тек дальше. Ксения включила запись буддийской церемонии – голоса бормотали, бубны били, Ксения разливала чай, и, хотя пиалы были маленькие, на седьмой или десятой пиале Лев наполнился, ему стало тепло, хорошо, темные скульптуры по углам перестали раздражать, а, наоборот, создали какое-то ровное расслабленное настроение, беседа разделилась на множество ручейков, Лев говорил с Николаем, расспрашивал про его академическую жизнь, Николай охотно отвечал, жаловался на интриги и отсутствие финансирования. Затем ко Льву подсела какая-то смуглая женщина лет сорока, чуть располневшая, с короткой мужской стрижкой. Оказалось, что у нее еврейское имя – Юдит, Юдит Этуш. Она спросила, читал ли Лев «Тибетскую книгу мертвых». Лев не читал. А Юдит, как выяснилось, интересовалась древними книгами мертвых: тибетской, египетской.

– Откуда такой странный интерес? – полюбопытствовал Лев.

– Там мои друзья, – не очень понятно ответила Юдит.

Лев поговорил и с хозяйкой клуба Ксенией. Она когда-то была заядлым альпинистом, покорила Эверест. А потом стала водить группы «чайников». Из всех гор ей нравились только Гималаи.

– Два месяца поживу здесь, в Москве, – и уже хочу назад в горы.

– Да-да, и у меня так же, и я уже думаю о новом путешествии – причем опять в Тибет, – сказал Лев.

– Мне кажется, – сказала Ксения, – что я живу в Тибете, а в Москву приезжаю в гости. Там меня все знают. Если будете опять в наших краях, скажите, что вы друг Ксении Кайлаш, – и вам помогут.

– У вас взаправду фамилия Кайлаш?

– Нет, фамилия у меня самая прозаичная – Иванова. Это я в Тибете так представляюсь – им так легче запомнить.

– А вы подходили к горе Кайлаш?

– Конечно. Я несколько раз сделала «кору» – обошла вокруг.

Кайлаш – это невероятно большая скала, к ней можно подойти и дотронуться. Говорят, что она оставляет ожог.

– А вы трогали?

Ксения улыбнулась.

– Да, трогала. Ну я же не просветленная, у меня ожогов не было. – Она показала свою темную исчерченную морщинами ладонь. – Я вообще далека от мистики.

– Разве? – Лев обвел руками комнату со странными скульптурами, изображением будд, демонов.

– Они мне просто нравятся, – сказала Ксения, – чисто эстетически. И членам клуба тоже нравятся – вот я их и привожу из своих поездок.

Лев вдруг вспомнил про купцов, которых встретил на спуске, и ему захотелось поделиться этим с Ксенией. Он начал рассказывать о таинственном караване. Народ заинтересовался и подошел поближе.

– Вы встречали такие караваны? – спросил Лев Ксению.

– Да, – сказала Ксения, – один раз видела издалека.

– Только издалека?

– Купцы не любят пересекаться с белым человеком. Они разбивают лагерь в ложбинах, куда нет спуска. Однажды я увидела далеко внизу лагерь купцов, хотела к ним подойти, но сколько ни кружила, везде был обрыв… Ну не вешать же веревку!.. Так я с ними и не познакомилась. Позже я спрашивала у местных, они сказали: есть такой караван, но белому человеку приблизиться к нему невозможно.

– Странно, – сказал Лев, – а я довольно легко спустился… Просто подошел, на меня даже внимания почти что не обратили. С ними был монах, который со мной поговорил.

– Это знак, – сказала стоявшая рядом Юдит.

Лев заулыбался, Ксения и Николай тоже улыбнулись, но Юдит была совершенно серьезной. Она вообще не улыбалась, и это немного напрягало Льва.

А затем оказалось, что уже совсем поздно, все обменялись телефонами и разошлись.

Ксения провожала гостей до дверей.

– А вы не уходите? – спросил Лев.

– Я живу здесь, – сказала Ксения, – прямо в клубе. Жду вас в следующую пятницу – мы собираемся каждую неделю. Готовьтесь рассказывать про ваши приключения!

Лев вышел в темный октябрь, чувствуя себя счастливым и пьяным, хотя пил только чай. Он шел к машине, и ему хотелось петь.

* * *

Дома Мила с кем-то болтала по видеосвязи – сначала она приветливо помахала Льву рукой, а потом встала вместе с телефоном, подошла ко Льву и потрепала его по голове.

«Фу, – подумал Лев. – Выпендривается перед своей подругой – демонстрирует отсутствующую близость». Но тут же устыдился своих мыслей. «Может быть, я к ней мало подхожу?»

Он дождался, когда Мила закончит беседовать, и приобнял ее. «А вдруг на волне такого хорошего вечера у нас будет секс?.. Мы сблизимся, и я расскажу ей про Тибет… Незнакомые люди хотят послушать про мое путешествие, а Мила…»

Лев стал очень медленным, льстивым, он глупо улыбался и трогал свою жену за грудь. Она тоже в ответ улыбнулась, а затем быстро вывернулась и сказала:

– Глупости в следующий раз.

Лев неожиданно для себя взорвался:

– Когда?! В какой «следующий раз»?! Ты знаешь, что у нас не было секса уже много лет??? Ты помнишь, когда мы последний раз занимались сексом?! Я вот даже вспомнить не могу! Ты не хочешь?.. Я тебя больше не привлекаю?.. Могу понять – но так и скажи! Будем жить как старички… А потом умрем в один день…

Лев сам удивился своему выпаду. Обычно он говорил с Милой ровно и вежливо. «Вот и хорошо, – подумал он, – надо иногда поэмоционировать. До чего меня клуб довел…»

Мила посмотрела на Льва очень внимательно. Изучающе. «Смотрит, насколько я постарел», – подумал Лев. Он разглядывал Милу в ответ и понимал, что она не изменилась – как будто законсервировалась в среднем возрасте. «Почему лицо такое гладкое? – думал он, – может быть, пока я был в Тибете, она сделала „подтяжку“?» Он смотрел на нее, такую родную, такую далекую, стройную, бодрую, смотрел и понимал, что хочет ее. «И это хорошо», – решил он.

«Только она, как всегда, меня обломает».

Мила взяла его голову, притянула к себе и поцеловала долгим, осторожным поцелуем. А затем погнала в ванную. «Мыться, мыться!.. С грязным заниматься сексом не буду – мало ли с кем ты там обнимался!»

Счастливый Лев побежал в душ. Затем они лежали в кровати, впервые за много лет совершенно голые – Мила была без ночнушки, было темно, тела немного светились, и их несовершенство не было видно. «Она меня привлекает», – радостно думал Лев. Он смотрел в ее черные зрачки, и ему было страшно от их неподвижности. Мила застыла. Лев закрыл глаза и занялся сексом. Он кончил – она нет.

«Как ты?» – прошептал Лев. «Хорошо», – ответила Мила. Но Лев не чувствовал, что ей хорошо. Он вообще ее не чувствовал. Мила надела ночнушку и легла на его плечо. Но этот детский жест не успокоил. Она по-прежнему казалась далекой и равнодушной.

* * *

Утром Лев снова не мог оторваться от новостей. На всех каналах шла прямая трансляция встречи президента США Йосе-фа Адлера со своими помощниками. Они готовили визит Адлера к верховному лидеру Ирана Юсуфу Хубраку.

Лужайка перед Белым домом. Участники сидят кружком на массивных деревянных стульях, явно вытащенных из какого-то торжественного зала: Президент Соединенных Штатов Америки Йосеф Адлер – в джинсах и однотонной футболке; рядом черная женщина в строгом костюме (на экране мелькает подпись: «Мэри Клиффорд, вице-президент»); сухой мужчина с худощавым, немного нервным лицом в щегольском бизнес-кежуал («Джон Ставицки, директор ЦРУ»); несколько священнослужителей… какой они религии? Один похож на католического священника, второй на раввина, третий, наверное, мулла? Несколько молодых неформальных мужчин. И очень красивая, маленькая, живая восточного облика женщина – Лев знает, кто это: первая леди государства, жена Йосефа Адлера – Майя Адлер. Она тоже, как Йосеф, в джинсах и футболке. Странно видеть такую неформальную компанию во главе государства.

Начинает Йосеф Адлер. Он говорит спокойно, задумчиво и как будто обращается к жителям планеты. И это тоже непривычно: он ведет себя не как президент Соединенных Штатов Америки, а как лидер человечества. В нем нет отполированной харизмы, он ни в чем никого не убеждает – просто делится с человечеством своими мыслями и планами.

– Я собираюсь встретиться с Юсуфом Хубраком и договориться о полном и всеобъемлющем мире. Я позвал сюда людей, которые помогут мне подготовиться к этой встрече. Я не хочу ничего обсуждать за закрытыми дверьми – мне нечего скрывать. С нами Джон Ставицки, директор ЦРУ. Джон, попрошу тебя: скажи все, что ты знаешь. У нас нет секретов – ни от американцев, ни от иранцев, ни от людей других стран, которым небезразлична судьба человечества.

Джон рассказывает, что Иран уже получил технологию производства ядерного оружия. Доподлинно известно, что работа над созданием бомбы идет полным ходом и, возможно, уже произведен первый экземпляр.

– Есть ли у Ирана ракеты, которые могут доставить бомбу до Израиля?

– Да, есть. И ракеты, и самолеты, и большие дроны – они могут пробить израильский «Железный купол».

– В своих выступлениях Юсуф Хубрак угрожает атомным ударом по Израилю. Есть ли у тебя данные о том, насколько эта угроза реальна?

– Йосеф… – Джон набирает полную грудь воздуха и медленно выдыхает, как будто на что-то решаясь. – ЦРУ много раз врало, утверждая то, чему на самом деле не было неоспоримых доказательств. Мы, как и все люди, хотим, чтобы о нас хорошо думали. Чтобы считали, что мы не зря едим свой хлеб. А значит, надо делать вид, что мы в курсе всего: из шкурных ведомственных интересов безопаснее сгущать риски, чем потом прозевать. И это привело к войне в Ираке и гибели миллиона человек. Я не стану так поступать – скажу только то, что мы знаем на самом деле. А на самом деле у нас нет достоверной информации о том, способен ли Иран реализовать свою угрозу и намеревается ли он это сделать. Мы знаем, что со временем он создаст атомную бомбу, но займет это год или пять лет, мы не понимаем. И у нас нет ни одного информатора из близкого окружения Юсуфа Ху-брака, так что мы не знаем, блефует ли он – или реально собирается применить ядерное оружие.

На несколько секунд все замирают, переваривая это сообщение.

Йосеф кивает:

– Джон, спасибо за честный ответ. Это выглядит так естественно – не врать. Но политики настолько заврались, что это простое правило, которому учат детей в детском саду, кажется им невероятным достижением.

После короткой звенящей паузы он продолжает, обращаясь уже ко всем:

– Мы не знаем вероятность войны, но знаем, что хотим ее предотвратить, – для нашей команды нет более важной задачи. Конфликт между арабами и евреями может взорвать мир. И не так важно, случится это завтра, как грозится Юсуф Хубрак, или через десять лет. Мирный договор нужен уже сегодня. Сейчас. Кажется, что это территориальный конфликт – спор о том, кому будет принадлежать Палестина и ее сердце – Иерусалим. Но речь, конечно, идет не о территориях – вокруг Иерусалима множество незаселенной пустынной земли, которую в принципе можно превратить в сад – евреи наглядно это показали. Если уж мы всерьез задумываемся о колониях на Марсе, то, конечно, заселить Иудейскую пустыню и Синайский полуостров – задача решаемая. Так что дело не только и не столько в земле. Иерусалим – это место, имеющее религиозное значение и для евреев, и для арабов. Я пригласил принять участие в нашей беседе нескольких священнослужителей. Не глав церквей – обычных рядовых священников. – Йосеф поворачивается к мулле: – Что вы думаете об этом?

Мулла – приземистый юркий человек – сверкнув глазами, чеканит:

– Решение известно: разделение Иерусалима на Западный и Восточный. Западный пусть остается у Израиля, а Восточный станет столицей Палестинского государства.

Йосеф приглашает вступить в разговор раввина – красивого, с мрачноватым лицом и грустными глазами.

Раввин говорит несколько отрешенно, будто обращается к кому-то внутри себя, но при этом твердо:

– В текущих реалиях Израиль не может отдать Восточный Иерусалим. В Восточном Иерусалиме должны проживать палестинцы, но контроль и безопасность будет обеспечивать Израиль.

Йосеф передает слово католику. Он – самый крупный из присутствующих, румяный, в белом одеянии. Священник выпрямляется и хорошо поставленным голосом, будто на проповеди, начинает:

– Иерусалим – колыбель трех религий. Не только иудаизма и ислама, но и христианства. Я думаю, Иерусалим не может быть разделен – он должен быть общим. – Он открывает блокнот и зачитывает: – Предлагаем сделать Иерусалим религиозной столицей человечества под управлением ООН.

Йосеф обводит взглядом собравшихся.

– Думаю, время разделений прошло. Наступила эра объединения. Если мы разделим Иерусалим на зоны – мы законсервируем конфликт. Каждая сторона будет мечтать о контроле над всем Иерусалимом. Мне нравится предложение отца Иоанна: Иерусалим должен стать неделимым и общим.

Камера показывает крупным планом лица участников встречи. Невозмутимыми остаются только представители религии – мулла, падре и раввин: они как будто соревнуются в отрешенности. Все остальные, включая директора ЦРУ, кажутся одновременно взволнованными и скептичными.

«Это спектакль? – думает Лев, глядя на экран своего айпада. – Они заранее знают, что скажет Йосеф, и просто играют свою роль? Или это реальный разговор, где ответ неизвестен – и поиск решения происходит здесь и сейчас, в прямом эфире?»

– Мэри, что ты думаешь? – спрашивает Йосеф своего вице-президента.

– Если честно, я сомневаюсь, что хоть кто-то согласится, – возражает Мэри Клиффорд. – Никто не отдаст Иерусалим. Идея красивая, но нереалистичная. Мир к ней не готов.

Лицо Йосефа не меняется – он остается задумчивым, чуть улыбается и смотрит куда-то вдаль.

– Спасибо, Мэри. Я очень рад, что ты говоришь то, что думаешь, вместо того чтобы поддакивать мне. И кстати, нереалистичная идея не может быть красивой.

После этого он поворачивается к молодой красивой женщине с восточным лицом:

– Еще не все знакомы с Майей. Она – моя жена. Студентка – изучает философию в Колумбийском университете. Во время избирательной кампании меня упрекали в том, что я часто с ней советуюсь. Я действительно сверяю свои мысли с Майей и ценю ее мнение. Майя только начала учиться: уже прочитала, больше, чем я, но еще ни о чем не составила окончательного мнения. – По лицу Йосефа проскальзывает легкая, мимолетная, но очень теплая улыбка. – Поэтому я никогда не знаю, что она скажет. Я мог бы обсудить все это с ней сегодня вечером дома, и вы стали бы гадать, какой совет она мне дала. Но я не хочу ни с кем говорить за вашей спиной, даже со своей женой – вы имеете право слушать все мои разговоры. Майя, я тебя пригласил, чтобы публично спросить о твоем мнении.

Камера показывает скуластое лицо Майи. Оно выражает крайнее смущение.

– Боюсь, ты зря позвал меня, Йосеф. Какое значение имеет мое мнение? Меня не избрал народ, я не занимаю никаких постов. Я совсем никакой не эксперт. Я не политик и не теолог. Я не умею выступать, особенно перед камерами. Я тебе говорила, что я здесь лишняя.

Голос Йосефа звучит ласково, но настойчиво:

– И все же, Майя, я прошу тебя высказаться. Я действительно хочу знать твое мнение.

Камера показывает, как меняется лицо Майи: стеснение… радость… решимость.

– Если два ребенка на детской площадке не могут поделить игрушку, нельзя сказать им, что она теперь общая – принадлежит всем детям, которые пришли на площадку. Оба будут плакать. Или злиться. Никому такое не понравится. Каждый хочет свою. Нет, так ты эту задачу не решишь.

– Майя, как утихомирить детей? У тебя четверо младших братьев и сестер, тебе пришлось много нянчиться с ними – я знаю, ты это умеешь.

– С детьми все просто, Йосеф. Принеси новые игрушки – только обязательно две. Покажи их – и они забудут про ту, из-за которой вышел весь сыр-бор. Если у тебя в руках две новые игрушки, детям больше не из-за чего ссориться.

Йосеф оглядывает собравшихся торжествующим взглядом.

– Ты права, Майя: лидеры государств – те же дети. Юсуфу Хубраку 73 года, но по-своему он ребенок.

Йосеф смотрит прямо в камеру на зрителя.

– Юсуф, не обижайся. В Коране сказано, что дети чисты и невинны. Давай станем как дети. Ты и Беньямин, премьер Израиля, вы оба влюблены в Иерусалим – и я вас понимаю. И вот что я предлагаю. Мы построим новый город – прямо в палестинской пустыне. В нем будут расти пальмы и цветы, а по улицам будут ходить павлины. А может быть, львы – да, прирученные львы. Там не будет машин – только велосипеды. Майя права: нужно построить вторую столицу. Иерусалим – город, укорененный в прошлом; пусть в Палестине появится город будущего… Алекс, ты умеешь хорошо взвешивать альтернативы, – Йосеф обращается к одному из молодых людей (подпись на экране: «Алекс Берлитц, основатель AIA»; название было на слуху в последние пару лет, Лев очень хорошо его знал: взлетевшая как ракета компания, занятая созданием ИИ-агентов). – Скажи: хватит ли одного нового города, чтобы помирить евреев и арабов? Или, как говорит Майя, нужно строить два новых города? Ты предприниматель, гений переговоров, ты должен знать.

– Нужно построить город будущего и дать арабам выбрать, – говорит Алекс. – Поскольку сегодня Иерусалим контролируют евреи, то право выбора нужно отдать арабам. Но только город будущего должен быть великолепен. Блистателен. Он может моделировать будущую колонию Марса и иметь прямую связь с Марсом.

– Ты – неутомим, Алекс, – да, я знаю про твою мечту заселить Марс…

Все, включая Алекса, смеются, атмосфера теперь ощущается менее напряженной.

Вице-президент Мэри Клиффорд поднимает руку и качает головой:

– Арабы – народ традиций, они, конечно, выберут Иерусалим – и конфликт продолжится.

Мулла подается вперед, и Йосеф жестом приглашает его высказаться.

– Вы в плену стереотипов. Арабы – инноваторы. Они следуют религиозным традициям и предписаниям – но они любят самые передовые технические изобретения.

Йосеф кивает и убежденно говорит:

– Мы построим Нью-Иерушалаим – самый технологичный город мира.

– Может, назовем его Старый Марс? – вмешивается Майя.

– Почему?

– Когда на Марсе будет построена колония по образцу нашего города, ее назовут Нью-Марс, а город в Палестине тогда останется Старым Марсом.

Присутствующие, кроме священников, смеются. Йосеф спрашивает муллу:

– Если дать арабам выбор, могут ли они выбрать Старый Марс – самый современный город мира, прообраз марсианской колонии?

– Я бы такого не исключил, – отвечает мулла.

Встревает раввин:

– Мои дорогие друзья, я надеюсь, вы не думаете, что такой город построит Израиль? Евреи, конечно, богаты, но не настолько.

Присутствующие выглядят растерянно. Это шутка? Молчание прерывает Йосеф:

– Люди мира вам помогут.

Камера бежит, выделяя лица собравшихся. «И все же не похоже на постановку, – думает Лев, – они в искреннем недоумении».

Йосеф говорит чуть громче обычного:

– Не удивляйтесь. Если мы помирим арабов и евреев, мы сделаем огромный шаг к миру на Земле. Люди погибают от болезней, от голода, от стихийных бедствий. Люди гибнут от диких животных. Но самое опасное животное для человека – это другой человек. И мы это прекратим. Если евреи и арабы перестанут убивать друг друга, если Ирану станет не нужна атомная бомба, это послужит примером для других народов – остановить другие войны будет проще. Нет более важной задачи на нашей планете – и на нее не жалко денег. Я смогу объяснить это людям Земли. Мы вынесем вопрос на обсуждение Сетевого хорала, и если люди Земли согласятся, то мы соберем деньги.

Все замолкают.

– Будет примечательно, если арабы, которых считают традиционалистами, выберут город будущего, а инновационные евреи останутся в древнем Иерусалиме, – вполголоса замечает Алекс.

– Впрочем, – продолжает Йосеф, – если мы все придумаем сами, мы проявим неуважение к Юсуфу Хубраку. Решение должно быть найдено вместе с ним. Мы лишь придумали первые варианты, от которых можно оттолкнуться. – Он бросает взгляд на часы. – А вот и пришло время звонить господину Хубраку – мне передали, что он готов к звонку.

Йосеф достает мобильный телефон и в прямом эфире набирает номер, по которому его соединяют с верховным правителем Ирана. Весь мир наблюдает, как они договариваются о встрече. Дольше всего обсуждается место, где должна пройти встреча. Йосеф Адлер отказывается ехать в Тегеран, а Юсуф Хубрак в Вашингтон. Они перебирают Москву, Лондон, Рейкьявик, Пекин и в конечном итоге сходятся на том, что встреча должна пройти в Палестинской пустыне, недалеко от Иерусалима. Для этого в пустыне на время встречи будет возведен палаточный город.

А затем прямой эфир заканчивается, камера отъезжает, двигается вверх – и издалека видно, как Майя, жена Йосефа, идет к нему, и неподвижный серьезный Йосеф вдруг подхватывает ее, кружит, и оба падают на траву – а камера улетает ввысь, и вот уже виден весь Белый дом и далеко внизу на газоне – группа людей. А камера уходит все выше и выше, будто она установлена на летящей к небу ракете – на экране уже плывет Вашингтон, окруженный предместьями, а затем и весь американский континент, кружится Земля так же, как минуту назад кружились Йосеф с Майей, – и зритель оказывается в космосе.

…Пока эфир не закончился, Лев не вылезал из постели. Он смотрел не отрываясь, и у него захватывало дух от значимости момента. Как скучна была раньше политика… Неужели все это правда? Неужели он действительно наблюдает рождение нового мира, где не будет войн, а президенты будут обсуждать дела на лужайке в тесном кружке с муллой и раввином, а помогать им будут жены-студентки? Лев всей душой болел за Йосефа – пусть у него все получится! И, как ему свойственно, жалел, что новый и прекрасный мир придется на его старость, а свою основную жизнь он провел так банально и скучно…

* * *

Чем дальше ускользало в прошлое тибетское путешествие, тем труднее становилось выбираться из-под одеяла по утрам. Дело было не в том, что он как-то плохо себя чувствовал, – однако некая вязкая сила держала его в постели. В Тибете он просыпался то грустный, то радостный – но сразу вскакивал. Иногда давал себе понежиться в теплом спальнике несколько минут, но затем бросался навстречу утреннему холоду. Ничто его не подталкивало, спешить было некуда, график допускал и поздние выходы, и дневки – и тем не менее он вставал без будильника, завтракал и выходил на рассвете.

А здесь, в Москве, он по утрам продолжал залипать в новостях, валяясь в кровати. Среди новостей попадались захватывающие – про Йосефа Адлера и Юсуфа Хубрака, но такие быстро кончались – и приходил черед скучных новостей. Затем он и вовсе переключался на фейсбук и скоро обнаруживал, что вместо того, чтобы жить, читает о жизни других. Вот кто-то приготовил плов, а кто-то провел семинар, а кто-то что-то о себе понял… Лев лежал в кровати, читал и видел, что каждый день он все дольше лежит, а живет все меньше.

На работе он был начальником – мог прийти рано, или поздно, или вообще не приходить. Мог присутствовать на совещании – или проигнорировать его. Наверное, он оказался хорошим руководителем и сумел организовать работу так, чтобы все крутилось без него. А может быть, с возрастом пришла мудрость – и он осознал, что жизнь фирмы идет по своим законам, и это иллюзия, что он может ее подтолкнуть или повернуть. Если его сотрудники захотят, они сделают то, что от них зависит, а если не захотят, то ставить им показатели, ругаться или хвалить – бесполезно. Да, он, как садовник, должен иногда заботиться о своем саде. Но засухи нет – поливать не нужно, удобрений хватает, ветер заносит на поле новые семена, которые дают всходы. Можно было бы решить, что это сорняки, и начать их выдирать, но ему нравились новые люди, которые появлялись в фирме, и новые идеи, которые рождались, – так что выпалывать ничего не приходилось. В итоге он довольно рано стал эдаким Кутузовым – сидел себе на холме и все одобрял, зная, что ни на что не влияет. А для этого достаточно было показываться в офисе на несколько часов, да и то не каждый день.

Когда он все же смог выбраться из постели, прибежала довольная Мила и стала собираться на работу. Сегодня утром, после неожиданного ночного секса, смотреть на нее было особенно мучительно. Именно сегодня он в подробностях замечал, что и она стареет. Он видел, как, несмотря на спорт и притирки, портится ее прекрасное тело. Нежданный секс пробудил в нем голод, и он хотел ее стареющее тело больше, чем когда-либо, но точно знал, что приставать к ней не следует.

– Ми-ила?.. – протянул он просительно.

– Что, мой пупсик? – откликнулась она, застегивая юбку. Мила ходила в офис в деловом костюме.

Лев не нашелся, что ответить. Он сел на диван и погрузился в прострацию – не двигался, пока она не исчезла. Убегая, она чмокнула его неподвижное изваяние в нос, всячески демонстрируя игривость.

Только после ее ухода он встал и понял, что в офис сегодня не пойдет – а лучше вместо этого отправится в парк. «Мне нужно поддерживать физическую форму, – сказал он себе. – А то как я опять пойду в Тибет?»

* * *

Парк дышал осенью. В городе Лев не обращал внимания ни на природу, ни на погоду. Погруженный в свои мысли, он не всегда смог бы ответить, какой сейчас сезон. А здесь он увидел осень – самую лучшую ее пору, когда листва стала янтарной, но еще не опала, а затяжные дожди еще не полили, поэтому высоко над деревьями по хрупкому, выцветшему, но еще голубому небу плыли воздушные облака.

«Как же это прекрасно!» – восхитился Лев – видимо, вслух, потому что с легкой оторопью услышал свой голос. Сошел с дорожки и начал шуршать желтыми листьями. Смутно ему пригрезилось, что когда-то он уже шаркал по разноцветным сухим листьям, причем был тогда намного ближе к ним, и цвет листьев был ярче, и еще они пахли. «Потому что я был ребенком, – подумал Лев. – Последний раз я шуршал листьями, когда был ребенком». А теперь он вытянулся, отдалился от листьев и приблизился к увядающему, истончающемуся небу. Лев запрокинул голову, оседлал взглядом облако и поплыл вместе с ним – и его охватила такая тоска, что показалось, будто уходящее облако тянет его за собой – и не станет больше Льва, а останутся лишь шелуха под ногами да несбывшиеся мечтания. Лев отцепился от облака и тут же заметил деловитую белку, которая что-то смешно жевала, сжимая добычу лапками. «Какое красивое небо, – сказал себе Лев. – Невероятно красивое. И белка радуется ореху и беспокоится о своих запасах. Умрет белка, опадет листва на дереве, я умру, и даже Мила умрет». От этих слов ему захотелось плакать. Он потрогал свои сухие щеки, моргающие глаза и отдался жалобному потоку. «Аня выросла и отдалилась. Я больше не нужен Миле. Я никогда больше не влюблюсь и не познаю женщину. Да, я еще не умираю – слава тебе, Боже, что я не умираю, – но мое тело медленно стареет, и тело бессмертной Милы тоже стареет, и с каждым днем мы будем все дальше друг от друга. Нет цели в моей жизни. Нет отношений в моей жизни. Я мертвый пень, который постепенно превращается в труху».

Он зашагал дальше, подбрасывая ногами листья. «Надо признать, что я в депрессии».

За изгибом дорожки показался давний знакомый – тяжелый кряжистый дуб, еще живой, покрытый благородными темно-желтыми листьями, но уже старый, совсем старый. Льву представилось, что дуб тяготится своей мощью. Держит на себе тысячи банкнот темного золота, рассыпает желуди и ждет смерти. Рухнут тяжелые ветви, освободив усталый ствол, или молния попадет в верхушку и выжжет черное дупло. Будет стоять голый и обугленный ствол и наслаждаться одиночеством.

Лев смотрел в небо, смотрел на дуб, на покрытую ярким ковром землю, молодую прыткую белку – и все ему казалось праздничным, и этот праздник бурлящим многоголосьем говорил, что ему, Льву, уже нет здесь места.

Так он и повторял: «Аня… Мила… цель… работа…» – и все глубже и глубже, все с большим удовольствием погружался в горько-сладостную печаль старости.

«Надо дать волю слезам, – сказал себе Лев. – Это полезно – так считают психологи».

«И ничего от этого не изменится, – продолжил он, – будет лишь иллюзия облегчения».

«Пусть иллюзия облегчения».

«И ее не будет».

В этот момент бесцеремонно завибрировал телефон. Лев принялся порывисто выковыривать его из кармана и по этим своим движениям понял, что хотел бы прервать бессмысленное горевание и поговорить с кем-нибудь – хотя бы по работе. На дочку Аню он совсем не рассчитывал, так что – да, пусть это будет кто-то с работы, пусть его захватит обычная житейская суета, и он будет, как белка, прыгать по клиентам и жевать орешки…

Но звонок был не с работы. Глухой женский голос – вначале ему показалось, что с того света… Юдит, это была Юдит – та странная женщина, которая подошла ко Льву в клубе «Кайлаш» и спросила о «Тибетской книге мертвых».

Лев быстро вспомнил ее: в клубе они перемолвились всего несколькими словами, но ее странность была запоминающейся. Интереса она тогда у него не вызвала, зато породила настороженность.

– Мы могли бы встретиться? – без всяких предисловий спросила Юдит.

Лев на несколько секунд завис. Зачем? Что она от него хочет? Отказаться? Сказать, что у него нет времени?

– Хорошо, – сказал Лев, – давайте как-нибудь встретимся.

– Когда? – спросила Юдит. Без всякий экивоков, требовательно: «Когда?»

Лев посмотрел свое расписание и позвал ее на завтра в кафе рядом со своим офисом.

* * *

Юдит своим звонком вывела его из кружения по бессмысленным горестным мыслям, и он быстро зашагал к дому. Там, вопреки первоначальному намерению, он переоделся и поехал в офис. По дороге, чтобы взбодриться, поставил стебного Псоя Короленко. И тут ему попалась песня, которую он уже много раз слушал, но никогда прежде не вслушивался.

«Ветер, конечно, не майский, – думал Лев, – но воздух и правда райский…»

«Типичный ход моих мыслей: как прекрасно – ага, мы все умрем».

«Тьфу, пакость какая, – улыбался Лев, – вот уж действительно климакс: ни о чем кроме смерти, думать не могу. Куда ни посмотрю, везде чудится смерть. Старый умрет, и молодой умрет, и ребенок умрет. Гениальная пародия на меня».

«Вот только бога мне не хватает, – продолжал вслед за Псоем издеваться над собой Лев. – Но, если дело так пойдет, скоро и в церковь ходить начну – молиться буду…»

«И Библию читать». Льву действительно захотелось почитать Библию. Или каких-нибудь религиозных философов. Он представил себя согбенным, сидящим на хуторе на завалинке, почему-то в очках, читающим Библию и мечтающим о Миле.

Тут Лев расхохотался. Это оказалось настолько смешно, что Псой продолжал петь, а Лев, уже не слушая его, колотил по рулю машины и чуть не врезался в столб, но продолжал хохотать. «Да, да, да! Вот он я, вот он мой климакс – смысл жизни, мысли о боге, нет цели, смерть-смерть-смерть, все умрем и кого бы напоследок трахнуть. Милу или не Милу». Это навязчивая мешанина мыслей о сексе и смерти, высвеченная Псоем, погрузила Льва в такое чувство стыда, что он зарыдал от смеха. Затем остановил машину, чтобы не разбиться раньше положенного, и стал слушать песню снова. Кончалась она так:

Да, ровно такая ядреная смесь ровно в такой пропорции заполняет его голову: «секс – бог – смерть», только в другой последовательности, в виде бутерброда: смерть – секс – бог, где секс выступает в роли сыра или даже колбасы, проложенной между смертью и богом – подсохшими корочками хлеба. Мысли о смерти он уже подготовил, секс сверху положил, осталось прихлопнуть богом.

«Эрос и Танатос, – подумал Лев. – Все как писал Фрейд. О чем еще думать в старости, кроме Эроса и Танатоса».

«Заткнись, философ хренов», – оборвал он себя, поменял альбом, чтобы в следующий момент не умереть от смеха, и продолжил путь на работу.

* * *

Утром следующего дня Лев и Юдит сидели напротив друг друга в «Шоколаднице». Лев пил кофе, Юдит от всего отказалась, кроме воды.

Крупная, но не полная. По лицу пробежали немногочисленные, но глубокие морщины. Никакой косметики. Подернутые сединой волосы подстрижены ежиком. Сильные узловатые пальцы, широкая шершавая шея. Выражение лица спокойное и чуть насмешливое.

Юдит беззастенчиво рассматривала Льва. Лев, преодолевая неловкость, болтал, рассказывал, что рядом с этим кафе его офис и потому он часто сюда заходит, что он любит Тибет, но не был уверен, что ему понравится клуб «Кайлаш», но клуб ему понравился, лекция была интересная, а мистики, которой он боялся, не было, и хозяйка Ксения оказалась очень симпатичной…

Все это время Юдит молчала и при этом смотрела прямо на него.

– Вы давно ходите в клуб? – спросил Лев.

– Была всего один раз, как и ты. – Юдит сразу перешла на «ты». – Я пришла туда, чтобы встретить тебя.

Лев смешался:

– Ты знала обо мне?

– Ты был осенью восемьдесят девятого года на слете ББС в Анциферово.

Лев понимал, что такое ББС: Беломорская биологическая станция. Каждое лето туда съезжались студенты биофака МГУ. Вокруг ББС образовалось сообщество любителей самодеятельной песни, которые круглый год ходили в лес, жгли костры и пели под гитару. Лев учился на экономическом факультете и на самой станции, расположенной далеко на побережье Белого моря, никогда не был, но время от времени ездил с биологами в Подмосковье послушать песни. Что такое Анциферово, Лев тоже знал: прекрасное место под Москвой, где проводятся слеты. Мог ли он осенью 1989 года быть в Анциферово на слете ББС? Бог ты мой – конечно, мог! Но он этого совершенно не помнил.

– Не помню. – Лев покачал головой. – Сто лет прошло…

– У тебя были усы – маленькие, юношеские; ты носил брезентовую штормовку.

– Штормовки тогда носили все…

– Ты не играл на гитаре, но подпевал. Фальшиво… – Юдит смотрела куда-то вверх, как будто видела там молодого Льва. – И у тебя была палатка из белого капрона.

Точно… Льву стало не по себе, потому что он вспомнил эту палатку: она была сшита из парашютной ткани, и он даже помнил приятеля Севу, который продавал списанные парашюты.

И у Льва действительно в молодости были усы. И – да, ему нравилось петь, хотя он безбожно фальшивил.

«Откуда она все это взяла?.. Хорошо, может быть, она меня видела, но почему запомнила? И что ей от меня надо?» – поежился Лев. Он спрятал замешательство, улыбнулся и спокойно сказал:

– Похоже, это действительно был я. Только не понимаю: как у тебя удержались в памяти все эти детали? Я вот ничего не помню. И как ты поняла, что я – это я? У меня больше нет усов, – Лев улыбался, почти смеялся, – зато вон лысина. У меня, конечно, всегда была плохая память… – Лев хотел продолжить болтать, чтобы заболтать странное совпадение, но эта женщина – откуда она только взялась? – его перебила:

– Я хочу рассказать тебе свою историю.

– Кхм… – поперхнулся Лев. – Это серьезная заявка. Ты уверена, что мне нужно ее слушать? Прошу прощения, я не предупредил сразу: у меня только час – затем побегу в офис на совещание…

Юдит не обратила на его предупреждение никакого внимания.

– Я училась в девяносто первой школе. Ты о ней наверняка слышал – это была лучшая математическая школа Москвы. Многие, конечно, спорят, какая лучше: пятьдесят седьмая или девяносто первая, – я считаю… впрочем, неважно. Я серьезно занималась математикой – прорешала все школьные учебники и в девятом классе начала сама учить матанализ.

– Не очень типично для девочки, – решил поддержать разговор Лев.

– Я не была девочкой. – Юдит еле заметно дернула плечом. – Мать всегда ругала меня за грязные ногти, но меня ничего не интересовало, кроме книг и математики. Она ставила меня перед собой и читала нотации, а я не понимала, что она говорит, и решала в уме математические примеры. Это ее бесило, и она ругалась с еще большим жаром. Но чем громче она кричала, тем меньше я ее слышала. Однажды она в злобе занесла руку, чтобы меня ударить. Может быть, мне показалось. Может быть, она хотела поправить волосы на моей голове, но я не терплю, когда меня трогают. Я схватила ее за руку. Она попробовала выкрутиться, но я продолжала держать. Оказалось, что я сильнее, и сколько она ни извивалась, высвободиться не получалось. Мать закричала, но я продолжала сжимать ее запястье. Потом я ее отпустила, она замолкла и ушла. Больше ее нотаций я не слышала – она оставила меня в покое. Я приходила домой, прямо в школьной форме ложилась на кровать и читала. Квартира была однокомнатная, кровать стояла в общей комнате, так что, когда родители приходили с работы, они начинали ходить мимо меня. Прежде мать все время ругалась и пыталась заставить меня встать и переодеться. Она много раз говорила, что не будет больше гладить мою форму, потом в конце концов выполнила угрозу – но я просто ходила в мятом. Но после того случая родители стали делать вид, что меня в комнате нет. Я их тоже не видела. Меня все устраивало.

– А у тебя были друзья, подруги?..

– Нет. Я не любила общаться. Я брала в библиотеке книги: математику, философию – никто из моих сверстников такого не читал, мне не о чем было с ними говорить. В девятом классе у нас стали преподавать студенты. В девяносто первой школе так принято: выпускники приходят в свою школу учить детей матанализу. У нас матанализ вел Андрей – он учился на третьем курсе Физтеха. Он действительно хорошо знал математику – и у меня впервые в жизни появился человек, которому я могла задать вопросы. Я читала, но понимала не все – в высшей математике много хитростей, с которыми я сама не могла разобраться. Владимира Мироновича, нашего учителя математики, я несколько раз спрашивала о разных вещах, и он даже пробовал отвечать – но я быстро поняла, что он знает меньше, чем я. Ему было нечего мне сказать.

В голосе Юдит не звучало ни досады, ни сожаления – она говорила совершенно ровно и сухо, будто составляла список покупок в супермаркет. Лев молча комкал пальцами пакетик из-под сахара.

– А теперь появился Андрей. Занятия матанализом были чем-то вроде факультатива – необязательные, но большинство на них ходило. Я задавала Андрею вопрос – он подходил к доске и писал. Доказывал теорему, писал, стирал, опять писал – у него у самого ничего не получалось. Все вокруг переставали что-либо понимать и один за другим уходили из класса. Через некоторое время оставались только мы: Андрей и я. Он горячился, спешил, ошибался, стирал вообще все и начинал заново. Время заканчивалось, мы расходились, но он продолжал искать ответ и вечером, дома. Я тоже лежала дома на диване и билась над задачей. На следующий день мы встречались и показывали друг другу, что у нас вышло. Со временем он вообще перестал обращать внимание на других учеников. Мы говорили только между собой.

Лев заинтересовался и даже отложил скомканную бумажку. В начале рассказа он еще пытался задавать Юдит вопросы, но быстро понял, что она в них не нуждается. Теперь он слушал молча, не перебивая.

– Я объясню тебе, зачем мне был нужен Андрей. Я изучала математику с определенной целью. Однажды я задумалась: почему минус при умножении на плюс дает минус? Это же несправедливо, что минус всегда побеждает плюс. Мир станет лучше, если плюс будет сильнее минуса. И тогда я начала создавать альтернативную алгебру. Есть неевклидова геометрия, где несколько параллельных проходят через одну точку. А в моей алгебре плюс на минус дает плюс, а значит, добро сильнее зла. Если в нашем мире злой подружится с добрым, их пара станет злой. Каин убил Авеля – Бог решил, что добро слабее зла, и любая добавка зла превращает добро во зло. Мать хочет, чтобы я ходила в чистой форме, и потому орет на меня. Ее доброе намерение перемножается со злым чувством – получается зло. И вот я решила изобрести параллельную математику, где плюс сильнее минуса. Тогда плюс на минус даст плюс. Это христианская математика, где я подставлю щеку обидчику – и он раскается. В окружающей реальности не так – у нас другие математические законы. Но в моей параллельной математике минус на плюс даст плюс, а вот минус на минус останется минусом: объединенное зло лишь увеличит зло. Но тогда есть еще один важный вывод: плюс на плюс даст минус. Тотальное приторное добро приведет ко злу. Чтобы добро оставалось добром, ему будет нужна добавка зла. Добро невозможно без греха. Грех не будет побеждать, но он будет необходим, чтобы побеждало добро.

Юдит помолчала. Она смотрела сквозь Льва.

– Это кажется просто, но это изменение основы основ, а значит, требуется переиначить все законы алгебры.

– Но если в обычной математике взять минус за добро, а плюс за зло, как раз получится то, о чем ты говоришь, – не выдержал Лев. Юдит сфокусировала взгляд на лице Льва и посмотрела на него с неуловимой тенью сожаления.

– Ты можешь взять обычную математику и считать в ней минус добром, а плюс злом. Получишь пустое подобие того, о чем я говорю, – без всякой вычислительной силы. Все не сводится к голой замене знаков. Я упрощаю, чтобы ты понял идею.

Лев хотел было возмутиться – он тоже учился в вузе и проходил высшую математику, – но напоролся на такое непреклонное превосходство во взгляде Юдит, что сник и стал молча слушать дальше.

– Я писала законы альтернативной алгебры, и у меня далеко не все получалось. Вот тут-то мне и понадобился Андрей: он единственный оказался способен помогать мне строить мир, где добро побеждает зло.

Ладони Юдит сжимали край стола, и указательный палец правой руки как будто выписывал иероглифы.

– Мы просиживали в школе до шести, пока нас не выгоняли. Нам не хватало и этого времени, и тогда мы шли на улицу, покупали в булочной кекс с изюмом, садились на лавке, если было тепло, а зимой прятались в метро – и продолжали наши занятия. Часто, чтобы разобраться, как переделать одно простое правило из обычной математики в параллельную, у нас уходило несколько дней. Ты, может быть, удивишься, почему именно кекс с изюмом. Но это на самом деле не имеет значения. Мог быть просто кекс, булка, даже батон хлеба. Андрей любил сладкое, а мне было все равно.

Лев продолжал молчать и слушать. Юдит вела монолог и смотрела в пространство, как будто рядом никого не было.

– Матшкольники в то время любили ходить на слеты КСП. И Андрей ходил, как все. Я присоединялась к нему, хотя мне казалось, что это отвлекает нас от занятий. У Андрея была палатка с прорезиненным дном и тентом – очень тяжелая, зато она не промокала. Мы брали эту палатку, два котелка, гречку, заварку, садились на электричку и ехали на слет. Андрей набивал очень большой рюкзак, а затем еле шел. У него была хорошая голова, но слабое тело. Когда мне надоедало плестись, я брала его рюкзак, а ему отдавала свой легкий. Он отчаянно спорил, сопротивлялся, но в конечном счете соглашался. Обычно мы приезжали вечером, осенью и зимой шли уже по темноте. Приходили поздно, палатку ставили вслепую – где придется, часто в грязи. Андрей был кабинетным ученым – он все знал головой, но ничего не мог делать руками. Так что обычно он командовал, а я выполняла: и палатку ставила, и костер разводила, и чай варила. Впрочем, дело даже не в этом. У Андрея было больное сердце. После перехода с таким тяжелым рюкзаком он садился у дерева, еле дышал, зато мог мною руководить.

Ни по лицу, ни по голосу Юдит было совершенно невозможно понять, какие чувства она на самом деле испытывает. Грусть? Ненависть? Презрение? Безразличие?

– Ночью мы ходили по кострам, где пели песни. Андрей обожал бардовскую песню. Он исписывал толстые тетради – вносил туда редкие песни. Сам играть не гитаре не умел – только подпевал, но фальшивил, как ты. Меня песни КСП интересовали мало – как, впрочем, и все остальное, кроме математики… Ты меня слушаешь? Тебе пора уходить? – первый раз Юдит обратила внимание на Льва.

Лев торопливо помотал головой и сказал, что немного отложит встречу, чтобы дослушать историю. Что-то его подначило – и он задал не очень приличный вопрос:

– Вы ночевали в палатке вдвоем? У вас был секс?

– Мы ночевали вдвоем, но не касались друг друга, – сказала Юдит.

– Тебе нравилось ходить на слеты?

– К песням я была равнодушна, они меня совершенно не трогали, но сами слеты были полезны. Я заметила, что после них лучше работает голова. Иногда прямо на слете я находила решение, над которым до этого могла биться неделями. Пока Андрей слушал песни, выискивая новые, чтобы записать в тетрадь, я обдумывала параллельную математику. Я всегда носила с собой блокнот, чтобы можно было в любой момент проверить решение, которое пришло в голову.

– Как Андрей относился к твоей параллельной математике?

– Он говорил, что я гений. Новая Софья Ковалевская. Новая Эмми Нётер. Он не скупился на похвалы.

– А что думала ты сама?

– Про себя – ничего. Я думала, что надо спасти мир от зла. Меня категорически не устраивала моя мать. Я еще не знала, что я лишь предтеча – мир от зла спасет другой человек.

Вот тут уже начался откровенный бред. Лев заколебался, стоит ли спросить, кто этот спаситель, – и в итоге не спросил. Юдит продолжила:

– Летом Андрей повел школьников в Фанские горы. В основном это были мои одноклассники. У Визбора есть такие строки: «Я сердце оставил в Фанских горах, теперь бессердечный брожу по равнинам». Вот там мы и оказались. Андрей уже ходил в горные походы, все остальные нет. Он продумал маршрут, раскладку еды, нашел оборудование. Он очень старался – последний месяц мало спал, даже занимался со мной редко – готовился к походу. Сначала мы много дней ехали в плацкартном вагоне в Самарканд по жуткой жаре. Выгрузились. Он побежал договариваться о машине. Денег не было, так что договориться он не сумел. Сели в автобус. Доехали до горного селения и пошли дальше пешком. В первую ночь пришлось ночевать на поле с овечьим навозом, утром в палатку ломились овцы, пока их не прогнал пастух. Потом людей стало мало. Андрей убегал вперед, искал правильный путь, но все время заводил нас не туда. Вечером он лежал бледный, с сердцебиением, дышал открытым ртом, а мы ставили лагерь. В походе девочки спали в палатке с девочками, а мальчики с мальчиками, но мы с Андреем спали вместе. Это никого не волновало.

До Льва не сразу дошло, что Юдит только что ответила на его незаданный вопрос.

– Через неделю мы дошли до озера Мутное. Оно действительно оказалось серым, наполненным какой-то взвесью. Над нами высился самый большой пик Фанских гор – Энергия. Подняться на Энергию было очень сложно даже для альпинистов. Сначала нужно было идти по снегу, затем карабкаться по льду, а в конце пути торчала обледеневшая скала. Мы несли с собой две пары кошек – это зубчатые насадки на ботинки, которые нужны, чтобы подниматься по льду.

Лев машинально кивнул, потому что знал, что такое кошки. Юдит на несколько секунд замолкла, затем чуть подалась вперед, будто подталкивая себя.

– Выходить на восхождение надо было затемно. Вечером Андрей, как всегда, сидел, привалившись к камню, закутавшись в спальник, его знобило и, как каждый вечер, болело сердце. И тут он объявил дискуссию: сказал, что мы должны решить, кто полезет на гору. Вызвались мальчики, девочки забоялись, Андрей сказал, что школьники идти не должны, потому что он не собирается из-за них сидеть в тюрьме. Обсуждали-обсуждали, ни о чем не договорились, и тогда Андрей, заявил, что пойдет вместе со мной. Я была школьницей. Андрей выглядел, как мертвец, но перечить ему никто не стал.

Мы встали в четыре утра, посмотрели на мутную луну – такую же, как и озеро, у которого стоял наш лагерь, – и поползли вверх по тропе. Андрей сразу взял очень высокий темп, так что я стала отставать. К рассвету дошли до начала ледника. Мне было плохо, я шаталась и норовила упасть. Мы нацепили кошки и полезли по леднику. Поднялся холодный ветер. Теперь уже Андрей отставал. Я уходила вперед, а затем ждала его на ледяном ветру – а он поднимался все медленнее и медленнее. К двенадцати дня мы миновали ледник, и нам остался последний скальный взлет. Скала была не очень крутая и со сколами – естественными ступеньками, но она обледенела, и ноги даже в кошках соскальзывали вниз.

Андрей достал веревку и связал нас. Мы поползли вверх: он первый, а за ним я, прикрепленная к нему веревкой. Ветер затих, до вершины, казалось, не так уж и далеко. Мы немного поднялись и оказались перед небольшим скальным выступом. Отдышались. Андрей полез выше. Его нога сорвалась, он не удержался и полетел. Сдернул за веревку меня, и мы оба покатились вниз.

Мы сделали все возможные ошибки – мы, математики, ничего не просчитали. Когда лезешь по скале, нужно снимать кошки – они нужны только на льду, а на камне ботинки держат лучше. И на скале нельзя связываться. Когда он полетел, я не смогла его удержать – и никто бы не смог. Мы были связаны, и он меня сдернул. Сама я бы не упала. Мы перемножили минус на плюс: он – минус, я – плюс, веревка – умножение, – и получили минус. Работала старая алгебра. Новая – не была создана. Мы слетели со скалы и впечатались в снег. К счастью для нас, между ледником и скалой был провал, засыпанный снегом. Вот в него мы и угодили. Андрей, пока летел, побился об скалу и растянул ногу. У меня были синяки. Снег смягчил падение, и мы не разбились.

Я лежала в снегу и смотрела на небо – писала на свету формулу. Была тишина, и я решала задачу – мне очень хорошо думалось.

Андрей хотел лезть на скалу опять, но, когда мы выбрались из-под снега и встали на ноги, оказалось, что он страшно хромает и каждый шаг дается ему с трудом. Я думала, что у него перелом. Мы заковыляли вниз. Я готовилась тащить его волоком по снегу, но не пришлось – очень медленно, со стонами, Андрей добрался до лагеря сам.

Когда мы спустились, нас обступили – в глазах у детей был ужас. Андрей лежал на камнях с закрытыми глазами. Мне было все равно. Никакого перелома у Андрея не оказалось – обычное растяжение и ушибы. Ночью в палатке он мною овладел. Никогда до этого он ко мне не притрагивался – мы говорили только о математике и о горах. Он не покорил вершину, не изобрел новую алгебру – вместо этого он решил меня трахнуть. Математика – плюс, восхождение – минус. Помножили. Равно секс – минус бесконечность.

Юдит замолчала. Лев смотрел на нее, пытаясь понять, что с ней происходит, зачем она все это ему рассказывает. Он заслушался. Почему вдруг он, незнакомый человек, должен все это слушать? Юдит возвышалась глыбой над столом. Ее некрасивое лицо было непроницаемо.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Извини, я тебя задерживаю. Мне осталось немного – скоро ты все поймешь. После возвращения из Фанских гор мы больше не занимались математикой. Я перешла в последний, десятый класс. Андрей приходил к нам, проводил урок, а затем шел меня провожать. И у меня, и у него дома были родители. Андрей затаскивал меня в подъезд и трахал. Еще он водил меня на все слеты, потому что там можно было ночевать в палатке. Он хотел секса каждый день. Мне было все равно – я соглашалась.

Юдит замолчала. Она молчала долго, пока Лев не спросил:

– А затем?

– А затем ты меня освободил.

– Как?

– На слете ББС я увидела тебя. И поняла, что ты – это плюс. Я к тому времени уже превратилась в минус. Я увидела тебя и поняла, что мы должны быть вместе – наша встреча не случайна. Неужели ты думаешь, что мир спасут Йосеф и Майя?

Это был неожиданный вопрос. Лев растерянно молчал. Юдит продолжила, будто услышала ответ:

– Нет, это предстоит сделать нам.

Лев съежился, сморщился и стал высматривать путь к побегу. Все же она сумасшедшая. Зачем он все это слушает? Меньше всего его теперь интересовала ее история с Андреем.

«Никогда больше с ней не встречусь», – твердил он себе. «Вычеркнуть». Вся она – большая, с оттопыренными губами, ушами, седыми клочками на голове, в каком-то балахоне – стала для него отвратительна. Он демонстративно посмотрел на телефон.

– Ой, я уже опаздываю, извини меня, я должен бежать, – он встал и направился к выходу. Она тоже встала и загородила ему дорогу.

– Я не сказала главное.

Лев вопросительно и со страхом смотрел на нее.

– Ты должен вернуться в Тибет, найти Караван и снять про него фильм.

Сказав это, Юдит отступила в сторону, Лев бросил «пока» и помчался куда подальше. Юдит его не преследовала. Он добежал до офиса, поднялся на лифте на третий этаж, зашел в свой кабинет и тогда повторил ее фразу: «…вернуться в Тибет, найти Караван и снять про него фильм». И вдруг понял: да, это ровно то, на что он хочет потратить следующую часть своей жизни.

Мучения последнего года: быть или не быть, зачем быть, что делать, чему посвятить жизнь, смысл или секс – вдруг оказались разрешены. Он найдет Летучий караван, пройдет с ним по Тибету и снимет фильм – Тибет глазами Каравана; Караван глазами тибетцев. Да – это то, чем он теперь займется. Лев понимал, насколько это трудный проект, особенно для него, не имевшего никакого отношения к кино. Но вопреки своим всегдашним сомнениям он решил, что сделает это.

* * *

И все-таки Йосеф разговаривал дома с женой Майей о политике. Не до, а после дискуссии на траве. Хакеры взломали систему и скачали данные с видеокамер. Льву эта запись попалась на глаза спустя сутки после того, как была выложена в сеть. За первые сутки ее посмотрели больше миллиарда человек. Льву стало любопытно. Он решил добавить к этому числу свою единицу.

* * *

Собираясь позвонить малознакомой женщине – Ксении Ивановой, она же Ксения Кайлаш, хозяйка клуба, – Лев колебался и робел меньше обычного. Его подталкивал какой-то непонятный азарт.

– Добрый день, это Лев, я был у вас один раз в клубе, на лекции про Александру Давид-Неель.

– Да, конечно, я вас помню, – по голосу Ксения казалась молодой и ласковой.

– Я хотел с вами посоветоваться по одному вопросу, встретиться, если это удобно.

Лев не станет, как Юдит, требовать встречу – он просит, объясняет.

– Конечно, Лев, давайте встретимся. А помните, я вас просила выступить у нас, рассказать о своем путешествии?

– Помню, конечно!

– И вы согласились. Я сама собиралась вам звонить, но не про эту пятницу – в эту уже назначена лекция про королевство Мустанг. Кстати, приходите, будет интересно! А вот на следующую пятницу можно поставить ваше выступление.

– Ксения, спасибо, я подумаю. Это же надо подготовиться… Подумаю, скажу про следующую пятницу. Но у меня к вам есть еще один разговор. И если возможно, я бы пришел отдельно. По пятницам вы хозяйка, должны всем уделять время, а мне хочется забрать вас целиком.

«Ого, – спохватился Лев, – как-то очень серьезно это прозвучало – „забрать целиком“». Но Ксения, кажется, никаких подтекстов не заметила.

– Приходите, когда удобно, – я чаще всего дома. Ну то есть в клубе. Хотите завтра? Я буду с четырех.

– Хочу, да, спасибо!

* * *

«Это, конечно, не свидание. Наверное… Но цветы все же надо купить… Наверное». Лев долго выбирал и выбрал странный экзотический цветок. «Будет напоминать ей дальние страны».

«Тут я весь из себя галантный джентльмен, а Миле давно ничего не дарил, – укорил он себя, – даже цветов».

К клубу он поехал на такси. Водитель бросил взгляд на цветок, но промолчал. «Похож ли я на стареющего любовника? Седина в голову, а бес… А собственно, может я еду на день рождения…»

Он выбрался из такси, расправил пальто, прошел два десятка шагов и оказался у двери клуба. Нащупал кнопку звонка и нажал, но палец соскользнул, так что звонок лишь коротко вякнул. Нажал еще раз. Дверь открылась почти сразу. Из полумрака появилась Ксения. Лев, немного смущаясь, протянул ей цветок, а она, тоже смущаясь, немного церемонно приняла его и повела Льва по лестнице в подвал. По пути им снова встретились фигура слона, цветной танка, деревянные будды – только сейчас в подвале сгустилась темнота, и фигуры как будто спали.

Миновав хитросплетение комнат и коридоров, Ксения завела Льва в небольшую залу с расстеленными на полу ковриками и раскиданными подушками.

– Вам будет удобно здесь на полу? Я вам дам еще подушек. И угощу чаем.

– Попробую, – прокряхтел Лев, опускаясь, – эх, ноги уже не гнутся.

Ксения зажгла свечки и поставила посередине комнаты низкий столик для чайных церемоний. Сама села на пол по-турецки очень легко, как девочка.

– Как у вас все правильно, – восхитился Лев, – настоящее китайское чаепитие.

Ксения улыбнулась, не ответила и стала готовить чай.

«Какая милая, – подумал Лев, – в тот раз она мне показалась сухой, замкнутой, а сегодня улыбается, стесняется».

«Сколько ей лет? Пятьдесят, наверное, помладше Милы».

«Очень худая – кожа и кости. И кожа сухая, загорелая, дубленая. Ей не помешали бы кремы от Милы».

– Сколько времени вы проводите в Тибете? – спросил он.

– Если посчитать… примерно… В ноябре вот уйду, поведу группу, а вернусь в январе. А потом в апреле еще одна группа.

– Простите за нескромный вопрос… У вас, похоже, нет семьи, которая скучала бы, пока вы путешествуете? – неожиданно для себя сказал Лев.

– Семьи нет, я одна, – ответила Ксения, – и не была никогда замужем.

Она помолчала, дала Льву понюхать сухой чайный лист и залила его кипятком.

– Когда-то я переживала, не понимала, почему живу одна, – а сейчас уже привыкла. И потом, я все время путешествую. Вряд ли муж бы это выдержал, – Ксения тихонько засмеялась, – ну только если бы сам был путешественником.

«Удивительно легко она говорит о своей личной жизни, – думал Лев. – Насколько она застенчивая и открытая одновременно!»

– Я не могу долго находиться в Москве, – продолжила Ксения. – Не только в Москве, вообще в городе. Я как гончая: мне надо бегать. А вы? – спросила она. – Вас не тянет в горы?

– Очень тянет, – кивнул Лев, – так и зависимость легко приобрести. Без путешествий буду впадать в депрессию. Но у меня есть якорь – мне все-таки нужно работать.

И они попробовали первую порцию чая, и продолжили говорить о путешествиях, и, казалось, Ксению совершенно не интересует, зачем он здесь. Просто зашел на чайную церемонию. «Неужели ей не интересно?» – думал Лев.

– Вам не любопытно, с каким вопросом я к вам пришел?

– Любопытно, – улыбнулась Ксения.

– Но вы меня об этом не спрашиваете…

– Сами скажете, когда захотите.

– Помните, я вам рассказывал, что встретил Караван? Купцы. Они везли товары. Они перемещаются между Китаем и Непалом, покупают у одних и продают другим. Как в средние века.

– Да, – кивнула Ксения, – я тоже один раз их видела. Но издалека, а вам повезло с ними поговорить.

– Я задумал проект, – Лев непроизвольно понизил голос. – Я хочу поехать в Тибет со съемочной группой и снять документальный фильм. Про Караван.

Ксения реагировала очень сдержанно, она продолжала улыбаться, добавила в чайник кипяток, и было совершенно непонятно, как она отнеслась к его словам.

– Нужно их найти, – продолжал Лев, – присоединиться и вместе с купцами пройти перевалы, вместе обойти горные поселения и вернуться в китайский Тибет. Это будет как путешествие во времени – мы окажемся на Летучем голландце и снимем средневековый Тибет.

Он посмотрел на Ксению и добавил:

– Может быть, что-то узнаем из древних буддистских секретов.

Ксения пододвинула к нему пиалу с новым чаем, отглотнула и медленно сказала:

– Я хожу по Тибету больше двадцати лет. Иногда провожу там по полгода. И за все это время я встретила Караван только один раз. Я видела его в каньоне, далеко внизу, и не смогла спуститься – я вам рассказывала. Мне очень хотелось, но сколько я ни искала, везде был обрыв. Можно было бы повесить веревку, но я как-то не решилась. Я искала спуск, наверное, целый час, но не нашла. Казалось, они вместе с яками и мешками спустились в каньон прямо с неба. Стало вечереть, и я ушла. И это было один раз за все десять лет. Я дружу с местными шерпами, и я их спрашивала – меня, как и вас, заинтересовал Караван. Мои знакомые сказали, что дарды – так они называют нас, европейцев, – не могут встретиться с Караваном. Шерпы и другие тибетцы общаются с ними, покупают у них товары, но не было случая, чтобы Караван пересекся с европейским человеком. – Ксения помолчала, потом серьезное выражение на ее лице растворилось – и она улыбнулась: – Вот такая мистика! Как, впрочем, все в Тибете…

– Я спустился к Каравану и беседовал с ними, – серьезно сказал Лев, – там был монах, который говорил по-английски.

– Значит вы – особенный, – заключила Ксения.

– Я хочу их найти. Может быть, мне и второй раз повезет.

– Я вас понимаю, – закивала Ксения. – Если бы я увидела их так близко, может быть, и я захотела бы.

– Найти и договориться – пройти с ними и со съемочной группой по Тибету, увидеть мир их глазами.

– Вы не думаете, что, перейдя перевал, окажетесь за тысячу лет до нашего времени? В то время Тибет уже был заселен и торговлю вели такие караваны. Может быть, они действительно передвигаются во времени? – Ксения улыбалась, шутила. Или отшучивалась?

– Тем более я хочу это сделать! – Лев постарался подхватить шутливый тон. – Представьте себе, какой получится фильм, если мы попадем со съемочной группой в прошлое!

– А если серьезно, – вдумчиво и тихо произнесла Ксения, и ее улыбка растаяла, – вы можете провести там и год, и два, и десять лет – и ни разу не встретить Караван. А если увидите, не сумеете к нему приблизиться. И если даже вы встретитесь, они могут не согласиться, чтобы их снимали. Вообще шерпы любят фотографироваться – у них нет предубеждений, но Караван явно другой. Я ни разу не встречала их фотографий. Вы их сняли?

– Нет, – признался Лев.

– Вот видите. Я так и знала.

– Ксения, – заторопился Лев, – я все же хочу попробовать. Я могу найти деньги, нанять профессионального оператора, думаю, я смогу все организовать, чтобы мы пробыли в Тибете и год, и два. Если понадобится… И я… не знаю догадываетесь ли вы, что я хочу сказать … я хочу предложить вам присоединиться к экспедиции. Вы все там знаете, можете общаться с людьми – вы будете проводником, поможете найти Караван.

Ксения покачала головой.

– Вы умеете говорить на тибетском? – спросил Лев.

– Да, – кивнула Ксения, – я немного знаю язык.

– Вы подумаете?

Лев умел вести переговоры – не надо сразу требовать от человека согласия, нужно дать ему время.

– Я не жду от вас ответа прямо сейчас – давайте подумаем, пообсуждаем.

Ксения помолчала и сказала:

– Вы только представьте, что вы предлагаете. Мы не найдем Караван за месяц – это очень и очень вряд ли, вам повезло только в первый раз. Вы должны быть готовы уехать на годы – как Александра Давид-Неель. Год за годом ходить по Тибету. Есть местную еду – а она надоедает в больших количествах, могу вам точно сказать. Мыться в тазу. Или из лейки, которые шерпы прикрепляют во дворе. В Москве у вас, наверное, есть работа. Не надейтесь, что сможете работать из Тибета. Там можно встретить интернет, но очень редко и совсем слабый. Потом – маршрут, который вы прошли к базовому лагерю Эвереста, – самый обустроенный, там набитая тропа и на каждом шагу комфортные домики.

– Не очень-то комфортные, – возразил Лев, – голые кровати, на которые я клал спальник, и лед в стакане поутру.

– Для Тибета это – пятизвездочная гостиница. Если вы пойдете в другие долины, вам придется ночевать в палатке – а ночью на высоте очень холодно, мороз. И ветер. Домики иногда встречаются, но это тибетские домики, со щелями, в которых завывают сквозняки. Сколько вы готовы так жить? Кстати, у вас есть семья?

Лев замялся:

– У меня жена. Дочка выросла.

– И жена вас отпустит?

Лев удивился. Ему не пришло в голову об этом подумать.

– Как она может не отпустить…

– Подумайте, Лев. Не только я должна подумать, но и вы. Может оказаться, что вы будете гоняться за миражом. Годами. И потеряете все, что у вас есть в Москве.

Лев задумался. А есть ли у него что-то в Москве, что он боится потерять? Милу? А может быть, он ее уже потерял? Он вспомнил вдруг свою поездку в Шотландию. Это было давно, он был тогда еще молодой – тридцать пять лет. И у него только-только начался роман со Светой. Света была вторая, самая мучительная его жена. Он больше всего сох по ней во время романа и начал ненавидеть ее очень быстро после женитьбы. Отношения с ней продлились недолго: несколько неистовых лет – и от бешеной Светы Лев ушел к рассудительной Миле. Но в то шотландское путешествие он еще был сладостно влюблен в Свету. Они приехали на озеро Лох-Несс, где, по преданиям, водится чудовище. Они прирулили к берегу в холодный ветреный день и приткнулись на небольшой песчаной парковке рядом с еще несколькими машинами. Закутались в шарфы, куртки и вылезли из машины. Их взору открылась бескрайняя вода, покрытая черными барашками, скорее напоминающая море. Прямо у воды на пустынном берегу притулился трейлер – домик на колесах. Шины были спущены, домик обложен камнями, сквозь облупившуюся краску проступила ржавчина – трейлер явно стоял тут давно и ехать больше никуда не собирался. Из окна торчала железная труба, из которой вился дымок – домик был жилым.

Лев и Света заинтересовались, кто живет тут, на ветру, вдали от цивилизации, но решили сначала прогуляться. Прошли по тропе вдоль берега и леса, быстро замерзли, стали бегать друг за дружкой и пугать лох-несским чудовищем. Они были молодые, зеленые, игручие – и Лев резвился, как львенок. Когда они вернулись, то увидели у трейлера пожилого человека. Впрочем, как сказать – пожилого… Ему, наверное, было примерно столько, сколько сейчас Льву. Человек был одет в рваный свитер и засаленные штаны, на ногах – разбитые сапоги; прислонясь к стене своего домика, он смотрел на озеро в огромный потертый бинокль.

Лев поздоровался с ним и спросил, что видно. Человек не ответил. Не отрывая от глаз бинокль, он махнул рукой в сторону большого камня, лежащего рядом. К камню была прикреплена завернутая в полиэтилен газета. Сквозь полиэтилен можно было прочитать статью – это было интервью с хозяином трейлера. Его звали Смит. В сорок лет Смит оставил работу, жену, ребенка и отправился на поиски лох-несского чудовища. Он верил, что оно существует, и хотел всем это доказать. Смит поселился в трейлере на берегу озера – фотографию трейлера вместе с его хозяином можно было рассмотреть через полиэтилен, – и с тех пор уже семнадцать лет ждал появления чудища. Большую часть дня он проводил с биноклем в руках, осматривая водную даль. Смит сказал журналисту, что пока ему еще не довелось увидеть чудовище, но он уверен, что в самое ближайшее время ему повезет и он сделает сенсационные фотографии – докажет, что монстр на самом деле существует. «И что вы будете после этого делать?», – спросил журналист. «Вернусь в Эдинбург», – сказал Смит. «К жене?», – спросил журналист. «Нет, – сказал Смит, – мы уже развелись, и она снова вышла замуж». – «Куда же вы вернетесь?» – «Это неважно».

В интервью Смит сказал, что ждет встречу с чудовищем уже семнадцать лет. Лев стал искать дату выхода газеты и нашел – оказалось, что с тех пор прошло еще восемь лет. Итого двадцать пять. Смиту стукнуло шестьдесят пять – он был на три года старше сегодняшнего Льва. Лев сфотографировал газету и Смита. Больше заговаривать с ним он не решился – Смит продолжал смотреть в бинокль и не был расположен к общению. Рядом с газетой к камню была прицеплена ржавая консервная банка, в которой лежало несколько монет и одинокая банкнота. «Неужели он живет только на это подаяние?» – подумал Лев, сунул в банку двадцать евро и вместе со Светой побежал к машине. Они совсем закоченели, их больше не интересовал странный человек, и хотелось быстрее продолжить свое бурное романтическое путешествие.

Сейчас Лев вдруг отчетливо вспомнил этого человека. И подумал, что теперь и сам собирается стать таким же чудаком. Но только Смит начал свои поиски в сорок, а ему, Льву, уже шестьдесят два. И никому неизвестно, останется ли время, чтобы вернуться из странствий. Впрочем, Смит правильно сказал в интервью: это неважно. Индусы в пятьдесят лет оставляют свой дом, имущество, семью и уходят скитаться паломниками. Лев задержался на целых двенадцать лет – пожалуй, пора.

Он обнаружил, что сидит рядом с Ксенией, погруженный в свои мысли, и молчит. «Невежливо», – подумал он. Но и Ксения молчала и подливала ему в маленькую пиалу чай. Увидев его задумчивость, она тактично затихла. «Какая она все-таки комфортная!» – подумал Лев.

– Дверь назад будет открыта, – встрепенулся Лев, – совершенно не обязательно искать десятилетиями. В любой момент можно вернуться… Или не вернуться и продолжить поиски. Вы подумаете? О том, чтобы присоединиться к экспедиции?

– Лев, – мягко сказала Ксения, – вы интересный человек. Я не иронизирую – действительно интересный. Но я вижу вас второй раз в жизни. Вы пришли ко мне и предлагаете изменить всю мою жизнь. Предлагаете отказаться от клуба, который я люблю. Видимо, вы хотите, чтобы я перестала водить группы в Непал, – а я этим зарабатываю. Вы ждете, что я от всего откажусь и отправлюсь с вами на поиски Каравана… Я даже верю, что он существует, – я сама его видела. Но мы, скорее всего, его не найдем.

Лев кивал: да-да, она все правильно понимает.

– Хорошо, что вы еще замуж меня не зовете, – пошутила Ксения, – у вас, слава богу, есть жена.

«А что – может, развестись с Милой и жениться на Ксении?» – подумал Лев.

– Если честно, – продолжала Ксения, – даже выйти замуж – это менее кардинальный шаг, чем ваше предложение.

– То есть замуж вы согласны? – тоже пошутил Лев.

Ксения показала, что понимает, что это шутка.

– А в экспедицию я зову вас всерьез. Не надо отвечать сейчас – обдумайте. Во всех случаях нужно хорошо подготовиться.

– Лев… – Ксения сделала короткую паузу и вздохнула. – Я отвечу вам прямо сейчас. Я не пойду в экспедицию. Мне очень симпатична идея, и я дам вам карты, расскажу все, что знаю, – но с вами не пойду.

Лев расстроился. Хотя и понимал, что было бы странно ждать чего-то другого. «И все же могла в ней быть толика авантюризма».

– Не расстраивайтесь, – постаралась ободрить его Ксения, – может быть, я стала консервативной с возрастом – допускаю. В двадцать лет я была легка на подъем – я бы сразу сказала «да», вам не пришлось бы меня уговаривать. А сейчас уже привязалась. – Она обвела глазами полутемный зал с буддийскими фигурами. – Будда велел не привязываться, а я привязалась. Лев, я с вами не пойду, но я, конечно, вам помогу. Мы спланируем маршрут – по крайней мере на первые месяцы, подготовим оборудование – все, что нужно. Кстати, а у вас уже есть видеооператор?

– Оператора пока нет; вы – первая, с кем я об этом говорю. – Про Юдит Лев не вспомнил.

– Я могу вас познакомить с одной девушкой – она оператор и режиссер, уже сняла несколько документальных фильмов. Молоденькая, но много успела. Хотите? Мне кажется, она достаточно сумасшедшая, чтобы согласиться.

Теперь Лев обрадовался: оператор – это первый шаг на пути реализации его плана.

Они еще немного поговорили, допили чай, и Лев ушел.

* * *

Ксения позвонила на следующей день и сказала, что девушка-оператор – ее зовут Фло («А как ее полное имя? Флоренс?» – «Нет, просто Фло») – готова встретиться. Договорились познакомиться через несколько дней в клубе.

А затем позвонила Юдит. Услышав ее голос в трубке, Лев больше всего на свете захотел бросить телефон, чтобы никогда ее не слышать.

– Ты едешь в Тибет, чтобы снять фильм.

По интонации было совершенно непонятно, вопрос это или утверждение. «Откуда она знает?» – изумился Лев и тут же вспомнил, что идею придумала Юдит. Но почему она так уверена, что он ее принял?

– Да, хочу попробовать. Хотя это не так просто – я побеседовал с Ксенией, хозяйкой клуба – она говорит, что за десять лет увидела Караван только один раз.

– Я знаю, как их найти, – сказала Юдит. – Я расскажу тебе при встрече.

«Она знает, как их найти?!»

– Откуда ты можешь это знать?

– Я рассчитаю. Это не телефонный разговор.

И Лев решил, что легче согласиться, чем отказаться; а может быть, поверил? – и пригласил Юдит на встречу с оператором в клуб.

* * *

Второй раз за неделю Лев подходит к неприметной железной двери клуба, которая кажется ему теперь очень знакомой и даже родной. Он, наверное, смог бы даже нарисовать по памяти узоры облупившейся краски, в несколько слоев покрывающей старое железо. В дверном проеме его встречает чуть улыбающаяся Ксения. Следом за ней он спускается по привычной сумрачной лестнице в подвал.

Больше пока никого нет. Он садится на подушку, прислоняется к теплой стене и погружается в полудрему. Ксения молча готовит чай, ее профиль освещен неярким светом, и все кажется мирным, домашним и одновременно загадочным. Как будто он уже сто лет знает и Ксению, и статуэтку слона, которая стоит в углу. Закрыть глаза, успокоить дыхание, уснуть и остаться здесь навсегда…

Благость прерывается звонком – пришла Юдит. По сравнению с Ксенией она большая, грубая, от нее исходит напряжение. Лев тут же просыпается, от растерянности не знает, что сказать, но тут раздается еще один звонок – и на пороге появляется девушка.

– Здравствуйте, – говорит Лев. – Вы, наверное, Фло – оператор и режиссер?

– Здравствуйте, – откликается она, – я Фло – операторка и режиссерка. – Она заговорщически улыбается, показывая, что свои должны понимать.

– А, вот как, – поднимает брови Лев. – Да, конечно, операторка…

– Шучу я! – продолжает девушка. – Дико было бы определять меня через профессию. Я не операторка и не режиссер-ка, я – человека. Может, я вообще кулинарка, я умею готовить – пальчики оближете.

– О, как! – подхватывает Лев. – Вот такое определение слышу первый раз – «человека».

– Ага, – Фло подмигивает.

«Мы еще не знакомы, – удивляется Лев, – а она уже подмигивает».

И вот они сидят вчетвером на полу вокруг низкого чайного столика: Лев и три женщины. «Какие они разные, – думает он, – и все собрались вокруг меня».

«Во имя меня, ха-ха, во имя моей идеи».

«Только это не моя идея».

А Фло тем временем принимается рассказывать про свое путешествие в Перу.

– Я искала инков, – говорит она. – Да-да, не пяльтесь на меня как на сумасшедшую. Считается, что инки вымерли от болезней, принесенных испанцами. Двести испанцев под предводительством Франсиско Писсаро за два месяца завоевали инкскую империю. А инков было два миллиона человек. Но это не так, совсем не так. Хотите, я вам расскажу, как было на самом деле? Правда хотите? Не расскажу, а покажу.

Фло достает телефон и находит там рисунок. На нем изображен очень высокий красивый великан – нагой мужчина с длинным носом, поднятыми скулами. У великана белая кожа и огненно-рыжие волосы. Безоружный великан стоит рядом с маленьким пышно разодетым и обвешанным оружием испанцем.

– Вам нравится, да? Это не совсем рисунок, – говорит Фло, – это реконструкция. Я провела в Перу полтора года. Кнорозов разгадал язык индейцев майя, не выезжая из России, но я не такая талантливая – мне пришлось поехать в Перу, чтобы реконструировать жизнь инков.

Поддерживает разговор только Лев – он кивает, улыбается, говорит «конечно», «расскажите», «интересно», «поразительно». Ксения занята делом – по обыкновению колдует над чаем, добавляя каждому по чуть-чуть в маленькую пиалу, а Юдит сидит неподвижной горой, к чаю не притрагивается и только взирает на всех молча и сурово.

Фло говорит быстро, увлеченно, но все время сбивается и скачет с темы на тему.

– Инки не были краснокожими, как другие индейцы, у них была совершенно белая кожа – белее, чем у нас с вами. Темными на их фоне казались испанцы. Что-то с пигментом. Глаза у инков голубые, а волосы рыжие. Вот, смотрите, – Фло листает на телефоне рисунки. – И еще они были очень высокие – больше двух метров. Инков я не видела, но общалась с их потомками. Они живут в джунглях около Амазонки – это индейцы кечуа. Ученые ездят в Мачу-Пикчу – древний город инков. Его раскопали и пытаются понять, как жили инки. Но там нет никаких документов, потому что у инков вообще не было письменности. Она им не нужна – у них совершенная память. Так что узнать про инков в Мачу-Пикчу невозможно. Я решила сделать совсем иначе. Применила другой метод исследования – фольклористику. Я поехала в джунгли, взяла проводника – он говорит на кечуа – и нашла племя, которое бродит по джунглям, и прожила с ними целый месяц. Я записывала истории. И рецепты. Кечуа рассказывали, а проводник переводил. Вот это и есть реконструкция.

– Кто такие кечуа? – подбрасывает ей вопросы Лев. – А проводник тебе на какой язык переводил? Ты сняла про них фильм?

– Кечуа – это единственный живой язык индейцев, нигде больше они не разговаривают на индейском. В Перу индейцы еще помнят свой язык. А я знаю испанский – в Перу говорят на испанском, и проводник мне переводил на испанский. Фильм – нет, не сняла. Они не разрешили. Я тащила с собой здоровенную камеру и много батарей – ведь мы были в джунглях без всякого электричества. Но это летучее племя, оно не живет на одном месте, все время перемещается, у них и паспортов-то нет, их правительство не посчитало. Кечуа не хотят, чтобы про них кто-то знал. Они разрешили мне пожить с ними – я очень попросила, и они сделали исключение. Проводник был полулатинос-полукечуа, он их уговорил. Я вообще вызываю доверие. Правда же? Я уже вызвала у вас доверие? – Фло с вызовом оглядывает своих компаньонов за чайным столиком. – Они разрешили мне с ними пожить, но запретили фотографировать. Так я ни одного кадра не сделала – зря камеру таскала. Но к счастью, я умею рисовать. Немного. Вам нравятся мои рисунки? Нет? – Фло принимается листать рисунки на телефоне. Они сделаны простым карандашом, штриховкой – среди листьев, травы, лиан, солнечных бликов видны мужчины и женщины индейского вида.

– Очень нравятся, – говорит Лев почти искренне.

– Сейчас они уже не великаны, нет, они даже ниже нас. И кожа у них не белая. Рыжие встречаются. И голубоглазые. Кечуа такие же добрые, как инки.

Лев улыбается.

– Да, я не договорила историю про завоевание испанцев. Я все время прыгаю туда-сюда – мне надо пойти поучиться публичным выступлениям. А может быть, нужно логике учиться? Как вы думаете? Инки не брали в руки оружие. Никогда. Они и не охотились – собирали плоды, засевали террасы в горах. Инки – вегетарианцы. Они даже с крокодилами дружили. И кечуа дружат – я видела, как один кечуа приручил крокодила: тот приплывает на его зов и разрешает на нем покататься. Кечуа едят всякие травы и корешки, и плоды, и семечки. Цветы едят. Ну еще насекомых – это же не животные. Насекомых можно считать растениями. Знаете формулу хитина? Я научилась готовить по-инкски блюдо из жуков и шама-лыша – это такая трава. Я бы вас угостила, но тут ничего этого нет.

– Минус на плюс дает плюс, – вдруг произносит Юдит. Лев смотрит на нее с неудовольствием.

– И инки тоже с крокодилами дружили. Кечуа – это дальние потомки инков.

– А что было, когда пришли испанцы? – спрашивает Ксения.

– Да, никак не договорю… Когда пришли испанцы, инки не стали с ними воевать, они просто ушли в горы. Инков было два миллиона человек, и они очень сильные великаны, но они решили уступить. Понимаете? Они не хотели брать в руки оружие и убивать людей.

– Они ушли на высоту шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть метров, – добавляет Юдит.

Лев поднимает руку, будто хочет ее остановить.

– Это магическое число, – поясняет Юдит, – оно разделяет мир тела и мир духа.

Фло явно заинтересовалась, она хочет начать обсуждать два мира, но Лев поспешно уводит разговор в другую сторону:

– Фло, у вас было такое интересное путешествие! Нам, кстати, предстоит что-то подобное, если вы согласитесь на мое предложение. Но хочу еще узнать про кечуа. Расскажите самые простые вещи: что вы ели, как спали, пока были с ними…

– О, это все очень просто. В джунглях гигантские деревья – они закрывают небо, и ты не видишь солнца. Ты идешь по ковру из гниющих листьев, и тебя оплетают лианы. Реально. К вечеру прилетает мошка. Кечуа жгут дымный костер, дым распугивает мошку. А спали мы в гамаках – они плетут гамаки из лиан и подвешивают их к деревьям. На земле спать нельзя – тебя всего облепят насекомые. Я там влюбилась. В местного мальчика – его звали Коила. И он принес мне рисунки, как заниматься любовью в гамаке. Представляете? У кечуа все свободно и даже есть специальные инструкции. Без навыка в гамаке ничего не получится. Я вас не шокирую? Мне было тогда двадцать два, а Коиле семнадцать. Но он считался взрослым. Я так влюбилась, что решила остаться с племенем навсегда. Так что мы могли и не встретиться. Но через месяц стала вспоминать Москву и плакать…

Они пили чай, а Фло болтала. Лев слушал и изумлялся. Он воображал кечуа, затерянных в джунглях, эксцентричную Фло, которая занимается любовью с индейским мальчиком в гамаке, – и одновременно наблюдал за происходящим со стороны. Как будто он поднялся к потолку и оттуда из полутьмы рассматривал странную группу, пристроившуюся на полу.

Ксения, уже немолодая женщина, подтянутая, ласковая, ее руки в движении, она подливает кипяток в глиняный чайник и разливает чай по пиалам. Она чуть наклонена к Фло, слушает ее отстраненно, но с вниманием. Юдит – похожа на древнего истукана. Слушает, слушает – и вдруг как скажет! Фло – очень красивая, совсем молодая; сколько ей? Наверное, еще нет тридцати… С черными волосами, ярким румянцем, разгоряченная рассказом, она то кипятится, то смущается – наклоняется к ним, будто хочет схватить за руку, закричать, зашептать. И стареющий Лев – подсохший, с небольшим животиком, с выступающими венами на руках – он больше всех поддакивает Фло, обращен к ней, спрашивает ее. А Фло волнуется, сбивается и с радостью продолжает свой рассказ.

Лев спустился в себя и еще раз оглядел всех женщин. «Хотел бы я, чтобы одна из них стала моей женой?» Он пригляделся к Фло и понял, что в таких девушек влюблялся в молодости – мучительно влюблялся, становился неловким, деревянным, вымученным. Какой контраст с тем, как он ведет себя теперь: легко поддерживает разговор, заинтересованный, немного вальяжный, чуть опекающий. Но зато он больше не влюбляется. Зачем ему тогда вальяжность? Что лучше? Нестерпимо захотелось в молодость: опять влюбиться, замереть, промолчать, уступить другому – пройти все стадии обожания, унижения и горя. Ксения… Хочет ли он такую жену? Да, хочет. Безусловно. Ее теплота и мудрость могли бы скрасить его старость. Не пришлось бы вечно добиваться расположения Милы. А ее увядание, морщины на лице? Это не имеет значения. И потом у него, наконец, появился бы компаньон в путешествиях. Так бы и старели вместе, в пути, держась за руки – и Ксения не отталкивала бы его, как Мила. Может быть, жениться на Ксении? Или не жениться, а просто пойти с ней в горы?

Юдит пугала его – от нее хотелось держаться подальше. И одновременно она каким-то образом втерлась в компанию, купила его ничем не подкрепленными обещаниями. Она делала странные намеки – и это тревожило и злило.

Фантазия продолжила полет, и Лев спросил себя, понравилось бы ему жить сразу с тремя женщинами? И еще нужно добавить Милу – без Милы никак. Он будет отдыхать душой с Ксенией, воспарять с Фло, пугаться Юдит и по-прежнему тосковать по недоступной Миле. Да, ровно так: Мила и как единственная жена, и как часть коммуны останется самой притягательной и самой ранящей из всех. А обеды будет готовить Фло – она же сказала, что она кулинарка. Фло и готовка? Фигушки – никакой обед она, конечно, не приготовит.

Фло тем временем перешла к такой фантасмагории, что не вернуться в разговор стало невозможно. Она опять достала телефон и стала зачитывать истории, которые записала со слов кечуа. Рассказы, переведенные с кечуа на испанский, а затем уже и на русский.

– «Одна женщина делала секс со своим мужем. Муж во время секса умер. Женщина понесла его в гроб-лодку, чтобы отправить в плаванье к Белой маме. Она положила мужа в гроб, а крышку закрыть не может – член торчит. Стала она член сгибать – сгибала, сгибала, а он не сгибается. Тогда она позвала других мужчин. Они тоже стали член сгибать – сгибают-сгибают, а согнуть не могут. Тогда они позвали красного тигра, он начал член грызть – грыз-грыз, а отгрызть не смог». Это очень похоже на сказку про репку, правда? Вы не смущаетесь такое слушать? Могу перестать, если хотите…

– Нет-нет, продолжай, – говорит Лев, – очень уж хочется узнать, чем дело кончилось…

– «Стали тогда член пилить. Пилили-пилили – отпилили, а он опять вырос. Не могут крышку гроба закрыть – член торчит. Ладно, сказала женщина, придется и мне навестить Белую маму. Она легла в гроб вместе с мужем и успокоила его член. Мужчины закрыли крышкой мужа и его жену и отправили по воде к Белой маме». Как вам такое?

– Эрос и Танатос на двух полюсах шкалы, – комментирует Юдит. – Инки изогнули прямую, и противоположности встретились.

– Как интересно! – восклицает Фло, обращаясь к Юдит. – Это вы сами придумали?

– Это альтернативная математика, – поясняет Юдит. – Я это вычислила.

Льву хочется прервать их разговор, да и от неприличной истории его немного коробит, было бы здорово уйти куда-нибудь в сторону.

– А чем вы питались? – спрашивает он Фло, пытаясь сменить тему.

– Гусеницами, червяками и змеями, – говорит Фло, – один раз броненосца ели. Кечуа, если не в пути, все время что-то собирают. И женщины, и мужчины – каких-то жуков, насекомых, корешки, змей ловят. Каждый соберет, разожжет огонь, поджарит и других угощает. Инки были вегетарианцы, а кечуа научились охотиться – это их испанцы научили. Всюду костерочки горят. И все всё время жуют. Очень вкусно, кстати. У кечуа, между прочим, нет мужской и женской работы – все вместе собирают, вместе готовят и вместе едят. Коила, ну, тот индеец, в которого я влюбилась, научил меня собирать вкусных гусениц и жарить на костре. А вот еще одна история. Выдержите еще одну? Начинается она так же. «Одна женщина делала секс со своим мужем. И умерла во время секса. Муж приложил ухо к ее животу и услышал, что там скребется личинка человека. Тогда он решил вырастить себе ребенка. Он разрезал женщине живот, вынул оттуда личинку и проглотил ее, не разжевывая. Женщину он положил в лодку-гроб, но, чтобы обмануть Белую маму, отрезал свой член и приставил к животу женщины. Затем он закрыл крышку гроба и отправил ее в плаванье. Муж стал похож на женщину и родил ребенка. Долго ли, коротко ли, приплыла лодка-гроб к Белой маме. Белая мама открыла гроб и очень рассердилась. Я, говорит, ждала женщину, а ты меня обманул, приплыл сюда вместо своей жены. Сколько ни убеждала Белую маму жена, что она женщина, а не мужчина, Белая мама ей не поверила. Забирай свой член, сказала, и отправляйся домой – не буду я с тобой возиться. Залезла женщина в гроб вместе с членом, Белая мама закрыла крышку и отправила ее в обратный путь. Приплыла женщина домой и говорит мужу: возьми свой член, он мне не нужен. А мужу понравилось быть женщиной, и он не захотел брать член. Спорили они спорили и решили носить его по очереди: сначала один носит, а после секса передает второму. Никто не хотел брать член, поэтому тот, у кого не было члена, убегал от того, у кого он был. Приходилось человеку с членом бегать за человеком без члена. С тех пор и повелось, что женщина бегает от мужчины».

Лев не знал, хохотать или плакать, – так его развеселила эта история.

– Это же готовый абсурдистский рассказ, – говорит он. – И поразительно, насколько она современная!

– Да, да! – Фло вскакивает и почти кричит. – В том то и дело: у инков не было никаких стереотипов, и потому мужчины не были агрессивными, и инки не воевали! Этот мир вернется – его хочет вернуть Йосеф Адлер, но это уже было – у инков!

– Чего я только не понял, – недоумевает Лев, – как эти истории помогли вам узнать про инков, которые ушли в Анды?

– Белая мама в мире мертвых – это и есть инки, которые поселились в неприступных горах.

– То есть они плывут на лодке, но не спускаются, а поднимаются в горы?

– Да, – отвечает вместо Фло Юдит. – Инки изогнули прямую и противоположности встретились: Эрос и Танатос, мужчина и женщина, низ и верх.

Фло опять кричит:

– Юдит, как хорошо вы сказали! Без вас я не могла все это понять. Вы можете меня научить альтернативной математике?

– Могу, – говорит Юдит с легким кивком. – Когда мы пойдем в Тибет, я буду каждый вечер давать урок.

«Неужели Юдит идет с нами? – с ужасом думает Лев. – Я хотел, чтобы она только рассказала, как искать Караван». Но уже поздно – Фло и Юдит вовсю обсуждают совместную экспедицию.

– Стойте, – выкрикивает Лев, – а откуда вы знаете, куда я вас зову?

– Мне Ксения рассказала, – как ни в чем не бывало отвечает Фло, – и я согласна, да, я пойду с вами, и мы снимем фильм – я буду операторка. И кок – да, да, кок, как на корабле. В Анды я вернусь позже – может быть, после Тибета мы все вместе пойдем в Анды. Ксения проложит маршрут, Юдит сделает расчеты, а я буду снимать и вести летопись. Лев – всех объединит! Уже объединил!

– И Ксения идет с нами? – удивляется Лев. – Я ее звал, и она отказалась…

– Ксения, пожалуйста, присоединяйся к нам! Пожалуйста! – просит Фло.

Ксения вздыхает, окидывает всех взглядом, с сомнением качает головой и говорит:

– Я согласна.

Они смотрят друг на друга – теперь уже не случайные люди, а сообщники. Они только что собрались в экспедицию длиною в год. Или в жизнь.

Ксения приносит карту Тибета. Они раскладывают ее на полу и принимаются размечать. Вначале Ксения ставит точку на Лукле, где начинается пеший маршрут на Эверест – после Луклы дорог нет, только тропы. Затем она обозначает Эверест – самый высокий пик на Земле. После чего карандаш переходит ко Льву, тот долго изучает карту в поисках своего маршрута и наконец выделяет место, где встретил Караван. Затем такую же работу проделывает Ксения – находит на карте место своей единственной встречи с Караваном. Юдит соединяет эти точки линиями – и получается на удивление ровный ромб. В его верхушке находится Эверест, в основании – Лукла, а точки встречи Каравана оказываются на равном расстоянии от Эвереста, Луклы и друг от друга. После этого Юдит обозначает центр ромба – и он попадает точно в Тенгбоче, самый высокогорный буддийский монастырь.

Лукла, Тенгбоче и точки встречи с Караваном расположены в Непале с южной стороны от Эвереста. Карандаш остался у Юдит, и она чертит дальше: помечает Лхасу – китайскую столицу Тибета, находящуюся к северу от Эвереста. После этого делает какой-то расчет и рисует второй ромб. Он больше первого, но с такими же углами. Второй ромб лежит в Китае: его северной вершиной становится Лхаса, а южной – Эверест. Юдит ставит точку в середину северного ромба и ко всеобщему удивлению попадает прямо в гору Кайлаш.

– А вы знаете, какая высота у горы Кайлаш? – голос Ксении, всегда такой сдержанной, возбужденно звенит. – Шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть метров. Не верите? Откройте википедию. А ведь ровно это число совсем недавно назвала Юдит!

Лев и Фло находят статью в википедии и выясняют, что по поводу высоты горы Кайлаш ученые не могут определиться, но шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть метров прекрасно укладываются в обсуждаемый диапазон. Лев не готов верить во все эти удивительные совпадения, но ему ничего не остается, кроме как наблюдать за дальнейшими упражнениями Юдит.

– Посчитаем кривизну, – бормочет она, выписывая какую-то формулу и соединяя овалом четыре точки: две места встречи Льва и Ксении с Караваном и две средние точки северного ромба. Овал проходит через центры ромбов: Тенгбоче – древний высокогорный монастырь – и гору Кайлаш. Эверест оказывается сдвинут к югу от центра овала, но при этом располагается на равных расстояниях от восточной и западной линий.

– По этому маршруту идет Караван, – удовлетворенно говорит Юдит. – Не знаю, сколько времени у него занимает один круг, но он движется по овалу без остановок уже больше тысячи лет.

– Этот путь непроходим, – хмурится Ксения и рисует на овале несколько крестиков. – Вот здесь граница между Непалом и Китаем – она на высоте 7 тысяч метров, и здесь нет перевала.

– А мы пройдем! – кричит Фло.

– И еще овал идет прямо через гору Кайлаш. Кайлаш – огромная скала, на которую еще не ступала нога человека. На Кайлаш пробовал взойти великий альпинист Райнхольд Месснер и не сумел. Он покорил все, но только не Кайлаш – подняться на него невозможно.

– А у нас получится! – снова кричит Фло.

Они уже не сидят на полу, а бегают вокруг карты.

– А где Шамбала? – вдруг спрашивает Фло. – Вы же знаете про Шамбалу? Я хочу туда попасть.

– Вход в Шамбалу находится около горы Кайлаш, – говорит Юдит и ставит на окружности точку. – Караван каждый цикл навещает Шамбалу – и мы придем туда вместе с Караваном.

Потом возбуждение спадает, они немного успокаиваются. Чай уже никто не пьет. Юдит и Ксения по большей части молчат, а Фло и Лев продолжают обсуждать подробности экспедиции. Выходить решают через четыре месяца – в марте.

– Зимой в Тибете очень холодно, а летом идут дожди, – поясняет Ксения. – Весна и осень – лучшее время для путешествий. Мы не сможем пройти весь круг за весну, но, если нам повезет, мы до дождей найдем перевал и перейдем в Китай. В китайском Тибете огромная сухая равнина – там мы сможем идти и летом.

– И как раз осенью подойдем к Кайлашу, – продолжает Лев. Фло поворачивается к Юдит:

– А Караван идет по часовой стрелке или против? Чтобы их встретить, нам нужно пойти по этому же кругу в противоположную сторону!

«Как удивительно быстро все поверили, что Караван идет так, как нарисовала Юдит».

– Караван движется в будущее – он идет по часовой стрелке, – говорит Юдит.

– А мы пойдем против! – восклицает Фло.

– И окажемся в прошлом, – бесстрастно констатирует Юдит.

– И встретим Караван, – добавляет Лев.

– Юдит так и говорит – противоположности встречаются! – продолжает восклицать Фло.

– Я поняла, что мы много лет будем ходить по кругу, – говорит Ксения. – Мне придется отменить свои группы и закрыть клуб.

Лев смотрит на нее с благодарностью – радуется, что Ксения пойдет с ними. Она единственная знает горы. От нее исходят тепло и уверенность.

– Я подарю вам большой амбарный замок, – шутит Лев, обращаясь к Ксении, – повесите его на дверь.

На прощанье они все обнимаются и довольные расходятся.

* * *

Домой Лев ехал в редкостно хорошем настроении. Стоял октябрь, моросил дождь, Москва маялась в пробках. Машина почти не двигалась, но сегодня это не раздражало – он глупо улыбался и всему радовался.

И Юдит хорошая. Только теперь Лев осознал, что она сделала: без нее не было бы этого путешествия. Да и шанс найти Караван без Юдит близится к нулю. Конечно, ее расчеты могут оказаться миражом, но они дают хоть какую-то надежду. Кроме того, места встречи Льва и Ксении с Караваном действительно оказались на одном расстоянии от Эвереста. Они же не сговаривались – просто указали точки на карте, а затем уже Юдит измерила расстояние. Лев не любил и не верил в мистику, но совпадения были налицо. И то, что Тенгбоче и Кайлаш оба раза стали центрами ромбов, тоже удивительно.

Лев думал про Милу. Он предвкушал встречу с ней – да, понимал, что и в этот раз не удастся рассказать ей, что его волнует. Не удастся поделиться своими планами и своей радостью. Но вдруг?..

Он открыл дверь – в доме было темно, Мила еще не вернулась. Где она? Лев не знал. У них не было заведено говорить друг другу, кто куда пошел. Позвонить? Не стоит, еще не поздно, только десять вечера – звонок будет воспринят как контроль, а контролировать Милу Лев не собирался.

Чая больше не хотелось, а вот вином можно побаловаться. Налив бокал, Лев открыл телефон. И залип: еще одна утечка с камер наблюдения – Йосеф и Майя.

* * *

Деревья в парке стояли совершенно голые. Еще пару недель назад лес был праздничный, и Лев шуршал сухим разноцветным покрывалом. Теперь листва опала, намокла, свалялась, краски исчезли. В воздухе висела морось, ветра почти не было, но рваные многослойные тучи быстро скользили по небу, и нигде не было видно просвета. Природа нахмурилась и рассердилась – разительный контраст с прежней картиной.

Лев вспоминал, как совсем недавно он любовался мягкой и величественной красотой осени, и она навевала на него тоску и депрессию. А теперь он вошел в серый мрачный лес – и его душа пела. Да, он так и сказал про себя: «Душа поет».

«Не сглажу ли? Можно ли разрешить себе радоваться?»

Он подумал, что в жизни наверняка будет еще время для печали, и неизвестно, какие физические страдания и депрессия предстоят ему на закате дней, а потому надо ловить момент счастья. В памяти вдруг ожила мама, которая любила повторять, что жизнь похожа на зебру: белые полосы сменяют черные. Находясь в черной полосе, надо верить, что рано или поздно – скорее рано, чем поздно, – придет белая. Правильно ли и обратное? Стоит ли ждать черную полосу, пока идешь по белой? Скажешь: «У меня все хорошо» – и сглазишь. Будешь ждать черную полосу – и накликаешь ее.

Льву вспомнилась то ли притча, то ли анекдот. Приходит еврей к раввину и жалуется: «Ребе, жена болеет, крыша течет, в бизнесе убытки. За что мне такие страдания? Что мне делать?» Раввин отвечает: «Сделай табличку, напиши на ней „И ЭТО ПРОЙДЕТ“, повесь над дверью и смотри на нее каждый раз, как возвращаешься домой и когда выходишь из дома». Прошло полгода, еврей опять у раввина: «Спасибо тебе, ребе. Жена выздоровела, бизнес пошел в гору, крышу починил, дом – полная чаша. Хочу тебя поблагодарить». «Это хорошо, – отвечает раввин, – рад за тебя. Только смотри – табличку-то не снимай».

Помнить Екклесиаста в любой период жизни – когда ты молод и весел и когда стар и печален – наверное, правильно и мудро… Но старость же не сменится молодостью? Нет, не сменится: когда пройдет старость, наступит смерть. Что же там, за пределами нашей земной жизни? Что придет вслед за старостью? Наверное, ничто. Пустота. Лев не был религиозен и не верил ни в Бога, ни в жизнь после смерти. Но сегодня у него было столь хорошее настроение, что он разрешил себе дать другой ответ. Что будет после смерти? Раньше он уверенно говорил: ничто. А сегодня он ответил: сюрприз. И этот ответ ему так понравился, что, пробиваясь сквозь сумрак осени, он разулыбался. «Сюрприз» – киндер-сюрприз, как в детстве: открываешь и не знаешь, что тебя ждет, но точно будет какая-то прикольная игрушка. Зачем твердолобо бубнить, что после смерти пустота, – признай, что ты не знаешь, что там, а значит, тебя ждет сюрприз, и сегодня даже нет смысла гадать какой.

Он встретил своего доброго знакомого – старый, усталый дуб – и спросил у него: «Ты спешишь умереть?» Дуб, скрипнув, наклонился всем своим мощным телом ко Льву и шепнул: «Не дождешься».

Мысль неслась вслед за рваными облаками, и Лев опять вернулся к зебре и полосам жизни и подумал, что самое печальное – это размазать черные полосы и сделать зебру серой. Можно сгладить переживание горя, но тогда сгладится и переживание радости. Почему зебра такая красивая? Потому что она контрастная: белая и черная. И даже не разберешь: это черные полосы на белой шкуре или белые на черной. А раз так, то какое у меня есть право тормозить свою радость? Пусть радость летит, а душа поет. Да, расплатой будет интенсивная черная полоса. Ну так она все равно будет. И лучше прожить жизнь яркой контрастной зебры, а не серого медлительного ослика. «Радуйся, Лев», – сказал он сам себе. И подумал, что природа и его настроения находятся в противофазе. Белое настроение на черном фоне.

«Почему я радуюсь?» – спросил он себя.

«Потому что впервые за многие годы я что-то захотел. Жар-птицу в небе, Караван в Тибете».

«Зачем мне этот Караван?»

«Нет ответа – но он и не нужен».

Лев явственно понимал, что готов остаток жизни гоняться за Караваном. Это желание возникло не в Тибете, оно не появилось в момент встречи и расставания с Караваном, но, конечно, поход подготовил этот переворот в его жизни – и вот росток пророс. И теперь он готов бросить все и пойти за ним. Он представил себе, что покидает Москву на долгие годы, а может быть, навсегда, что он оказывается вечным странником в морозном сияющем Тибете, терпит холод, стертые ноги и нужду, – и Лев понял, что это хорошо. Он хочет этого.

И ничто его больше не держит в Москве. Он станет бродягой и будет вечно шастать по Тибету в поисках миража. Лев подумал про своего деда, который умер в шестьдесят три года. Льву оставалось до этого рубежа меньше полугода. И тут он вспомнил, что когда был в Тибете, то боялся не перепрыгнуть эту дату – умереть в возрасте своего деда. «У меня не было цели, мечты; моя жизнь была лишена смысла – и потому смерть в шестьдесят три была неизбежна, – подумал он. – Пришла бы онкология или еще какая-нибудь пакость и увела бы меня в другой мир. Так же, как увела моего деда. Дед был коммунистом и умер вскоре после разоблачения культа личности. Его идеалы, мечты разрушились – и жизнь потеряла смысл. А я только что обрел мечту, и потому я буду жить. Да – буду жить. Ради этой мечты я готов от всего отказаться – даже хочу отказаться».

«От всего кроме одного. Есть одно, от чего отказаться невозможно. Это Мила». Праздничная мысль добежала до Милы, споткнулась и застыла в недоумении. Лев вспомнил ее ладную фигуру, осмотрел ее со всех сторон, взглянул в ее лицо, увидел знакомое насмешливое выражение, седину около корней волос, ее независимость и защитную маску, попробовал пробраться в ее голову, узнать, что она думает, – и не сумел. Закружился вокруг нее, и чем больше кружился, тем яснее понимал, что не может ее оставить.

«Неужели я ее люблю? – думал он. – Люблю с ее снобизмом, сарказмом, холодностью, отчужденностью?»

«Люблю».

«И что же делать? Уйти? Не видеть годами, а может быть, не увидеть никогда?» А нужно ли ему ее видеть? Годами он бьется об ее лед, и лед мутнеет, трескается, но не пускает. И с каждым годом надежды на тепло становится все меньше и меньше. Почему так? Неужели он хочет остаток жизни ждать эту Снежную королеву? Ее сердце не растает – он превратится в Кая у ее ног. И Лев захотел вечно сидеть у ее ног, замораживаясь, зная, что она не обратит на него никакого внимания. И тут он опять вспомнил про Тибет. И оказалось, что отказаться от Тибета совершенно невозможно, как и отказаться от Милы. И тогда остается единственный выход: взять Милу с собой. Решение пришло легко и естественно, Лев порадовался, что он так хорошо мыслит, что он логичен, что если он не может без Тибета и не может без Милы, то остается одно: объединить Тибет и Милу. Возможно ли уговорить ее пойти с ним за миражом? Рациональную, прагматичную, чистую, ценящую комфорт Милу вовлечь в эту авантюру? Невозможно. Но надо попробовать.

Радость, наполненная серым ветром, перенесла его через мель. Его корабль воспарил над невозможностью, решение было принято, и мысли потекли дальше. «Старость… Еще недавно я страдал от старости. Что с ней делать?» Встреча с Караваном не сделает его молодым. А поиск Каравана в зной и стужу лишь быстрее состарит. Эта мысль совершенно не расстроила Льва. Он представил себе, что он коньяк. Он настаивался шестьдесят два года и наконец настоялся. Если вскрыть коньяк раньше, он бы отдавал спиртом. Но теперь он обрел свою форму, бутылку пора откупорить и пить. Все шестьдесят два года он дожидался Каравана, готовился к встрече с ним. Нет никакой печали, что коньяк будет выпит. Совсем не стоит его хранить. Пусть он проживет еще год или два в поисках миража – это будет прекрасно. Он напьется живительным коньяком и с радостью умрет. «А ведь я победил старость», – сказал себе Лев и пустил свои мысли дальше. «Работа? Она больше меня не интересует. Дочь, Аня? Она живет полноценной жизнью, оторвалась, обрела независимость – и это прекрасно». Он не должен больше заботиться о ней, она освободила его для него самого. Профессиональная книга, о которой он думал последние десять лет и так и не написал? Не нужна ему никакая книга – все это лишнее. Вот от этой мечты он с легкостью откажется прямо сейчас. И чтобы затвердить это решение, Лев произнес вслух: «Не буду писать книгу».

Он шел все быстрее – не переходил на бег, но его движения уже были подобны бегу, и мокрый воздух бил по лицу, освежая щеки, раздувая улыбку, и мысли ускорялись вслед. Работа, деньги – готов ли он перестать работать? Небольшой запас у него есть, на билеты и камеру достаточно, а жизнь в Тибете дешевая, гестхаусы и еда стоят копейки, его запаса хватит на несколько лет, а затем… затем он встретит Караван – и деньги ему больше будут не нужны. Вместе с Фло он снимет фильм про Караван и прославится. Прославится и получит гонорар. Лев задумался: ему нужен Караван или слава? И уверенно ответил: Караван. Он готов искать его и не найти. Он готов умереть без славы и без денег. «Зачем мне этот Караван?» Нет ответа. И это хорошо: значит, смысл Каравана больше, чем он может вместить в свою голову. Он поискал мысленным взором, кто мог бы объяснить ему смысл Каравана, и наткнулся на Юдит. «Она знает, – подумал он. – Но надо ли у нее спрашивать? Хочу ли я знать ее ответ?» Льву представилось, что он задает вопрос Юдит, она отвечает, и ее ответ его бесит. «Не буду спрашивать», – решил он. В своем стремительном движении он обошел парк и снова оказался у входа.

Когда Лев вышел в город, мысли улеглись, но теперь он твердо знал, что идет в Тибет, что это правильно и что он попробует зазвать с собой Милу.

* * *

Вечером после работы Лев купил цветы – ему предстояло пригласить Милу в ресторан. Разговор ожидался слишком серьезный, чтобы вести его между делом. Дома Мила вывернется. Ее следовало усадить, чтобы она никуда не делась, и там уже мучить откровенным разговором. Но даже уговорить Милу пойти в ресторан стало теперь отдельной непростой задачей. Когда Аня была маленькая, Мила мечтала, чтобы Лев куда-нибудь ее сводил: в театр, в кино или даже просто в кафе. Такое бывало, но, надо честно признать, нечасто. Затем Аня выросла, и Мила научилась развлекать себя сама. Последние годы она полюбила театр и часто ходила туда с подружками – Льва не звала. И вообще – она постоянно где-то и с кем-то пропадала. Постепенно Лев и Мила отвыкли что-либо делать вместе.

Лев предчувствовал, что так просто на ресторан Мила не согласится. Скажет: конечно, милый, но не сегодня и не завтра, – и будет тянуть, пока не рассосется. Именно поэтому ему нужны были цветы. Дарить цветы – тоже событие из далекого прошлого. Лев хотел удивить, а затем взять штурмом – быть столь настойчивым, чтобы отказать стало невозможно. И потом, он же не секс предлагает, а просто поход в ресторан.

Дома он обнаружил, что Мила смотрит телевизор – Лев сразу понял, что CNN передает прямой репортаж о переговорах Йосефа Адлера и Юсуфа Хубрака. Цветы остались в прихожей, Лев подсел к Миле и прилип к экрану.

Адлер и Хубрак еще не встретились – оба входили в старый город Иерусалима, причем совершенно синхронно, но с двух разных сторон. Экран телевизора был разделен на две части, и комментатор переключался и комментировал то передвижение Адлера, то Хубрака.

Комментатор: Мы видим Юсуфа Хубрака, который приближается к Дамасским воротам старого города. На Хубраке традиционная для шиитских мусульман праздничная одежда.

Действительно, Хубрак облачен во что-то напоминающее белый халат с красно-золотым узором на подоле. На голове – высокая чалма. Со своей длинной заостренной бородой Хубрак отчетливо напоминает старика Хоттабыча из старого советского фильма.

Комментатор: Дамасские ворота ведут к мусульманской части Старого города. Большую часть времени эта территория закрыта для европейских и американских туристов. Мы видим мечеть Аль-Акса – величественный сине-голубой купол закрывает скалу, где, согласно мусульманскому учению, пророк Мухаммед вознесся на небо. Это называется ночное путешествие Мухаммеда. Меня поправляют – прошу прощения: синий купол, который перед нами, – это Купол Скалы, а главная святыня мусульман в Иерусалиме, мечеть Аль-Акса, находится чуть левее. Скала, которую накрывает купол, отмечена не только в Коране, но и в еврейской Торе и христианской Библии. В Коране она называется Мориа. До того, как с нее вознесся Мухаммед, именно на горе Мориа Авраам (в мусульманской традиции Ибрахим) собирался принести своего сына в жертву Богу. Бог остановил руку Авраама и повелел ограничиться ягненком. Некоторые богословы считают, что именно тут должно произойти событие, которое завершит все войны на планете. Бог остановит руку человека, чтобы тот больше не убивал своих братьев и сестер. Нет, нет – мне подсказывают, что встреча Хубрака и Адлера планируется в другом месте. А что, если они все же встретятся на горе Мориа? Бывают же незапланированные встречи.

Камера возвращается к Хубраку и его сопровождающим. Какой-то юноша ловко кладет перед Хубраком расшитую подушку, и тот медленно, тяжело нагибается, а затем падает на колени. То же, но только без подушек, делает его свита.

Комментатор: Мы видим, как Хубрак в соответствии с мусульманским обычаем три раза кланяется, касаясь головой земли, а затем прикладывает руку ко лбу и к груди. Я еще не рассказал о сопровождающих Юсуфа Хубрака. Это…

Комментатор принимается перечислять сложные для слуха арабские имена и должности. У него это выходит весьма бойко, но в одном из имен спотыкается даже он. Имена не задерживаются в голове, скользя, как шелк, так что из перечня понятно лишь, что здесь в обилии присутствуют религиозные деятели и министры.

Картинка с Юсуфом Хубраком уменьшается и отъезжает в левый нижний угол экрана, камера приближает Йосефа.

Комментатор: Йосеф входит в старый город через Карские ворота. Они ведут напрямую к Стене Плача – главной святыне религиозных евреев. Над Стеной Плача мы опять видим синий Купол Скалы – но теперь с другой стороны. Кстати, сейчас расстояние между Хубраком и Адлером один километр семьсот пятьдесят метров, и оно сокращается.

Камера показывает Йосефа Адлера и его сопровождающих крупным планом. Йосеф одет в нехарактерный для него черный костюм, на голове кипа. В этом одеянии он неотличим от религиозных евреев – кажется постаревшим и согбенным. За ним идут все те же, кого Лев уже не раз видел за последнее время. На шаг позади – жена, Майя; она не изменила своим привычкам и, как всегда, в джинсах и футболке. Ее лицо радостное и одновременно тревожное. С другой стороны – темнокожая женщина – вице-президент Мэри Клиффорд. Она одета в костюм, выражение лица торжественное. А сзади пестрая толпа мужчин и женщин.

Хубрак со своей свитой выглядит стильно – как ожившая восточная сказка, одежды сочетаются друг с другом и даже кажется, что расстояния между людьми выверены, так что они создают строгий узор, похожий на рисунок на их халатах. Можно вообразить, что это балетная группа, изображающая сцену с востока.

Делегация Йосефа Адлера напоминает толпу цыган: одеты кто во что горазд – одни мужчины в кипах, другие без и идут вперемежку, без всякого порядка.

Комментатор: Йосеф Адлер и его сопровождающие подходят к Стене Плача. Эта стена является единственным сохранившимся фрагментом Храма Соломона – он считался одним из семи чудес света и был разрушен римскими войсками в 70-м году нашей эры. С этого момента началось изгнание еврейского народа. Евреи из всех стран света приезжают сюда оплакивать свои беды. Вы видите, что между огромными валунами вставлены тысячи и тысячи записок – так религиозные евреи обращаются с просьбами к Богу. Они верят, что эти просьбы будут исполнены.

Йосеф Адлер достает ручку – он собирается что-то написать… Записка, обращенная к еврейскому богу! Карен (я обращаюсь к нашему оператору), поднажми, я верю в тебя, покажи нам, что пишет Адлер! Этот прямой эфир смотрят больше двух миллиардов человек – рекорд, который попадет в книгу Гиннесса! Все человечество хочет знать, о чем президент Америки попросит еврейского бога. Карен, два миллиарда человек рассчитывают на тебя!

Камера заходит сверху, приближается к Йосефу, но он наклонятся, закрывает собой записку, и кроме его кипы и контрастных ярко-черных с седой прядью волос увидеть ничего не удается.

Проходит меньше минуты – и вот Йосеф уже складывает бумажку. Оператор показывает ее во весь экран, как будто хочет увидеть буквы на просвет, но ничего не разобрать, а Йосеф тем временем подходит к стене, трогает огромные древние камни и начинает заталкивать записку в щель между валунами. В этой щели их уже множество – десятки, сотни, тысячи стенаний – мольбы к великому и всемогущему Богу, и Йосеф присоединяет к ним свою. В одном хоре просьбы о деньгах, здоровье, «пусть она меня полюбит», «око за око», «только бы не было войны», «помоги расплатиться за дом», «пусть выздоровеет жена»… Камера показывает тонкие смуглые пальцы Йосефа с неровными ногтями. «Почему ему не сделают маникюр? Неужели он грызет ногти?» – с удивлением думает Лев. Лев сам с детства грызет ногти и хорошо понимает, что при таком стрессе это единственный шанс выжить. Но ведь Йосеф всегда с виду такой спокойный— неужели и он грызет ногти? Бумажка выпархивает из щели и кружится, кружится, падает на землю… Лев чувствует, как весь мир затаил дыхание. Просьба Йосефа упала – может быть, она неугодна Богу? Камера коршуном бросается на клочок бумаги, записка заполняет собой весь экран – вот он, шанс прочесть текст!.. Но все равно ничего не видно – Йосеф подхватывает бумажку и опять начинает просовывать ее в щель между камнями.

Записка Йосефа выталкивает несколько других и плотно усаживается в щели. Теперь камера охотится за чужими записками.

На одной из них начертана только одна буква, напоминающая изломанную букву «Л». Комментатор тут же объясняет, что это «тав» – последняя буква еврейского алфавита. Интересно, о чем молил неведомый проситель. Йосеф берет букву «тав» в руки, поднимает и другие выпавшие записки и используя их как строительный материал, укрепляет с их помощью свою мольбу. Записка Йосефа сначала упала, но он быстро ее поднял – значит ли это, что ему предстоят тяжелые испытания? «Через тернии к звездам?» Лев представляет, как ночью самые смелые журналисты проникнут к Стене и начнут вынимать и читать тысячи записок в поисках той, что написал Йосеф. Наверное, будет выставлена охрана. Сколько дней она будет сторожить эту тайну?

Картинка с Йосефом отъезжает в угол экрана, появляются города: Вашингтон, Багдад, Париж, Токио, вот наша Москва, Пекин, Сидней, Лима, Буэнос-Айрес – камера обходит земной шар и показывает, что в каждой столице на площади стоят люди. Сотни и сотни, тысячи, может быть, даже миллионы людей. Некоторые застыли неподвижно, подняв плакаты, другие текут рекой, кто-то выбрасывает вверх руки и выкрикивает лозунги – всем народам мира есть дело до встречи Йосефа Адлера с Юсуфом Хубраком. Арабы по всему миру протестуют. В Нью-Йорке идут навстречу друг другу колонна религиозных евреев и колонна темнокожих – интересно, что будет, когда они встретятся… В Амстердаме змеей извивается длинная вереница голых велосипедистов и велосипедисток. На улицы Рейкьявика исландцы вывели овец – они блеют, мечутся между людьми, а на плакатах написано: «Не ешь наших друзей». На экране продолжают мелькать города, и Лев читает плакаты: «Иерусалим – евреям», «Евреи – вон из Палестины», «Нет Бога выше Аллаха», «Палестина от реки до моря», «Президент Америки – жид», «Руки прочь от Кубы», «„Кока-Кола“ убивает наших детей», «Наше будущее – коммунизм», «Возродим сумчатого волка», «Подставь другую щеку», «Арабская женщина, открой лицо», «Свободу женщинам Востока», «Пришло время антихриста», «Помолимся макаронному богу»… Как будто Адлер и Хубрак вдруг разбудили людей на планете, и те, еще в полусне, пришли в движение и решили высказать то, что всегда хотели сказать, но не знали, к кому обратиться.

Камера возвращается к Хубраку. Тот стоит перед огромными резными воротами ярко-синего Купола Скалы. Ворота открываются и всасывают в себя делегацию. По Иерусалиму разносится голос муэдзина, призывающего к молитве.

Комментатор: Все мусульмане приступают к полуденной молитве, она называется «зухр». Хубрак и его сопровождающие будут сегодня молиться в Куполе Скалы. Журналистов в храм не пустили, так что в ближайшее время мы не сможем вам показать Юсуфа Хубрака.

Камера возвращается к Йосефу. Он поднимается от Стены Плача по лестнице в Старый город. Стена Плача оказывается внизу, а над ней возвышается Синий купол, где молится Юсуф, а дальше открывается гора, вся испещренная маленькими квадратиками.

Комментатор: Перед нами самое древнее действующее кладбище в мире. Первые захоронения относятся к доантичному периоду, они были сделаны более семи тысяч лет назад, но новые могилы появляются и в наше время. Некоторые христианские богословы считают, что именно с этого кладбища начнется воскресение людей после второго пришествия Иисуса Христа.

«Неплохо лежать на этом кладбище, – думает Лев. – Впрочем, совершенно все равно, где я буду похоронен, – пусть мой прах развеют по ветру».

Тем временем Йосеф Адлер покидает еврейскую часть Иерусалима и вступает в христианскую.

Комментатор: Мы видим Храм Гроба Господня. Он закрывает место, где был распят Иисус Христос, и пещеру, из которой он вознесся. Что происходит? Кто-то прорывается сквозь охрану и бросается к Йосефу!.. Это мужчина – судя по виду, европеец или американец, он ведет за собой осла. Коллеги подсказывают мне, что это журналист. Ему удалось подойти к Йосефу Адлеру!

Слышен голос по-английски: «Мистер Адлер, это вам подарок», – и журналист протягивает Йосефу поводок от осла.

Комментатор: Мои коллеги уже выяснили – искусственный интеллект способен мгновенно распознавать лица: журналиста зовут Джуд Аскарио. Как он сумел провести в старый город осла? Почему его не задержала охрана? Аскарио дарит осла Йосефу Адлеру. Несомненно, это отсылка к евангельскому сюжету, где Иисус Христос въехал в Иерусалим на осле. Сильный ход, сильный ход… Джуд Аскарио станет самым известным журналистом мира.

Слышен голос Йосефа: «Вы хотите, чтобы меня распяли?» Журналист: «Вы боитесь?». Йосеф улыбается: «Хорошая шутка», – но поводок не берет.

Комментатор: Смотрите: поводок осла держит в руках первая леди Америки Майя Адлер. Неужели она поведет его за собой?.. Это непостижимо! Эти кадры обойдут весь мир и останутся в веках. Майя легко подпрыгивает – говорят, она занимается йогой и каратэ, – и садится верхом на осла! Поводок берет вице-президент Мэри Клиффорд – она ведет Майю Адлер на осле за собой. Мы присутствуем при историческом событии: первая леди Соединенных Штатов Америки едет по Иерусалиму на осле! Может быть, все так и было задумано? Коллеги сообщают мне, что архимандрит Иннокентий, известный православный священник, уже объявил происходящее кощунством.

«Как удивительно устроен мир! – думает Лев. – Что это: история? театр? шоу? балаган? Что происходит?» «Все смешалось в доме Облонских» – всплыла откуда-то фраза.

Комментатор: Йосеф Адлер, его жена на осле и сопровождающие входят на улицу Виа Долороза. Здесь начинался крестный путь Иисуса Христа. Виа Долороза в переводе с латыни означает «путь скорби». Йосеф находится на первой остановке, где Понтий Пилат вынес свой приговор. Судя по всему, он собирается пройти весь Крестный путь до Голгофы, на которой построен Храм Гроба Господня. Виа Долороза – это всего-навсего 650 метров, так короток крестный путь. Посмотрим, будет ли Йосеф, как положено по христианскому обычаю, делать остановки и молиться… Нет, Йосеф уже миновал первую остановку и движется вперед. Кстати, эксперты напомнили мне, что на этом пути у Иисуса уже не было осла. Он шел пешком и нес на себе крест.

«Как он не боится террористов? – думает Лев. – Возможно, все дома на его пути проверены, но за ним же следует толпа. В основном это журналисты, но мало ли кто может затесаться среди них…»

Теперь камера показывает лицо Йосефа. Он уже без кипы, с непокрытой головой, спокойно шагает по Виа Долороза. Поводок каким-то образом оказался в его руке, и он ведет за собой осла с восседающей на нем женой. Лицо Йосефа сосредоточенно, безмятежно, но Льву кажется, что в этой безмятежности сквозит тревога. Комментатор пересказывает путь Иисуса Христа. «Иисус берет свой крест». «Иисус первый раз падает под тяжестью креста». «Иисус встречает свою мать». «Святая Вероника вытирает Иисусу лицо». «Иисус второй раз падает под тяжестью креста». «Иисус встречает плачущих женщин». «Иисусу дают пить уксус, смешанный с желчью». «Стражники бросают жребий, решая, кому достанется одежда Иисуса». Два миллиарда зрителей слушают диктора и следят, как Йосеф проходит остановки Крестного пути. Знает ли он, где идет? Шаг его спокоен, лицо уверенное, плечи чуть сутулятся, и лишь в глазах угадывается печаль.

Комментатор: Йосеф дошел до Голгофы – сейчас здесь стоит Храм Гроба Господня – и вступил внутрь. Журналистов никто не задерживает, и они следует за ним внутрь храма. Йосеф по узкой лестнице поднимается на Голгофу. Храм темный – в нем не горит электрический свет, он освещен масляными светильниками. Йосеф стоит, покачиваясь, у верхушки скалы, на которой был водружен крест, а затем движется вниз к камню, где лежало тело Иисуса. Он трогает камень рукой, не крестится, молчит и переходит в пещеру – главную святыню христианского мира: в этой пещере и произошло воскресение.

Поразительно, что Храм Гроба Господня полон народа – неужели их не выгнали к приезду президента Америки? Комментатор обсуждает, что Йосеф не преклонил колени перед христианскими святынями, а также не молился, как положено, когда стоял перед Стеной Плача.

Йосеф Адлер и Юсуф Хубрак выходят из храмов одновременно. Видимо, их графики синхронизированы. Экран опять раздваивается, и видно, как оба политика вместе со свитой рассаживаются по машинам.

Камера сопровождает каждую из делегаций – они встречаются у Яффских ворот при выезде из Старого города, одной общей колонной пробираются через современный Иерусалим и въезжают в пустыню. Через полчаса однообразного движения по сухой равнине на экране показывается большой белый шатер. К нему и направляются машины. Адлер и Хубрак выходят и первый раз встречаются. Рукопожатие. Люди, от которых зависит судьба мира, уединяются в шатре.

Лев осознает, что тупо смотрит в экран на застывшую картинку. Затянутый тканью вход в шатер, а рядом из каменистой земли торчит засохший куст, подрагивая на ветру. Комментатор умолк, все застыло, и лишь трепет побуревшей листвы показывает, что трансляция продолжается.

В палестинской пустыне беззвучно дует ветер.

* * *

Оторвавшись наконец от телевизора, Лев обнаружил рядом с собой Милу, о которой совсем забыл. Она что-то забавное и радостное изучала в телефоне. Лев оглядел ее иссиня-черные крашеные волосы, неровную кожу на щеках – он видел ее слишком близко, представил себе тот нежный младенческий пух, который когда-то покрывал ее юное лицо, и в очередной раз расстроился, что Мила стареет. Если немного отдалиться, если смотреть на Милу издалека, то она все еще красивая и даже молодая, но так близко, сидя рядышком, невозможно не заметить ее несовершенство. Он скользнул взглядом вниз и подумал, что больше всего пострадала от времени шея – если морщины на лице были по-своему благородны, то шея напоминала жеваную бумагу. Лев перевел взгляд на Милины руки – увидел, какие они ухоженные, с маникюром, в отличие от рук Йосефа, с крупными налитыми венами. «Как я любил ее маленькие ручки, – вспомнил Лев, – как я люблю их сейчас! Еще больше, чем раньше, – люблю, когда они постарели». Он представил себе, что вот этими руками Мила берет его за горло и душит. «У нее сильные тренированные пальцы – она сможет меня задушить». И тут же удивился своей фантазии, потому что Мила никогда его не мучила. Может быть, недостаточно любила, да – но не мучила. Он вспомнил свою предыдущую жену Свету, с которой бегал по берегу озера Лох-Несс. Света была озорной, яркой, его влюбленность в нее была, наверное, самой сильной из всех, но именно Света оказалась наиболее мучительной из его жен. Она была вечно недовольна, ругала, пилила его, жаловалась на свои несчастья – и во всех ее несчастьях был виноват Лев. «Она меня не уважает», – думал он, пока они жили вместе. «Эгоистична, в грош меня не ставит, бесконечно обвиняет и даже оскорбляет». От Светы Лев сбежал к Миле. Мила была тактичной, ничего не требовала, ни на что не сердилась. Она не рассказывала, как Света, что ее травмирует немытая посуда и потому Лев должен немедленно все бросить и бежать к раковине. Лев откладывал свои дела и мыл посуду, а Света висела над ним и зудела, что он не туда поставил чашку и не так трет сковородку. Лев бесился, хотел бросить чашку – разбить, и пусть трет сама, если она все знает лучше всех, и вообще – у него были другие дела, а посудой можно заняться и позже!.. Но он, конечно, молчал, покорно переставлял чашку, как хотела Света, усердно тер сковородку и был уверен, что Свету и это не устроит. «Она меня не уважает, – в сотый раз думал он, – не уважает мое время, мои дела, мои планы и считает возможным все время тыркать меня и делать замечания». Мила мыла посуду сама, ничего от Льва не хотела, редко жаловалась, и поначалу он отдыхал, а затем… опять стал мучиться. Теперь он мучился от ее закрытости и холода.

«Я люблю Милу, – сказал себе Лев. – Я хочу прорвать плотину отчужденности. А для этого нужен мощный совместный опыт. Я позову ее на поиски моей мечты – я уговорю ее пойти со мной в экспедицию». Он набрал в грудь запас воздуха, как перед прыжком с трамплина.

– Мила…

– Что, мой зайчик, – отозвалась она.

– Я тебе кое-что принес.

Он вскочил, сбегал в прихожую за цветами, вернулся и, смущаясь, вручил их Миле.

– Хочешь ко мне подольститься? – прощебетала Мила.

Лев вдруг понял, что не нужно ждать никакого ресторана – надо говорить прямо сейчас. Немедленно и прямо. Так же, как Йосеф прямо сейчас разговаривает с Юсуфом.

– Хочешь есть? – сказал Лев. – Могу сварить рис с морковью и луком!

– Милый мой, – сказала Мила, – ты, наверное, не заметил, но по вечерам я ем только салат. А то растолстею, и ты найдешь себе молодушку.

Это кокетство было насквозь фальшивым и наигранным, как сцена в провинциальном самодеятельном театре… Лев день за днем добивался расположения Милы, любовался ею, хотел секса с ней, а она… А может быть, это не фальшиво, а мило? «Милая Мила – такая вот игра слов…»

– Ну конечно, салат, – засуетился Лев, – я режу, а ты делай заправку – у тебя это лучше получится.

В голове у Льва собиралась речь. Он хотел рассказать, что очень ценит их с Милой отношения, но эти отношения зашли в тупик – нарастает отдаление, отчуждение, и он, Лев, хочет это изменить. Еще он собирался рассказать, как важна для него поездка и что он мечтает разделить свою мечту с Милой. «Но это я все о себе, о себе – а чего хочет она?» Нужно расспросить Милу, узнать, чем она живет, о чем думает, найти ключ…

Лев сопел и с нажимом, до жалобного хруста доски, кромсал помидоры и огурцы. Неожиданно для себя он произнес:

– Мила, я тебя люблю.

Мила замерла, Лев стеснялся посмотреть прямо на нее, но боковым зрением ему показалось, что она как будто впала в замешательство. И он опять сказал то, что совершенно не собирался:

– А ты меня любишь?

Сто лет он не говорил ей о своей любви. И она сто лет не говорила. Все в прошлом – когда-то на заре отношений…

– Лева, ну что ты такое говоришь?.. Что ты от меня хочешь? Я не знаю, что значит это слово…

Лев почувствовал, что вот сейчас Мила говорит искренне. Осыпался сарказм, и Мила внезапно сказала то, что думает. «Она меня не любит. Могла бы отшутиться, но не стала». Он подумал, что это хорошо, потому что они на пути к искренности, но от этого не возникло никакой радости и никакого сближения, а напротив, вышло, будто они прощаются, и Лев почувствовал, что хочет плакать.

Где-то вовремя зацокали копыта. Откуда копыта?.. Можно сойти с ума… Оба повернулись к экрану телевизора и увидели, что в палестинской пустыне темнеет. «Сумерки – это трещина между мирами» – вспомнил Лев. Только в сумерках можно увидеть духов. Ни днем, ни ночью, ни даже на рассвете духи не показываются. Вдалеке они увидели духа, он ехал на коне и цокал копытами. Дух приблизился – и оказалось, что это Майя Адлер на ослике. «Где охрана, почему пустыня такая… пустынная?» На всем пространстве экрана – осел и Майя. Копыта звучали звонко и дробно. Неужели она скакала сюда от самого Старого города? Майя привязала осла к кусту, чахнущему у шатра, и села рядом на песок. Приняла позу лотоса, как Будда, и даже руки поместила на колени, как на традиционных буддистских изображениях.

Раздался смех – это смеялась Мила. Она подошла ко Льву и оперлась на него, не в силах устоять от смеха.

– Ну не умора ли… Первая леди Америки… на осле… умереть не встать… А ты про любовь… Самому не смешно? Мы тут про любовь, а Майя на осле.

Молния пронеслась в голове Льва.

– Слушай, поехали в Непал. Там ездят на яках. Я куплю тебе яка. И у меня будет як. И мы будем искать Караван. Древний Караван. Купцов. Как в средние века. Поехали, а? Я совершенно серьезно. Предлагаю. Смотри, как изменился мир. Первая леди ездит на осле. А ты поедешь на яке. Это очень удобно. Хотя я не пробовал.

Мила уткнулась Льву в плечо и задохнулась от смеха:

– На яке!.. Я – на яке! Ты можешь вообразить меня верхом на яке? – она хохотала все громче. – Это ты у нас дурной – ты и на яка залезть можешь. А мне уж покупай осла… Раз такие дела. В этом сезоне будут в моде ослы.

В ее хохоте все громче и отчетливее дребезжала истерика.

– Ну я серьезно, Мила… Ты меня не воспринимаешь всерьез? Я тебя зову. В экспедицию. Я собираю экспедицию. Искать летучих купцов.

– Кого искать? Каких купцов? Летучих? Может, и мы полетим? У-у, – Мила замахала руками. – Зачем нам яки? Может, лучше единороги? У них есть крылья? Нет? Давай полетим на драконах! Лева, ты меня уморил. У меня живот разболелся от смеха.

– Мила, – рявкнул Лев, – я серьезно!..

Мила вздрогнула и на миг застыла. Ее голос изменил интонацию и, кажется, даже тембр.

– И я серьезно… не сердись, мой дурашка. Ты решил опять отправиться в Непал и зовешь меня с собой. Я очень ценю, правда. Вместо того, чтобы отдохнуть от меня и найти себе молоденькую девочку, ты зовешь с собой свою старую жену.

«Опять принялась язвить. Опять, опять… Как же на мало ее хватило!»

– Ты не старая. Ты легко пройдешь этот маршрут. Ты более тренированная, чем я.

– Левчик, давай не трогать. Правда, а? Мы хорошо живем. Тебе не нравится?

«А теперь говорит то, что думает, – вот только это дурацкое „Левчик“… Все правда, правда: она ничего не хочет менять…»

– Нет, мне не нравится, как мы живем. Я тебя люблю, и я хочу, чтобы и ты меня любила.

– Левик, не дури.

– Давай – говорить – всерьез, – отчеканил Лев. – Для серьезного разговора я Лев, а не Левик… – Он чувствовал, как от собственного идиотского пафоса ему скрутило живот, и на миг потерялся. – Нет, это все неважно, но… Я сейчас не хочу никакого сарказма. Я… – он как будто нащупывал опору в трясине. – Я нашел дело, которое меня увлекло. Больше, чем когда-либо. Я хочу найти Караван купцов и снять про него фильм. Понимаешь? Я никогда ничего не хотел так сильно. Ну хотел, конечно, – чтобы мы поженились. Двадцать лет назад. А сейчас я опять что-то захотел. Еще полгода назад я не знал, на что потратить свою жизнь. Да, пусть это идея-фикс, но я это придумал, – («Не я, а Юдит, если честно»), – и я хочу. Это может занять годы. Мне придется уйти с работы и залезть в запас. Деньги, слава богу, есть. Может быть, придется уехать на несколько лет. Но я не хочу расставаться с тобой. Я хочу, чтобы мы стали ближе. Я тебя люблю. Я такое никогда не говорю, а сейчас хочу сказать. Я тебя люблю. И потому зову вместе со мной. Разделить мою судьбу.

Лев замолчал. Он выпалил свою речь и остался пустым. Пустым и радостным, звенящим, как колокол. Хорошо, что он смог сказать. Прорвался сквозь ее паясничанье.

«Как она ответит? Опять будет язвить?»

«А если она столько язвит, то зачем она мне нужна там, в Тибете?»

«Нужна. Это сильнее меня. Я хочу найти купцов и хочу разрушить барьер, который так прочно стоит между нами».

Повисла тишина. И Лев был этому рад. Он не хотел никаких слов. Как ни странно, он вообще не хотел, чтобы она отвечала.

Через несколько минут Мила начала очень медленно говорить.

– Понимаешь, ты говоришь о своей судьбе. О своей идее. А есть мои идеи. Моя судьба. Ты не спрашиваешь меня о них.

– Я зову тебя с собой.

– Я поняла. И мне это приятно. Я не знала, что ты меня любишь. В начале нашей жизни я жила твоей жизнью. Делала то, что нравится тебе. А ты… Ты мало интересовался, что хочу я. А сейчас я уже живу так, как нравится мне. Понимаешь? И я не буду это ломать. Не буду. Это не значит, что я тебя не люблю. Мне нравится, что ты есть рядом. Просто я останусь здесь и не буду тебе мешать гоняться за твоей фантазией. А ты не будешь мешать мне. Хорошо? А потом ты вернешься, и мы опять будем вместе. Ты сможешь продолжать меня любить, – Мила улыбнулась. – Можем так договориться?

Она замолчала. И Лев молчал.

В тишине Мила накрыла на стол, и они сели. Они хрустели салатом и смотрели, как в пустыне дует ветер. Осел волновался, а Майя, освещенная прожектором, неподвижно сидела в позе лотоса. В Палестине стемнело.

– Пойдем спать, – сказала Мила. – Вряд ли мы их дождемся…

Они по очереди умылись. Лев хотел что-то сказать, но не знал что. И Мила не произнесла ни слова.

Когда он принял душ и пришел в спальню, Мила уже лежала в кровати. Лев обнял ее и начал ласкать. Он ласкал и возбуждался сам.

– Не сегодня, – поморщилась Мила, – пожалуйста, не сегодня.

Его рука застыла, и он весь застыл. Он слушал тишину, беззвучное дыхание Милы, не знал, спит ли она, и боялся спросить. Думал, как, должно быть, онемели ноги у Майи в позе лотоса, размышлял о том, как спят ослы, и представлял себе Йосефа, который не спит, потому что хочет остановить все войны на Земле. Однако это зависит не только от него, но еще от старика Юсуфа Хубрака, который неизвестно что думает и почему-то угрожает войной Израилю. И он, Лев, никогда бы не сумел договориться с Юсуфом Хубраком. Но он и не президент, он обычный человек. И даже Милу он не смог уговорить. Послушная Мила, которая теперь гуляет сама по себе.

И так он лежал – и думал, и мучился, и успокаивался, и хотел спать, и не засыпал…

* * *

Из дремоты Льва выдернул голос, который бормотал что-то по-английски в темноте. Трансляция, да, это трансляция – она доносилась с кухни. «Мила?.. Спит. Абсолютно неподвижно. Может быть, притворяется? Не хочет со мной разговаривать?» Лев сполз с кровати и переместился на кухню, плотно закрыв за собой дверь.

В пустыне занимается серый рассвет. Йосеф Адлер и Юсуф Хубрак стоят рядом с шатром, освещенные прожекторами. Они молчат. Каменные истуканы. Мусульманский маг и долговязый странник. Они смотрят вперед, не улыбаются, не глядят друг на друга, как будто случайно поставлены вместе статуэтками разных жанров и времен.

Камера показывает пустыню. И – о чудо! – вся пустыня, сколько хватает глаз, заполнена людьми! «Неужели они пришли из Иерусалима? – поразился Лев. – Да, точно: пока Йосеф Адлер и Юсуф Хубрак вели переговоры, люди шли через пустыню». Вон чернеют сюртуки – здесь собрались религиозные евреи. А там тысячи и тысячи арабов – темные лица мужчин, забранные волосы и закрытые лица женщин. Их разделяет многоликая толпа европейцев. Не только религиозные фанатики, но и европейцы болеют за исход дела.

Адлер и Хубрак молчат. Почему? Им нечего сообщить людям? Нет, они явно вышли из шатра, чтобы что-то сказать. Они чего-то ждут.

Комментатор: Пресс-конференция задерживается. Никто не ожидал, что соберется столько людей,

и потому не была подготовлена звукоусиливающая аппаратура. Предполагалась только пресс-конференция для узкого круга журналистов. Теперь мы ждем динамики и микрофоны, которые уже везут из Иерусалима.

«Из Иерусалима? Вот это да. Когда же начнется пресс-конференция?»

Лев почистил зубы и налил себе чай. Йосеф Адлер и Юсуф Ху-брак продолжают безмолвно стоять бок о бок. Так же безмолвно и неподвижно расстилается перед ними бескрайняя толпа. Еле заметно шевелится куст, к которому ночью Майя привязала осла. Ни осла, ни Майи не видно.

А пустыня преображается. Из серой она становится розовой. Вспыхивает небо, разгораясь все ярче. И вот на нем появляется верхний ободок жгучего солнца.

И в этот момент Йосеф надламывает тишину.

– В течение многих тысячелетий люди собирались на полях и площадях и слушали правителей, священников и пророков. У них не было микрофонов и динамиков. Часов тоже не было – просто все знали, что важные речи начинаются на рассвете. Оратор говорил фразу, ее повторяли хором те, кто стояли рядом. Следующий круг повторял слова ближнего круга. И так, круг за кругом, слова расходились, пока не достигали самого последнего человека на поле. Так сегодня на рассвете поступим и мы.

Он поднимает руку, выжидает… А затем снова начинает говорить громким ярким голосом:

– Я, Йосеф Адлер, говорил с Юсуфом Хубраком. Не как президент с правителем. Не как еврей с арабом. А как человек с человеком.

Он замолкает. Неуверенно, вразнобой его слова принимаются повторять люди, стоящие вблизи. Затем присоединяются люди дальше, и они звучат уже четче и увереннее. Пустыня вздыхает и втягивает новые слои. Слова звучат уже издалека, но мощно и гулко, потому что их произносят сотни ртов. Волна ширится, и с каждым повторением звук становится все глуше и все мощнее, как будто рокочет огромное чудо-юдо – и этот рокот катится к сверкающему горизонту.

Йосеф ждет. И только когда волна растворяется вдали, выплескиваясь на пустынный песок, он продолжает.

– Мы договорились.

В этот раз хор звучит гораздо слаженнее и радостнее. «Мы договорились!» – выкрикивает ближняя толпа… И следующие… Следующие… Слова летят к солнцу!..

Йосеф поворачивается к Юсуфу. Тот разлепляет сухие губы:

– Здесь, в пустыне будет построен Нью-Иерушалаим – Старый Марс.

Оба молчат – фраза несется вдаль. Потом Юсуф Хубрак продолжает:

– Это будет город-сад – самый прекрасный город на земле.

Могучий хор подхватывает эти слова и разносит их по пустыне.

– По городу будут ходить прирученные дикие животные.

«Что он такое говорит? После каждой фразы приходится ждать долгие минуты – зачем же Хубрак тратит свои слова на всякие сказки?»

Его сменяет Йосеф:

– Мы приручим львов, которые издавна водились в Палестине. Дети будут кататься на волах, исполненных очей. А домашним орлам мы раскрасим перья золотой краской.

Лев едва не падает под стол от этого балагана. «Что они несут?! Это пресс-конференция или театр?» Длинные фразы тяжело переваливаются от ближних к дальним. Хор рассыпается, львы путаются с быками и орлами, дыхание толпы становится неровным.

Солнце уже взошло – оторвалось от горизонта. Дымка растворилась, и акварельные краски сменились цветной тушью.

Природа и люди стали отчетливыми и резкими.

– Все мусульманские святыни будут перенесены в Нью-Иерушалаим – Старый Марс. Здесь будет создан Мировой институт освоения космоса, – говорит Юсуф Хубрак.

Волны слов катятся к горизонту.

– Через десять лет отсюда стартует первая экспедиция марсианских пилигримов.

Лев нервно трет уши.

Йосеф Адлер вторит:

– А в старом Иерусалиме евреи восстановят Храм Соломона.

Юсуф Хубрак и Йосеф Адлер поворачиваются друг к другу и пожимают руки.

Толпа допевает последнюю фразу – и дальше начинается собственно пресс-конференция.

– Саманта Анджело, «Таймс». Почему вы считаете, что религиозные евреи и арабы согласятся? Не боитесь ли вы, что люди отвергнут ваши договоренности? Здесь нет ни премьер-министра Израиля, ни лидера Палестины. ХАМАС, Хезболла и все мусульмане мира начнут борьбу против этого решения…

Отвечает Йосеф:

– Мы не будем решать за евреев и арабов их судьбу. Мы предложим им построить город-сад под голубым палестинским небом и возродить Храм Соломона. Мы поможем собрать деньги. В Нью-Иерушалаиме – Старом Марсе будут жить мусульмане, и он будет открыт для всех людей Земли. В старом Иерусалиме будут жить иудеи и все, кто захочет. Но прежде всего мы спросим каждого еврея Израиля и каждого араба. Так будет, только если они согласятся. Мы утвердим решение на Сетевом хорале.

– А что об этом думает премьер-министр Израиля? И лидер Палестинской автономии? – спрашивает Саманта вдогонку.

– Это хорошие лидеры, которые думают о счастье своих народов. Если согласятся народы, то, конечно, это примут и их лидеры, – отвечает Йосеф.

– Они будут довольны, – сухо добавляет Юсуф.

– Беньямин Лившиц, «Иерусалим Пост». Господин Хубрак, еще недавно вы угрожали уничтожить Израиль с помощью ракет с ядерными боеголовками, если Иерусалим не будет отдан мусульманам. Вы поменяли свое мнение?

– Я не менял своего мнения. – Юсуф выпрямляется и прямо смотрит на журналиста. – Мусульмане получат Нью-Иерушалаим, а это и есть Иерусалим.

– То есть вы, господин Хубрак, отказываетесь от своих угроз?

– Я объявил ультиматум. Условия ультиматума выполнены. Войны не будет.

И вот эту последнюю фразу опять подхватывает толпа – «Войны не будет!» – и несет ее вдаль. А поскольку ближние продолжают ее твердить, она расходится по пустыне и, оттолкнувшись от края, движется назад, и каждое повторение «Войны не будет!», «Войны не будет!» звучит все громче и громче. Грозным выкриком она возвращается к Йосефу Адлеру и Юсуфу Хубраку, выплескивается к их ногам и только тогда затихает.

* * *

Когда пресс-конференция закончилась, Адлер и Хубрак опять скрылись в шатре. Комментатор сообщил, что для них накрыт завтрак.

Представители делегаций продолжали бродить перед шатром, и журналисты бросились брать у них интервью. Представители Ирана звучали сдержанно, зато американцы не скупились на восторги. «Это исторический день!» – «Мы сделали первый шаг к окончанию всех войн на Земле!» – «Если договорятся евреи и арабы, они покажут всем странам мира, как можно погасить конфликт, который длится уже полвека!» – «У человечества не будет недостатка земли – мы начинаем осваивать Марс».

– Я жду, – сказала вице-президент Мэри Клиффорд, – что до завершения президентского срока Йосефа Адлера случится первый в истории человечества день, когда в мире не будет идти ни одной войны и ни один человек не погибнет в боевых действиях.

– Вы думаете, можно будет распустить армии? – донимала ее Саманта из «Таймс».

– Армия станет декоративным искусством. Будут проходить парады, салютовать пушки. А освободившиеся деньги мы сможем направить на борьбу с бедностью и изменением климата.

Льву надоело слушать утопические бредни, и он вернулся в спальню.

Светало уже и в Москве. Мила проснулась.

– Они договорились, – сказал Лев, – только что прошла пресс-конференция. Представь себе, собралась многотысячная толпа, не было динамиков и микрофонов, и люди, как в средние века, повторяли слова ораторов друг другу, чтобы все смогли услышать.

Мила улыбнулась.

– Я тебя люблю, – сказала она.

И продолжила:

– Иди в свой Тибет, если он тебе так нужен. Будешь писать мне письма, а я подожду тебя здесь.

– Не пойдешь со мной? – еще раз, уже зная ответ, спросил Лев.

Мила покачала головой.

– Это твоя охота, Каа.

– Спасибо… Я не думал, что когда-нибудь услышу от тебя, что ты меня любишь. Спасибо!

Лев сел на кровать, взял голову Милы и прижал к своей груди. Ему ужасно захотелось… Мила вывернулась, легко вскочила с кровати и летящей походкой понеслась в душ.

– Мне пора бежать. А потом на работу, – и она послала ему воздушный поцелуй.

* * *

Наступили хорошие дни. На улице выпал снег и искрился – днем на солнце, вечером в свете фонарей. Мила просыпалась по будильнику до рассвета и уносилась на пробежку. Лев просыпался вместе с ней, и для него наступало блаженное утреннее ничегонеделание. Особенно ему почему-то нравилось, что он остается в постели один и может дремать, смотреть на темное окно, опять дремать и ни о чем не думать. Все мысли были подуманы, все решено, и хотя мозг по-прежнему задавал вопросы – быть или не быть? с кем быть? зачем быть? чем заниматься? – ответы были известны, и потому острота вопросов притупилась.

Он слышал, как возвращается Мила, как плещет вода в душе, начинало пахнуть кофе, и тогда Лев вставал, заворачивался в халат и шаркал к ванне. По дороге он смотрел на себя в зеркало и удивлялся своей немолодости и скучным движениям старика. Это не портило настроения, а душ бодрил. В кухню он входил уже разогнувшись. Мила говорила всегда одно и то же:

– Себе сваришь сам – я опаздываю.

Лев начинал уверять, что ему и в самом деле несложно приготовить себе кофе, Мила недовольно ворчала: «Мне пора», – как будто Лев просил ее что-то сделать. Лев неспешно возился с кофеваркой и сквозь ее журчание, шипение и чихание с удовольствием наблюдал, как полуголая Мила бегает по квартире. Он пил кофе, поглядывал на Милу сквозь пар из чашки и думал, что она заменяет ему телевизор: общаться невозможно, остается любоваться.

Затем Мила убегала в офис, а Лев готовил завтрак. Он размышлял про полезную кашу и жарил себе яичницу. «Холестерин, рано умру», – то ли увещевал, то ли обещал он и добавлял бекон и сосиски. «После того, как у меня появилось Дело, здоровый образ жизни вести необязательно. Во-первых, многие лета мне не понадобятся, а потом – скоро все равно будет тибетская еда».

Он не спеша ел и читал новости – выискивал сообщения про Йосефа Адлера.

После завтрака собирался на прогулку, а затем на работу. Лес в парке был покрыт ярким хрустким снегом, и прогулки получались праздничными. Мысли шли по кругу, но этот круг не был, как обычно, мучительным, а наоборот, радовал своим постоянством.

Затем он садился в машину и ехал в офис. Со всеми здоровался, всем улыбался, убеждался, что все идет само, бизнес развивается и он никому не нужен. Тогда он запирался в своем кабинете и начинал готовиться к путешествию. Скачивал самые подробные карты разных частей Тибета (мало ли в каких краях они окажутся!), читал дневники путешественников, изучал характеристики фотокамер, карт памяти, пауэрбанков… Снова пил кофе, затем чай и снова кофе, через пару часов просил секретаршу принести обед – выходить из кабинета не хотелось. Он смотрел документальные фильмы про Тибет – и все они (а счет шел на десятки) казались ему слабыми. Начал читать учебник по режиссуре.

Бывало, что к нему заглядывал какой-нибудь давний сотрудник – поздороваться, или поболтать, или посоветоваться. Лев был ему рад, но быстро утомлялся и минут через десять начинал ждать, когда же сотрудник уйдет и можно будет вновь погрузиться в свое предпоходное блаженство.

Был декабрь – темнеть начинало рано. Льву нравилось долго не зажигать свет в кабинете и смотреть в окно, как медленно потухают краски. Впервые в жизни он научился просто смотреть – не читать, не писать, не думать. Медитация? Кто-то неожиданно заходил и удивлялся, почему Лев сидит в полутьме. «Заработался», – объяснял Лев. Сотрудник включал ему свет и оставлял одного, предполагая, что Лев сильно занят. Он и был сильно занят, только совсем не тем, что могло прийти в голову сотрудникам.

Часов в шесть становилось совсем темно и ничто не мешало идти в клуб. Теперь Лев не пропускал ни одной пятницы и еще раз или два на неделе приходил встретиться со своей группой – Ксенией, Фло и Юдит. Они тоже готовились к путешествию и заходили в клуб обменяться информацией. Ксения поила их чаем, Фло болтала, Юдит бросала загадочные фразы – и все были довольны.

Домой Лев приходил поздно, но далеко не всегда заставал Милу – она могла вернуться и в 11 вечера, и за полночь. Добиться от нее, где она была, он не мог. В театре? В кино? Слишком поздно. Сидела у подружки? Завела любовника? Ему стало легче: он ничего от Милы не ждал, она подшучивала над ним, о важном они не говорили – Лев не рассказывал ей о подготовке к путешествию, а Мила вообще ни о чем не рассказывала. Ложилась она раньше него и, когда он приползал в постель, крепко спала.

Подробные карты Тибета и многочисленные отчеты с техническими деталями маршрутов Лев нашел, скачал и даже распечатал. Он завел специальную картонную папку, куда, как в давние времена, подшивал нужные бумаги. Ксения была права: пройти точно по кругу, который вычертила Юдит, было невозможно – линия по крайней мере два раза пересекала непроходимый шеститысячный хребет, отделяющий Непал от Китая. Зато рядом, сравнительно недалеко, был тяжелый, но доступный для альпинистов перевал Нангпа-Ла. Этот перевал категории 3Б вел через мощные ледники и требовал специальной техники: ледорубов, веревок, обвязок, а еще ледобуров и кошек и, конечно, навыков обращения с этим снаряжением. Но в принципе перейти хребет было можно, чтобы, оказавшись в Китае, вернуться на начерченную линию. Если Караван действительно существует, то, наверное, он тоже переходит Нангпа-Ла, а не просачивается сквозь горы. Хотя преодолеть этот перевал с вьючными животными казалось нереальным. Может быть, люди несут мешки на себе, а яки ждут их снизу? Новая партия яков? Трудно такое себе представить. Подтягивать тяжелые мешки с товаром на веревке?

Так или иначе купцы с грузом как-то переходили хребет, разделяющий Китай и Непал, – он своими ушами слышал от монаха, что они везут китайские товары.

И еще вопрос: а сможет ли их неподготовленная группа перейти Нангпа-Ла? Наверху мороз, лед – как они это сделают? Как он, Лев, далеко не спортивный человек, в свои шестьдесят два будет вкручивать ледобуры и цепляться за лед? Останется он там, в горах, и женщины похоронят его в трещине и споют погребальную песнь. Обнадеживало только одно: Ксения обладала альпинистскими навыками и ходила через такие перевалы. «А как же мы?» – спрашивали у нее остальные. Ксения с сомнением качала головой и ничего не отвечала.

По крайней мере, оборудование – самое легкое и надежное, очень дорогое – они купили на всех, кроме Ксении: она собиралась идти со своим стареньким деревянным (не титановым, как у других) ледорубом. Оборудование складировали в клубе.

Лев пытался найти другие упоминания о Караване. Видел ли его еще кто-нибудь? Ни в одном из дневников, выложенных в интернете, таких описаний не было. Может быть, информация о Караване есть у Александры Давид-Неель? Лев позвонил Николаю – профессору, который читал лекцию в клубе. Тот сказал, что сам не встречал ничего похожего, но Александра вела дневник, и этот дневник переведен с французского на английский. Там обилие не только технических деталей маршрута, но и всякой мистики: Александра рассказывала о встрече со старцами, они неожиданно появлялись и растворялись в воздухе… может быть, там есть и волшебный Караван. В интернете дневник Александры найти не удалось, зато Лев узнал, что английский перевод дневника хранится в Ленинской библиотеке. Он вспомнил, что по Тибету ходил еще один мистик – Николай Рерих, чьи записи тоже можно было найти в Ленинке.

Так Лев начал посещать Ленинку.

* * *

Ленинская библиотека мало изменилась с советских времен: огромный зал, старинные столы, покрытые зеленым сукном, и на каждом стоит настольная лампа. Тебе выдают пыльные книги, и ты идешь в полупустой зал, выбираешь себе стол, складываешь на него стопку книг, зажигаешь лампу, отделяя cебя от остальной полутьмы. Ворота в иной мир. Иногда, устав разгадывать буквы, Лев возвращался в библиотечную реальность, выключал лампу и начинал рассматривать соседей, сидевших в своих световых коконах. Были хорошо видны освещенные лица за другими столами – в основном старые некрасивые люди, одетые в поношенную старомодную одежду, пыльные, как книги, – видимо, научные сотрудники каких-то НИИ, получающие нищенскую зарплату, пришли пообщаться с мертвецами. Они не казались счастливыми – наоборот: серые, напряженные, с застывшими без выражения лицами. Лев штудировал дневники Александры Давид-Неель и радовался, что не похож на этих профессоров и младших научных сотрудников. Или уже похож? Может быть, когда он уходит в текст, его лицо тоже перестает что-либо выражать – и остается лишь пустая оболочка?

Александру Лев читал с вдохновением. Это был реальный дневник путешествия, описание троп, селений, монастырей, разговоров с паломниками и монахами. Мистики не было – встречи со старцами казались вполне правдоподобными. Лев попробовал воспроизвести на карте маршрут, по которому Александра шла из Индии в Лхасу, столицу Тибета, ныне находящуюся в Китае. Этот маршрут только единожды приближался к предполагаемой линии курсирования Каравана. Александра, двигаясь на север, перешла тот самый перевал Нангпа-Ла, хотя никакого альпинистского оборудования у нее не было. Как она сумела? Лев несколько раз перечитал записи тех дней, когда Александра преодолевала перевал. Вместе с ней шел ее друг, молодой монах, который сопровождал ее в течение всего пути. Их единственным снаряжением были деревянные палки. Перед перевалом они вбили с концов палок гвозди, чтобы те лучше держали на льду, – и все: ни кошек, ни обвязок, ни крючьев, ни веревок. Единственное, на что Александра жаловалась, – это холод. Как она преодолела скальные и ледовые подъемы, оставалось загадкой. «Если она смогла, может быть, и я смогу? – думал Лев. – Она – железная женщина, ведомая силой духа. Я – расслабленный стареющий мужчина. Неужели придется идти на силе воли и рисковать жизнью?»

«А нужна ли мне моя спокойная и расслабленная жизнь?»

Читать было интересно, но никаких упоминаний о Караване Лев не нашел. Тогда, поколебавшись, он взял дневники Елены Рерих, которая вместе с мужем, великим художником Николаем Рерихом, предприняла экспедицию в Тибет в поисках священной страны Шамбалы. Лев знал, что Елена Рерих основала мистическое учение агни-йога, и все в нем противилось тому, чтобы погружаться в эту эзотерику. И тем не менее он стал продираться через путаный и пафосный текст, полный символизма и загадок, и узнал, что где-то в Тибете (Елена приводила нарисованную от руки схему, которую было невозможно сопоставить ни с одной современной географической картой) – в Гималаях, на высоте пяти тысяч метров расположена обширная страна Шамбала. Нет ни одного доступного перевала, ведущего в Шамбалу, и Елена и Николай Рерихи долго искали проход в горах, однако так и не нашли его. Но они встретили монахов, которые рассказали, что в Шамбале живут старцы, которым по нескольку тысяч лет. Они проводят свою жизнь в медитации, и в один прекрасный день они восстанут, спустятся с гор и научат человечество новой этике. Лев вспомнил двух йогов, которых встретил в Катманду. Тот, который не отрываясь писал имя Рама, утверждал, что второму, похожему на гнома, уже 130 лет. Лев тогда с ужасом сбежал от обоих. «Не похожи ли старцы из Шамбалы на того гнома? – думал Лев. – Может быть, медитация замедляет все процессы в организме – и эти люди превращаются в овощи?»

«Почему в овощи?»

«В грибы? Вряд ли они сохраняют способность думать – они становятся чисто биологической субстанцией. Лишайник, гриб, растущий на земле… А вдруг действительно где-то в пещерах Гималаев есть такие заплесневелые люди, которые погрузились в медитацию тысячу лет назад, срослись с камнем, и их сердце стучит один раз в день?» Лев мог это допустить, но вот во что он не мог поверить – так это в то, что такие люди принесут на землю новую этику. Ему было неприятно их даже воображать.

Никаких следов Каравана в трудах Елены Рерих он тоже не обнаружил.

* * *

Близился Новый год, Москва толпилась, шумела и суетилась, а Лев с Фло пошли «на дело» – изучив десятки профессиональных камер, они выбрали лучшую и теперь собирались ее купить. Бренд Лев не запомнил, сколько ни пытался, – название было совершенно не на слуху, то ли китайское, то ли тайваньское, моментально ускользающее от сознания. Он спросил Фло, а почему не взять что-то известное – «Сони» там или «Панасоник», но та в ответ стала сыпать терминами и жонглировать табличками с характеристиками на экране своего айфона с такой скоростью и убежденностью, что Лев сдался без боя.

Камеру, конечно, можно было бы заказать через интернет, но все же хотелось, прежде чем платить большие деньги, сначала ее потрогать. И вот они шли от станции «Чистые пруды» к магазину на Покровке – единственному в Москве, где нужный агрегат был в наличии. Лев – высокий, сильный, теперь уже с целью в жизни, может быть своей последней целью. Фло – черная и блестящая.

На Чистопрудном бульваре лежал снег, текли туристы, обнимались хиппи, а Лев развлекал девушку философскими разговорами:

– Ты чувствуешь себя новым поколением? Вот я – поколение твоих родителей. Мы разные?

– Мы – первое поколение свободы.

«Ишь какая!» – Лев скосил глаза на гордо вздернутый девичий носик.

– Ну и заявка! А тебе не кажется, что так думало каждое поколение, пока было молодо? Я вот тоже считал себя свободным по сравнению со своими родителями.

– А давай проверим! Что ты делал после школы?

– Я… Ну поступил в университет. МГУ. Был огромный конкурс. Я всегда удивлялся, почему детям так рано выпадает такое тяжелое испытание.

– А зачем ты вообще решил поступать?

– Иначе меня забрали бы в армию – и это была бы катастрофа.

– А почему именно в МГУ?

– Считалось, что МГУ – самый лучший.

– Вот и проверили!.. Не было у тебя никакой свободы. Ты следовал за стереотипами: учился, чтобы сбежать от армии, выбрал университет, потому что «считалось»… Это не твои желания, не твой свободный выбор. Ты – раб общественного мнения.

«Какая нахальная, как на меня наскакивает!» – Лев косился глазом на боевую малявку.

– А ты не училась после школы? Как ты стала операторкой? – («Вот и я уже говорю это глупое „операторка“ – действительно следую общественному мнению. Новому общественному мнению».)

– Я все время учусь. И мне не нужен никакой ВГиК. Диплом тоже не нужен. Я учусь у мастера. Если узнала, что есть мастер, я ему пишу: так и так, хочу, чтобы ты дал мне урок. Это сейчас очень просто – все в сетях. Я специально убрала свою фотку из сетей – не хочу, чтобы меня учили, потому что я красивая. А кстати, я красивая?

– Ты? Ну… – Фло была похожа на фарфоровую китайскую статуэтку. Почему китайскую? Потому что только китайский фарфор светится. Фло просвечивала сквозь кожу… – Ты очень красивая, – с трудом произнес Лев.

– Это, между прочим, тоже стереотип. Ты смотришь на меня, как типичный мужчина через свой стереотип женщины. А я, может быть, и не женщина вовсе. Представь себе, что я марсианка – такое инопланетное существо. Или что я абстрактная живопись.

Лев сощурился, и Фло стала набором пятен – а посреди мерцали синие глаза. Нет, не синие – васильковые. Фиолетовые. Образы расплывались, а глаза горели все сильнее.

– Ладно, ладно, ты что думаешь, я хочу, чтобы меня хвалили? Я сказала, что убрала фотку из сетей, чтобы избежать стереотипов. А то представь себе: они будут меня учить, потому что решат, что я красивая женщина. Пусть они согласятся учить осьминога. Я осьминога вчера на аватарку повесила. Мне нравится, что у него много ног. Кстати, из осьминога можно приготовить очень вкусное блюдо. Смешно, правда?.. Если моя аватарка – это осьминог, то я сама из себя могу приготовить блюдо! Прямо поразительно, какая я несистемная – говорю-говорю и никак мысль не выговорю… Я что хотела сказать: не желаю никаких университетов. Хочу учиться – нахожу мастера. Пишу и прошу. И почти каждый соглашается. Если за деньги, то я плачу – это справедливо. А кто-то бесплатно. Я, кстати, тоже всех бесплатно учу. В каждый момент времени я делаю что хочу. Когда хочу – тогда и учусь, а не тогда, когда нужно идти в университет на пару.

Фло очень смешно горячилась, и Льву хотелось еще больше ее раззадорить.

– «Делаю что хочу» – звучит прекрасно. Но вот мы пойдем в путешествие – сначала будет интересно, а в один прекрасный день станет трудно, будет холод, однообразная еда, слякоть – а путь надо продолжать…

– А кто тебе сказал, что я не хочу холод и слякоть?! Я хочу, – Фло подобрала снег в руку. – Холодно… щекотно… мокро… очень холодно… рука стынет… колет… снег острый… больно-больно – попробуй – знаешь, как это весело? Холод – это весело, я хочу холод, – Фло добрала своей ладошкой снег и переложила в руку Льва.

Снег жегся.

– Держи, держи, не выпускай!..

«Руку отморожу!..»

– Тебе нравится держать?

– Нет.

– А мне нравится. Мне нравится жесткий холод.

– Думаю, тебе не понравится, когда у тебя от высоты будет раскалываться голова.

– Когда мне это не понравится, она пройдет.

Лев посмотрел на Фло, чтобы понять, насколько она шутит. Фло была серьезна. И вдруг рассмеялась и дернула Льва за руку.

– Да, да – ты мне не веришь, а она пройдет; но я могу не захотеть, чтобы она проходила. Ты любишь, когда у тебя болит зуб?

– Я?

– Ну да, ты. Я вот люблю – обожаю. С чего ты взял, что боль – это плохо?! Ты весь в стереотипах. Ты думаешь, что боль – это плохо, и пытаешься избавиться от нее, а поскольку ты бежишь от боли, то она тебе и не нравится… Послушай-послушай меня: в самой боли вообще нет ничего плохого! Боль – это наслаждение, но ты думаешь, что это плохо, и она становится плохой…

Они шли по Чистопрудному бульвару.

– Вот представь, что ты любишь сладкое. И кислое тоже любишь. И обожаешь кисло-сладкое. А соленое не любишь. И тогда ты берешь лимон и еще яблоко – зеленое и кислое, и еще грейпфрут, и все это заливаешь медом и варишь на сильном огне, и мешаешь, а потом еще томишь… А потом ешь и давишься, потому что все вкусное вместе не вкусно. А что нужно? Нужно положить полынь. Ты пробовал когда-нибудь полынь? Это невыносимая горечь! Нет ничего вкуснее полыни! В варенье надо добавить полынь! И тогда вкус будет такой, что ты попробуешь и поймешь, что можно умереть. Когда ангелы попробуют полынь, они возвестят конец света. Знаешь об этом?

Лев открыл было рот, но Фло, не дожидаясь ответа, продолжала:

– Постой, давай сядем. Я хочу тебя научить, понимаешь? У тебя есть булавка? Что-нибудь острое? – она схватила Льва за руку и усадила на скамейку. Они стали копаться в своих карманах и сумках.

– У меня есть булавка, – прошептала Фло. – Ну что, хочешь, тебе будет больно?

Лев замялся.

– А я хочу. Давай ты. Втыкай.

Лев с ужасом посмотрел на Фло.

– Нет, подожди, нужно спиртом протереть – не хочу заразиться. Втыкай мне в палец, да. До крови. Я так хочу.

Вот это было по-настоящему страшно. А что поделаешь? Ослушаться Лев не посмел. Он взял тоненький пальчик Фло и неуверенно ткнул в него острием булавки. Показалась капелька крови. Лев посмотрел Фло в глаза. Синее море потемнело. Его сердце екнуло.

– Думаешь, я мазохистка, да? Нет, я мороженое тоже люблю. И секс люблю. И боль люблю. Я люблю природу. Хочешь боль прямо сейчас?

– Я… да, хочу… («Какой же я конформный… Она права: я делаю все, чтобы соответствовать ожиданиям».)

Фло взяла булавку и как-то криво-сбоку, но решительно ткнула в палец Льва. Было больно, но терпимо. Вылез хвостик крови.

– Нравится, да? Мне нравится. А теперь снег, – Фло набрала пригоршню снега и прижгла ранку себе и Льву.

– Смешно, правда? И весело. Я получаю радость от самых простых вещей: холод, боль, жар.

– Мороженое? – спросил Лев.

– А что такое мороженое? Это холод. Липкость. Сладость. Тает. Когда будешь есть мороженое, забудь, что это мороженое. Мороженое – это стереотип. Холод – это радость. Хочешь снега? Покушать. Мы заговорили о мороженом, и я захотела снег.

Фло слепила колобок, растопырила ладошку и протянула Льву. Он замешкался: «Взять рукой?.. Нет, ртом!» – и, как лошадь, трогая теплыми губами мокрую ладошку, втянул снежок в рот. Во рту стало холодно. Очень холодно. Приятно? Нет. Но интересно.

– От чего же вы свободны – ваше поколение? От стереотипов?

– От слов. Да, – тараторила Фло, – стереотипы зашиты в слова – мы освободились от слов. Вот ты знаешь, что есть богатые и бедные, женщины и мужчины, русские и тибетцы. А я знаю, что есть человеки и каждый человек и человека какой-то свой.

– А ты женщина? – спросил Лев. – Или просто человек?

– Нет никаких женщин. Если я скажу «женщина», на меня сразу обрушится куча стереотипов: что я несчастная, что я привязчивая, что я эмоциональная… А я – человека.

– Нет такого слова, – сказал Лев.

– Вот то-то!

– Что «то-то»?

– Хорошо, что нет! На нет и суда нет. Нет слова – нет стереотипа.

– У тебя есть мужчина? Возлюбленный? Партнер?.. Я не знаю, как это теперь называется…

– Ой, какие противные слова. «У тебя есть мужчина»… Ты сам слышишь, что говоришь? Ты полагаешь, что у меня роман обязательно с мужчиной.

– А с кем?

– И не с женщиной. Ты вообще предполагаешь, что у меня обязательно должны быть с кем-то отношения с сексом. Это и есть стереотип.

– А у тебя нет отношений с сексом?

– Я люблю обниматься голой – и обнимаюсь. Ты так и не веришь, что я всегда делаю только то, что хочу?

– Уже верю! Пойдем – я вот хочу камеру купить…

В магазине Фло стала вдруг очень строгой. Она устремилась к застекленным стеллажам с видеотехникой, не нашла нужной камеры, поймала продавца – парня ее возраста, задала ему какой-то вопрос. Тот пожал плечами и попытался снова отвести ее к стеллажам, но она уперлась, только что ногой не топнула. Парень выслушал внимательнее, пошел за стойку и порылся в компьютере, помотал головой, снова пожал плечами, кивнул, ушел в подсобные помещения, вернулся оттуда, потом куда-то звонил, еще раз ходил в подсобку, в конце концов вынес приличных размеров запыленную коробку, торопливо и неуклюже стер пыль рукавом. У Фло засияли глаза. Она распечатала коробку, вытащила какой-то очень квадратный и довольно крупный по сравнению с прочими камерами агрегат, осмотрела его со всех сторон. Льву бросился в глаза большой сверкающий логотип – иероглиф, напоминавший окошко в окошке. «Какой интересный символ – абсолютная гармония…»

Фло извлекла инструкцию, пролистала вперед почти до конца, потом отлистала назад, вчиталась, сосредоточенно нахмурилась, принялась нажимать кнопки, снимать, воспроизводить. Потом снова пристала к продавцу. Лев, собиравшийся уже расплатиться и идти, слегка забеспокоился и стал прислушиваться. Фло требовала выдать ей объектив с асферическими линзами. Почему асферическими? Чтобы не искажалось изображение. А еще ей нужны линзы без хроматических аберраций, чтобы цвета выглядели естественными. Продавец что-то мычал, блеял в ответ, уходил в подсобку, приносил новые объективы, постепенно заставил ими весь прилавок, Фло немедленно его разоблачила – отругала, что он не знает свой товар, велела выучить его немедленно, за ночь, сказала, что завтра придет и проверит, смотрела на мальчишку очень серьезно и не улыбалась. Надо знать свое дело – вот она, Фло, не имеет никакого диплома, но про камеры, фотоаппараты и объективы знает все. Мальчишка вспыхнул, покраснел, волосы встопорщились, но сдержался, только перестал отвечать, а начал вместе с Фло читать инструкции и тыкать в них пальцем.

Про Льва Фло напрочь забыла – так увлеклась воспитанием продавца. Он понял, что это надолго, нашел себе стул в углу и сел в сторонке.

И ведь придет она экзаменовать его завтра – не поленится. Забудет, что сама не выносит экзаменов. И станут они друг для друга «человеками». По виду они подходят друг другу. Как будто аниме-персонажи из одного мультика, нарисованные одним художником. У Фло ярко-черные длинные волосы, у него белые, крашеные; оба худые, нескладные, в мешковатой, не по размеру одежде. Есть волосы, глаза, рот, руки – а все остальное как будто не прорисовано. «Полюбят друг друга – а я останусь в стороне, прилипну к стулу, стану смотреть мульт». Лев уже не чувствовал себя уверенным и сильным – он превратился в глину, плохо слепленный, разваливающийся кусок тела. Он ел глазами их молодость и думал, что, конечно, у них нет никаких половых стереотипов, а один только половой инстинкт, что бы они там ни говорили…

Его взгляд коснулся руки Фло. Худенькие детские ручки… И вдруг он заметил ее короткие неровные ногти. Неужели грызет? Какой контраст с ровным надежным иероглифом, к которому она прикасается своими пальцами. Он перевел взгляд на свои руки и увидел, что они такие же, как у нее, – как там сейчас говорят?.. «Покоцанные»… «Она грызет ногти, и я грызу».

Лев внезапно вспомнил себя в больнице: ему 10 лет, над ним издеваются дети в палате, а он не способен постоять за себя. В больницу он попал надолго – на целых сорок два дня. Ничего определенного – это было долгое в те годы обследование. Лев учился в хорошей математической школе, дети там были интеллигентные. А в больнице он впервые встретил совершенно других детей – злых и жестоких. Он заходил в палату – и на него сверху летело ведро; садился на койку, а она падала, потому что у нее была вынута из паза ножка. После больницы оказалось, что Лев грызет ногти – подстригать ножницами было нечего. Поначалу папа возмущался, заводил беседы о том, как пресечь дурную привычку. А затем решил проявить творческий подход и начал мазать пальцы Льва горькой жидкостью: берешь случайно пальцы в рот – и тут же отдергиваешь. Папа обрабатывал ногти Льва рано утром, еще до школы, Лев пробовал их грызть уже по дороге в школу, мучился, плевался, терпел, слизывал, сгрызал лак, и уже в школе мог кусать их в свое удовольствие. И вот теперь Лев узнал ту же трогательную неровность на пальцах Фло. Ее ногти были в худшем состоянии, чем у него: много сколов, заусенцев, а главное – они уходили в мясо, над ногтями образовались выпуклые подушечки. Лев знал это состояние: когда нервничаешь, то не можешь остановиться, и вскоре уже пытаешься отделить ноготь от пальца. Тонкие ломкие руки с бледными пальцами, увенчанные поломанными, вдавленными в мясо ногтями… И этими пальцами Фло перебирает камеру, нажимает на кнопки, разворачивает инструкции, обводит незнакомый иероглиф …

Лев представил, что он подходит к Фло, берет ее ладонь, отправляет в свой рот и зубами очень аккуратно подравнивает края ногтей, свою же руку отдает Фло – и она нервно грызет его пальцы, выгрызая ногти из подушечек.

«Да, – подумал Лев, – в этом смысле она действительно не девочка: ни тебе длинных ногтей, ни маникюра». И сказав это, он вдруг заметил на нескольких пальцах остатки облупившегося лака – причем разных цветов. На одном, видимо, был желтый лак, на другом – голубой. «Девочка, девочка! – возрадовался он. – В одно прекрасное утро или вечер она покрасила себе ногти, а потом сгрызла и ногти, и лак – так же, как я когда-то сгрызал папино горькое снадобье в школе».

Фло наконец доругалась с парнем, еще раз погладила иероглиф «окошко в окошке» и позвала Льва платить. Лев застыл на стуле и не мог встать, не мог ничего сказать, кривая улыбка расползлась на его лице, а глаза продолжали бродить по ее рукам. Фло подошла ко Льву и неожиданно ласково тронула его за плечо.

– Что с тобой?

– Со мной?.. Я в порядке…

Оцепенение спало, Лев заплатил за камеру, и они вышли из магазина.

* * *

Лев сидел в своем кабинете и смотрел в окно. Не читалось. Он опять был зрителем – наблюдал, как за толстым стеклом беззвучно проезжают машины. Узнать, как дела у Фло? Сделала ли она пробную съемку? Он взял телефон, открыл ее номер в вотсапе и стал рассматривать аватарку. Вместо фотографии он увидел желтую лягушку. Вроде она говорила, что вывесила осьминога… «Я не хочу, чтобы меня учили потому, что я красивая девушка» – вспомнил он.

«Будет ли она рада моему звонку? А действительно ли у меня есть к ней дело?»

«Нет у меня дела. Мы увидимся в клубе в пятницу, а сегодня понедельник. В пятницу все и обсудим».

«Но мне очень хочется позвонить. Что я скажу? Спрошу, как дела… А затем?»

«Затем позову попить кофе – просто встретиться и попить кофе. Юдит может позвать меня выпить кофе, почему мне нельзя? Я хочу попить кофе с Фло. Просто так».

Он обежал мысленным взглядом ее ясные глаза, нос – носик, смешной, вздернутый, тонкие пальцы, обкусанные ногти… Он не видел, как она их кусает, – никто не видит и то, как он грызет свои ногти. Лев посмотрел на свои пальцы и потянул их в рот – какое знакомое движение. Он представил себе, что приближает свою голову к ее голове, трется седой щетиной о ее горячую щеку. «Что это? Лев? Что за фантазии?»

«Так ты позовешь Фло пить кофе?»

«Как-то неудобно. Неудобно мне, старику, навязываться ей со своим вниманием». От телефона с лягушкой Лев перевел взгляд в окно, на небо. Какое большое небо… Он вспомнил высокую ультрамариновую небесную твердь Тибета и подумал: «Как хорошо, что я опять буду там!»

«Я, – сказал он себе, – …боюсь позвонить». И разулыбался от этой мысли, потому что эта мысль была из детства. «Я, – продолжил он говорить сам себе, – …влюблен».

И так радостно ему стало от этого слова. И страшно. Потому что он не влюблялся уже сто тысяч лет. И сто тысяч лет не держал в руке телефон, страшась позвонить. Когда это было последний раз? И был ли это мобильный телефон – или он зависал еще над диском? Может быть, он стоял в будке-автомате, держал наготове две копейки и крутил диск. Первый круг – диск стрекочет, возвращается назад… Второй… Третий… И каждый раз пауза становится все длиннее. И вот уже последняя цифра, он взводит диск – и не может отпустить.

* * *

Лев шел своим привычным одиноким маршрутом по парку.

«Опять один. Почему не с Фло? Не с Милой, в конце концов?»

«Может быть, позвать погулять Ксению? Она согласится».

«А вот кто точно согласится – это Юдит».

«Нет, вот ее не надо».

Лев наказывал себя. Он так и не позвонил Фло. Тоскливо прошел Новый год. Мила еле дождалась двенадцати и умчалась в гости к подруге – его с собой не взяла. Одинокому и неприкаянному, ему осталось только лечь спать.

Гулять сегодня совершенно не хотелось. Маршрут был весь до боли знаком – он узнавал все деревья, все изгибы дороги. Темный, грязноватый подтаявший снег. Лучше вернуться и лечь в кровать. И включить сериал. Про любовь. Или фильм. Например, «37,2 утром» – там много секса. Но он накажет себя за эту неподобающую влюбленность и пройдет этот проклятый круг. «Почему же неподобающую?»

«Потому что она молодая девочка, а я старик».

В минуты радости и печали – да и вообще в любой момент своей жизни он обращался к песням Михаила Щербакова. Они были для него энциклопедией, библией, в которой можно было найти все что угодно. Все, что нужно знать о жизни, сказано, спето Щербаковым.

И Лев запел:

От Щербакова веяло юностью. Он бесконечно слушал его когда-то и выучил наизусть. «Мудрый друг обращается к влюбленному. А я обращаюсь сам к себе – я сам себе брат».

«И все же мои дела пока не так плохи. Я еще не оставил дела – и не собираюсь их оставлять, фигушки: мое дело найти Караван, и Фло мне в этом поможет».

«А вдруг поиск Каравана – лишь повод побыть вместе с Фло? Не потому ли я так хочу этого путешествия? В путешествии не будет мальчишки-продавца – мне не придется ее ни с кем делить».

«Глупый – там будет много других парней и девчонок из всех стран мира. Гестхаус в Тибете – самое лучшее место для знакомств».

«„Слепой недуг“ – да, это правда. Болезнь. Может быть, не слепой? Может быть, я прозрел? „Владеет безраздельно“ – еще нет, пока нет…»

«Разрешить себе влюбиться без памяти? А я что – могу не разрешить?»

«Могу – в молодости не мог, а теперь могу. Или не могу?»

«А хочу?»

«„Чудный взор“ – да, чудный. И правда смутил. Вроде всего лишь смутил, но теперь я без перерыва представляю Фло и славлю ее».

Лев вдруг понял, что Фло моложе его дочки Ани. «Что я делаю?! – закричал он сам на себя. – Я выживший из ума старик!»

«Кумиры жестоки. А что на самом деле будет, если я позвоню и позову ее пить кофе? Если признаюсь в любви? Она посмеется надо мной и откажется идти в путешествие».

«Что ты говоришь? Ты сошел с ума: какая любовь?! Не смеши мои тапочки… Она будет жестока, а я перестану работать, пить и есть – брошу свою жизнь на алтарь любви. Буду смешон, как влюбленный Дон-Кихот. Оправлюсь в Тибет искать несуществующий Караван во славу ее».

«Смешно: я понял, чего мне не хватает. Уверенности в подлинности и цельности своей любви. О, если бы я мог вот так ценить свою любовь! А вдруг я просто хочу секса? Мила дает мне мало секса – и в этом все дело? Нет, не так все плохо. Я хочу избавиться от одиночества? Не такой уж я одинокий человек. „Так искренно, так нежно…“ – неужели это про меня? Жаль, что я не ценю свою любовь настолько сильно, чтобы упиваться своим сладостным горем и страдать».

«Какой прекрасный герой песни. Сильный мужественный человек, которому ведом лишь один недуг – любовь».

Напиток счастья, радости и горя смешался, настоялся, и Лев помчался вприпрыжку: «Я – влюблен, я – влюблен! Наконец-то я влюблен!.. Как долго я этого ждал!»

«Жизнь без влюбленности – пустопорожняя. Что ж, болезнь так болезнь – буду болеть – это лучше, чем равнодушное здоровье».

«А как же Мила? Разве я не люблю Милу?»

«Конечно, люблю. Люблю и Милу – томлюсь и страдаю без ее внимания. Но это привычное томление, которое не мешает жить, не будоражит – постылый замкнутый круг. Она близко, я могу ей позвонить, могу потрогать – и она сбросит мою руку, и я привычно расстроюсь…»

«Позвонить Миле?» Лев достал телефон и высветил номер Фло. Аватарка поменялась – на Льва смотрели ее синие острые глаза, и палец был устремлен прямо на него: «Ты мне позвонил?» Теперь не нужно накручивать диск – достаточно одного прикосновения… Как бы случайного.

* * *

– Откуда ты такая взялась? – спросил Лев. Кажется, уже третий или четвертый раз за прогулку.

Они бродили с Фло по его любимому парку. «Как странно: первый раз я тут не один – впервые гуляю с девушкой». Лев чувствовал себя так, будто привел девушку в свою холостяцкую квартиру. Вот добрый знакомый: большой дуб – мощный, кряжистый, с черными когтистыми сучьями, покрытыми снегом. «Мой собеседник… сколько раз я обсуждал с тобой течение жизни и приближающуюся старость. Дуб, смотри, это девушка».

– Смотри, это мой любимый дуб.

– Ты хочешь, чтобы я рассказала про свое детство? Действительно хочешь? Я могу рассказать… Хочешь? Мама меня любила. Это ведь главное, правда? Она меня очень любила. Когда маме было восемнадцать, она ходила в театральную студию и играла Антигону. Древнегреческий спектакль. Они играли не по-современному, а как в древности – в масках. Антигона закапывает своего брата Полиника в землю – мертвого брата, которого оставили гнить на поверхности. Оставили в назидание горожанам, чтобы не вздумали бунтовать. К театру привозили самосвал земли, вываливали прямо на сцену, и мама голыми руками выкапывала могилу и заталкивала туда манекен. Саша, который играл Полиника, не хотел пачкаться землей. Он хотел остаться чистым. Так что Сашу подменяли куклой. А мама стояла коленями на земле и копала руками землю. У нее навсегда остались черные ногти. Обломанные. Мои тоже обломанные, но чистые – я мою руки. А мамины руки были в земле и краске – я помню. Я сидела у мамы на коленях и перебирала ее пальцы. Я пыталась выковыривать грязь из ее ногтей, но это было безнадежно. Ты читал Антигону? Не пересказ, а Софокла? Когда я родилась, мама уже не играла в театре, но земля под ногтями осталась. Может быть, она продолжала копаться в земле, когда я не видела. Я как-то спросила: почему у тебя черные пальцы? Она сказала: а какие ты хочешь? Я говорю: красные. Она взяла кисточку, подошла к мольберту и намазала себе руки красной краской. Я закричала: и мне, и мне! – и она раскрасила меня красным цветом. Мама рисовала картины маслом, и дома всегда стоял открытый мольберт. А после спектакля мама и Саша шли в парк валяться на земле. Сначала просто валялись, смотрели на небо. А потом секс. Саша уже не боялся испачкаться – они вставали все вымазанные. Ты спрашиваешь, откуда я взялась? Когда мама сказала Саше, что беременна, он велел маме сделать аборт. Денег нет, ничего нет – надо меня убить. Мама плакала три дня и решила, что я нужна. Откуда я взялась? Из земли.

– Я знал, что ты необычная. Но не думал, что из земли, – думал, из воздуха, – Лев улыбался, шутил: – Ты – воздушная стихия.

– Тебе кажется, я легкая? Да, я все время прыгаю с темы на тему.

– И летаешь: то Перу, то Непал…

– Я плаваю. Я – Рыба. По знаку зодиака. Я в марте родилась. Хотя, в общем, я в это, конечно, не верю. Земля и вода – смешали, получилась грязь.

– Если смешать воду и глину и обжечь на огне, получится кирпич. Но ты не похожа на кирпич. Ты – птица. – («Неужели я флиртую? – думал Лев. – Какое забытое ощущение!»). – Я тебя прервал. Мама решила, что ты будешь жить.

– Да. А когда я родилась, мама стала болеть. Я высосала из нее все соки – она так говорила. У нее стали выпадать волосы, и она все время хотела спать. Она запрещала себя будить. Я просыпалась – еще маленькая – и шла сама играть. Поиграю-поиграю и пытаюсь маму разбудить. А она стонет – у нее голова болит. Я еще поиграю. Потом приду, говорю: мама, есть хочу. А она говорит: приготовь что-нибудь. Я научилась жарить глазунью. Потом освоила омлеты. Стала кулинаркой. А мама говорит: свари мне кофе. Я и кофе сварю – знала, что от кофе мама проснется. Положу две ложки с горкой и караулю, чтобы не убежал. Если плохо сварю, мама скажет «плохой кофе» и не будет пить.

– Сначала решила тебя оставить, а потом как будто пожалела.

– Мне вот и психолога тоже самое говорит. Мама дала мне плохой посыл: я тебя спасла, а ты меня убиваешь… Я целый год с психологой эту тему прорабатывала, чтобы избавиться от чувства вины. А потом мы с мамой уехали в Индию. В ашрам. Ты знаешь, что такое ашрам? Это был буддийский ашрам, не индуистский – такие тоже бывают. Хотя мы и мантры пели. Думаю, могли бы и по-христиански молиться. Мне было пять лет, и я научилась медитировать и петь мантры. Спою тебе как-нибудь. Мама одевала меня в золотое платье и сажала перед Буддой. И он был из золота. Будда медитировал, а я сидела перед ним и тоже медитировала. Там у меня появился второй папа. Первого, Сашу, я никогда не видела. Все хочу его найти – интересно все-таки пообщаться с биологическим отцом. Второго папу звали Амитола – это значит радуга. Вообще-то он голландец, а в ашраме взял имя Амитола.

– Пять лет… Ты помнишь ашрам?

– Помню, конечно. Мы были там до моих восьми. Монахи угощали меня педа. Это сладкие шарики. Я их очень любила. Мама все время медитировала, а я гуляла одна. Не боялась. Уходила далеко. Видела змей. И игуан. Обезьян там тьма-тьмущая. Обезьяны, кстати, очень злые – они меня задирали. Они хотели еды, а у меня с собой ничего не было. Они обижались и цепляли меня за волосы. Я старалась держаться подальше, но от обезьян не спрячешься – нападают сверху. Я боялась, что они выцарапают мне глаза. Потом я стала ходить с бамбуковой палкой. Палки они побаивались. Иногда со мной гулял Амитола. Я помню, как он водил меня купаться. Там река желтая-желтая. И теплая, как молоко. Амитола пугал меня крокодилами: покажет на корягу, которая торчит из воды, и кричит: крокодил! – а сам хохочет. Там мама очень переменилась. В Москве ей и в двенадцать трудно было встать, а в монастыре она просыпалась в четыре утра – колокол бьет: бом-м-м, бом-м-м! – мама встает, идет медитировать, а я сплю дальше. Еще мама на кухне работала. Я к ней прибегала – и на кухню, помогать, и на медитацию – мешать. Один раз уже колокол звонит, а мама спит, не встает. Я к ней прижалась и тоже сплю. Вдруг слышу – она стонет. Я испугалась и побежала к Амитоле. Он монахов позвал. Они пришли и стали смеяться, говорят: твоя мама решила поискать другое тело. Нет, нет, она не умерла, только хотела. Ей надоело ее тело. Рано вставать она научилась, а волосы так и продолжали выпадать, и голова еще больше болела. Она тогда съела очень много таблеток и хотела перескочить в другое тело, но ее время еще не пришло. Пока мама болела, меня Амитола забрал жить в свою комнату. Монахи вместе жили в большой зале, а европейцам выдавали маленькие каморки – кельи. Амитола играл на флейте. Я брала бамбуковую палку, садилась напротив него и изображала, что тоже играю. А он замолкнет и делает вид, что меня слушает – будто я тоже звуки издаю. Изображает, что слышит: пугается, удивляется. Я это его гримасничанье ужасно любила. А когда я попробовала его флейту взять, он бамбуковой палкой ударил меня по пальцам, сунул мне в руки бамбуковую палочку и сказал: играй.

Я опять стала изображать – а он кричит: «Ничего не слышу, ничего не слышу! У воровки флейта молчит». Я очень обиделась, что он меня воровкой назвал. Ушла в угол и плакала. Не говорила с ним долго. А он в меня косточками от сливы бросал – типа хотел развеселить. Я немытая и нечесаная была. Мама хоть иногда за мной следила, а он нет. Когда мама выздоровела, она решила меня расчесать, а там колтуны – она дергала-дергала, я плакала. Мама тогда нашла машинку и обрила меня наголо. Так даже красиво было. Я, кстати, опять хочу обриться – перед Тибетом. Буду лысой, как монах. Ты же не против? По твоим стереотипам, я буду уродина.

Лев рассмотрел блестящие черные волосы, фиолетовые глаза и проглотил слюну. «Тоже мне уродина… Как хочется потрогать ее прядь! Она запросто хватает меня за руку. И я хочу!»

– Через несколько лет Амитола ушел паломником. Мама хотела с ним, но он ее не взял – сказал, что должен быть один. Тогда мама загрустила, ашрам ей надоел, и мы вернулись в Москву. Мне уже было восемь. В школу меня мама не отдала. Надену золотое платье, сяду перед мамой, как Будда, сложу руки и делаю вид, что медитирую. А мама то ругается, то смеется. Она привезла фотографию Амитолы – поставит ее на стол и смотрит часами – типа медитирует на него. Я на маму смотрю – а она на Амитолу. Один раз я подошла к ней во время медитации, смотрю у нее глаза открыты и из них капают слезы. Ползут по щеке до подбородка. Я испугалась, схватила ее за руку, а рука напряженная, как будто она манекен, а не человек. Я тяну ее руку, а распрямить не могу, рука не гнется, мама не реагирует. Я так испугалась, вскочила, тяну ее, трясу, а она в манекен превратилась, только слезы из глаз текут. Я зарыдала. Думала позвать кого-то на помощь, но кого? В ашраме монахи были. И Амитола. А тут – куда бежать? Прижалась к ней и просидела так до вечера. Я думала, мама станет холодная как труп, но она была теплая, только закостенелая. К вечеру на меня стали капать ее слезы. Я сначала не замечала – они на волосы падали, а потом одна на нос попала, и на руку.

Стало темнеть, но я боялась встать. Вцепилась в маму и сидела рядом. Смотрела на тени, смотрела на Амитолу.

– Ужас… Как ты выдержала?

– К вечеру никакого ужаса уже не было. Чем темнее становилось, тем мне было спокойнее. А когда я в темноте перестала различать лицо Амитолы, я совсем утихла. И, наверное, заснула. Потому что проснулась утром в своей кровати, раздетая. Я думаю, мама ночью очнулась и переложила меня. Гляжу на маму – а она такая, как обычно. Не понимает, почему я на нее пялюсь. Приготовила завтрак. Как будто ничего и не было. Я ее умоляла больше не медитировать на Амитолу, а она меня успокаивала, говорила: ничего страшного, не бойся, все будет хорошо. Я спрашивала: что это с тобой? Она сказала: успокойся – все нормально. И в этот день она больше перед Амитолой не садилась. Я за ней все время следила, думала даже фотографию отнять. А через несколько дней я не уследила, пришла и застала такую же картину – мама сидит перед Амитолой, глаза открыты и из них текут слезы. Я ее руку потрогала и поняла, что она опять задеревенела. В молодости мама живой была, руками землю копала, а папа вместо себя манекен подсовывал. А теперь она сама манекеном стала. Я со временем привыкла, знала, что будет. Больше не плакала. Пыталась ее будить по-разному. Подумала, что стоит убрать фотографию – и она очнется. Не помогло. Один раз за руку ее укусила… Водой обливала. Даже иголкой ей руку проколола. Кровинка выступила. На подбородке слезинки блестят, а по руке кровинка катится. Но мама ни разу не проснулась. Я выключала свет, оставляла ее в темноте и ложилась спать. Привыкла все делать сама. По утрам у мамы голова болит, а вечером она на Амитолу медитирует. В школу я не ходила.

Я подумала, что, может быть, она перестанет коченеть, если забрать у нее фотографию Амитолы. И в один день, когда она вечером застыла перед Амитолой, я взяла фотографию – я уже так делала, она была в трансе и ничего не замечала. Я решила ее разрезать. Было очень страшно. Я взяла ножницы. Мне казалось, что я делаю что-то ужасное. Сейчас мама умрет. Или я умру. Но я набралась смелости и разрезала фотографию Амитолы. Я ее резала и резала – нарезала на маленькие полоски и квадратики, чтобы соединить было уже невозможно. Но и это мне показалось мало – и я высыпала эти обрезки с балкона, развеяла их над улицей.

Мне было страшно ложиться спать в ту ночь. Что будет, когда мама очнется и не увидит фотографию? Может быть, я неправильно поступила? Я взяла лист бумаги, нарисовала на нем рожицу и поставила свою каляку-маляку перед мамой. Я подумала, что она должна хоть что-то увидеть.

Утром мама была обычной. Листа с калякой-малякой не было – она спрятала его, как всегда прятала фотографию. Я ждала вечера. С надеждой. Но больше со страхом. Не знала, что теперь будет. Вдруг мама не уйдет к Амитоле? Его фотографии больше нет… Я боялась, что мама меня спросит, где фотография, и была готова соврать. Сказать, что я ее не видела. Но мама ничего не спросила. Вечером она достала листок с рожицей, прислонила к книгам, села перед ним и стала медитировать. И ничего не изменилось. Она опять одеревенела. Я села рядом с ней и стала смотреть на листок. Я тоже умела медитировать. Я смотрела, смотрела и мне стало казаться, что вместо моей каляки опять появился Амитола. И я поняла, что маме все равно, на что смотреть. Она всегда видит Амитолу.

Однажды мама взяла меня за руки, посадила перед собой и сказала: хочешь, я тебе расскажу, кто такой Амитола? Я говорю: твой друг. Она мотает головой: нет, Амитола – это воплощение Будды. Принц Гаутама просветлился и стал Буддой. Потом его душа отправилась путешествовать и переродилась в Иисуса. А когда Иисус вознесся на небо, он долго ни в кого не воплощался. А теперь Будда-Иисус опять пришел на Землю – и это Амитола. Скоро должно что-то произойти – мир переродится.

Смотрю, мама плачет. Я сказала: мама, может быть, это не так, может быть, это тебе только показалось? А она ответила: я точно знаю, потому что я – Маха Праджапати. Я теперь знаю, кто такая Маха Праджапати, а тогда, конечно, не знала. Поэтому я только смотрела на нее с удивлением. А она сказала: и еще я – Мария Магдалина в следующем рождении, я должна вытирать ему ноги волосами. И еще сильнее заплакала.

Маха Праджапати – приемная мама Будды, она его воспитала, потому что его родная мама Майя Маха умерла. А потом Маха Праджапати стала ученицей Будды. А Мария Магдалина – блудница. Это мама так сказала – «блудница», хотя я не знала, что это значит. Иисус не дал убить Магдалину, и она пошла за ним и сняла его с креста. Мама сказала, что ей тоже предстоит спасти Амитолу.

– Ты ей поверила?

– Нет… да… не знаю…

– Все это ужасно… мне кажется, твоя мама сошла с ума…

– Нет, конечно. Моя мама что-то видела – она видела другой мир. Людям она казалась сумасшедшей, но это штамп. Что значит сумасшедшая? И я могу показаться сумасшедшей… И Юдит.

– А я? – не выдержал Лев. Ему почему-то очень захотелось тоже заслужить звание «сумасшедшего».

– Ты – конформист, – сказала Фло. – Ты живешь так, как от тебя ждут, и потому тебя, конечно, никто сумасшедшим не назовет.

– Разве конформисты гоняются за призрачными караванами? – Лев чувствовал себя отвергнутым, он стал судорожно искать доказательства своей неординарности.

– К концу жизни ты решил исправиться, – сказала Фло, – ты понял, что не нужно жить по законам общества. А так мог бы ходить в офис и, как все, зарабатывать деньги.

«К концу жизни» – Лев почувствовал, что его щеки стали алыми, а лоб покрылся испариной. То ли от возмущения, то ли от отчаяния. «Она считает меня стариком. Тоже мне толерантная. Я, старик, пристаю к молоденькой девушке – а гожусь-то только на то, чтобы выслушивать ее истории и восхищаться ею».

– А у тебя нет стереотипов? Ты вот считаешь меня стариком…

Фло лукаво улыбнулась.

– Старости нет, – сказала она. – Я так считаю. Ты – как и я: мы просто человеки.

– Что было дальше с твоей мамой? – спросил Лев. – Ей стало лучше?

– Нет, – сказала Фло, – в один день она начала выбрасывать с балкона вещи. Я пыталась ее останавливать, но она была сильнее меня. Она брала наши вещи из шкафа, что-то бормотала, бежала на балкон, почему-то боком, как краб, и сбрасывала их вниз. Я хватала ее, пыталась удержать, кричала, требовала прекратить, но она не обращала на меня никакого внимания – будто меня и нет. Выдергивала руки и продолжала свое дело. Я начала прислушиваться к ее бормотанию, она говорили что-то про Амитолу. И еще про притяжение к земле… Я ходила за ней, но не могла ее остановить. А затем она стала кидать с балкона посуду. Кастрюли. И тарелки. Мы жили на пятом этаже, и я слышала, как они бьются. Я тогда не была толерантной. Я орала и рыдала. А мама делала свое дело. А потом в дверь позвонили. Я открыла – это была полиция. Люди увидели, что происходит, и вызвали полицию. Маму забрали в психушку – они тоже, как и ты, подумали, что она сумасшедшая. Хотя она не была. Она была другая. Я бы хотела с ней поговорить. Но ее уже нет, она умерла.

– Когда?

– В больнице она вскрыла себе вены. В психушках нет ничего острого, но она нашла. Рассказали, что она притворилась спокойной, утащила из столовой стакан, разбила его и вскрыла вены.

Лев молчал, и Фло тоже молчала. Они молча шли по лесу. Потом Фло остановилась и посмотрела на верхушки деревьев – долго, пристально.

– Она пошла искать новое тело.

– Ты так думаешь?

– Я знаю.

– А ты росла в детдоме?

– Нет. Я тебе не говорила: у мамы есть сестра-близняшка – Неля, моя тетя. Они в детстве были не разлей вода, как всякие близнецы, а потом поссорились и больше никогда не общались. Мама даже не сказала мне, что у нее есть близнец. Но когда все случилось, тетя взяла меня к себе.

– Близнец? Удивительное дело… Она тоже была сумасшедшая? Как мама?

– Моя мама не была сумасшедшая. Она была другой. Общество не принимает других. И ее посадили в психушку. От этого она умерла. Не говори, что она сумасшедшая, – это неумно с твоей стороны.

– Фло, вряд ли ей было хорошо… еще до всякой психушки… почему она вещи из окна выбрасывала?

– Опять ты за свое: «хорошо – не хорошо». Нет такого. Ей было не «хорошо», и не «не-хорошо» – ей было по-маминому. Ты слушаешь своими стереотипами. Ты хочешь поймать мою маму в слова: «нехорошо», «сумасшедшая». Так я вообще не буду тебе ничего говорить!..

– Фло, не сердись. Я научусь. Расскажи про свою тетю.

– Тетя была человека искусства. И у нее не было предрассудков. Она по-настоящему свободный человек. И мне она помогла стать свободной. Она делала очень популярные перформансы. Хочешь, расскажу про ее перформанс? У Нели было красивое тело. Не только по мужским меркам. И у мамы было красивое тело. После ашрама ее волосы совсем выпали, и она всегда ходила в шапочке. А у тети были длинные волнистые светлые волосы. На перформанс она разделась совершенно догола, и только распущенные волосы струились по телу. Прикрепила нож к выступу из стены. На уровне живота. Подошла к ножу, прикоснулась к нему и несколько раз повернулась вокруг себя. Нож разрезал кожу по кругу – на животе, на боках, на спине – и получилось, что ее верхняя часть отделена красной полосой от нижней. Нож перерезал несколько прядей волос, они упали к ее ногам. Кровь потекла вниз на попу и ноги. А потом тетя встала на голову, и кровь окрасила ее грудь. Это было очень страшно. Люди молчали. Это было предупреждение миру. Что мир может распасться. Что если мы не примем друг друга, если не полюбим странных и сумасшедших, нас разрежут на куски. Понимаешь? Об этом перформанс.

– Понимаю. Мурашки пробирают… Но мир же становится лучше… Может быть, и твоя тетя своими перформансами помогла. Когда я был маленький, мы боялись атомной войны, вообще все было жестче. А сейчас все сдвинулось, как будто разморозилось, и человечество развернулось к лучшему. Вот это твое «человека» – этого раньше ничего не было, это примета нового доброго времени.

– В мире стало больше любви, – сказала Фло, – наконец-то кончаются войны и начинается любовь.

– Йосеф Адлер – большой молодец. Невозможно себе представить такого президента еще десять лет назад. Мы морщились при упоминании любого политика. А Адлером я готов восхищаться.

– Да, и моя тетя боготворит Йосефа Адлера.

– Ты с ней общаешься?

– Мы дружим.

– А тетя тобой занималась? Или и у тети ты была сама по себе?

– Мной не нужно было заниматься. Я была совершенно самостоятельная. Это я занималась тетей. Я маме варила кофе – теперь стала варить кофе Неле и ее человеке. Они не любили утром вставать – и я приносила им кофе прямо в постель.

– Ты по-прежнему не ходила в школу?

– Неля отдала меня в школу. Хотя я не хотела. И правильно не хотела. Школа, которая тогда была… да и сейчас – она делает из человека невротика. Все нельзя, учителя обиженные. Если бы у меня не было мамы и потом Нели, то и я бы стала такой.

– Думаешь, я невротик?

– Ты был невротик. Пока не сходил в Тибет. Теперь у тебя есть шанс освободиться. В пути ты станешь свободным. А школу я прогуливала. Я быстро научилась читать, писать и все, что нужно. И поняла, что школа мне вредит. Восьмой класс я почти весь прогуляла. Они вызывали Нелю, но она ни разу в школу не пришла. Пугали, что меня заберет опека и посадит в детдом. Фигушки – ничего опека не смогла. А в девятом классе я вообще перестала в школу ходить. Я решила всему учиться сама.

– И сколько ты прожила с тетей?

– В девятом классе я от нее ушла. Я встретила Ларису, она режиссерка. Мы полюбили друг друга. Я переехала к ней, и она научила меня снимать кино.

Как нестерпимо хотелось погладить Фло по голове. «Поехать к ней и остаться. Стать режиссеркой… Черт… какой режиссер-кой… Мы вместе идем в Тибет – так и буду мучиться каждый день, мечтать дотронуться, переспать – и молчать… Или…»

Последнюю часть прогулки, по дороге к метро, Лев и Фло прошли в молчании. Это была трудная пауза. Как будто Фло выговорилась и ничего больше не осталось. Льву хотелось что-то сказать – то ли пожалеть, то ли восхититься, то ли признаться в любви. Лучше, конечно, просто пошутить. Где его легкость, которой он восхищался еще так недавно? Мол, старый – зато легкий и шутливый. Как хорошо иметь низкое либидо – перестаешь пугаться девушек, мучительно ждать и краснеть… Где все это? «Все недостатки старости при мне, но ни одного преимущества. Немею и робею, как юноша».

«Неужели? Радуйся, Лев, твое либидо живо!»

Прощались неловко. Может быть, она стесняется, что слишком много рассказала про себя? Да нет вроде – для нее нет закрытых тем. Или все же стесняется, а легкость – видимость?

Проводив Фло до метро, Лев пошел домой. Вечерело, холод заползал в рукава, темнел старый снег. Привычного за последнее время покоя, настоянного на возбуждении, больше не было. Какая-то беспредметная тревога мучила Льва. «Чего я боюсь? Опять не смогу позвонить Фло? Трудно будет глядеть на нее, когда встретимся в клубе? Или… или я боюсь посмотреть в глаза Миле? Я ничего не сделал – ни словом, ни взглядом я не виноват перед ней».

«Врешь, Лев, врешь. Словом – пока еще нет, а вот взглядом – точно да. „И кто посмотрит на женщину с вожделением…“»

«Успокойся: мечтать ты имеешь право о чем угодно – вот и мечтай».

«Зачем я позволил себе влюбиться? Теперь – мучайся».

Домой не хотелось. Требовалось что-то немедленно изменить в мироустройстве. Помолодеть, растопить снег зимой, зажечь ночью солнце, стать перед Фло на колени… Выхода не было. Лев подошел к своему дому и нашел взглядом свои окна. Темно… Да. Мила, как всегда, где-то гуляет. Хорошо, что ее нет, – не хотелось с ней пересекаться.

И все же дома было тоскливо. Ни одно привычное вечернее занятие – читать, смотреть кино, планировать экспедицию – не работало. А вот когда пришла Мила – было уже около полуночи, – стало на удивление хорошо. Лев заметил, что не только он, но и Мила возбуждена.

– Откуда ты такая радостная? – спросил он.

– Все тебе скажи да расскажи.

– Мужчина? Нашла себе прекрасного латиноамериканца? – Мила любила латиноамериканские танцы.

– Это ты у нас стареющий юноша… Готовься, скоро найду.

– Или уже?

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Вот я тебя не спрашиваю, с какими девицами ты шляешься?

Неужели видела нас в парке? Нет, шутит…

– У меня скучные мистические тетеньки… Не чета твоим.

Лев подошел к Миле и положил руку ей на плечо. В хорошем настроении… Попробовать?

Он включил на телефоне танго – и Мила вдруг поддалась. Она когда-то занималась танго, звала Льва, но он не пошел. А теперь он вдруг пожалел и неумело-нелепо повел ее за собой. И она повелась и засмеялась:

– Ты у меня дурень…

И так они танцевали целых три минуты, после чего Мила привычным движением вывернулась и сказала:

– Спать, спать. Это ты нежишься до полудня, а мне рано вставать.

– Я не до полудня, – обиделся Лев.

Мила нырнула в душ. Он встал около душа, дождался, чтобы она вышла, и попробовал ее поймать. Мила изящно нырнула под его руку:

– Фу, какой грязный! – и устроилась в постели.

Лев побрел в душ. Когда через три минуты он вышел, Мила безмятежно спала. Или притворялась?

«К кому я хочу пристать? К Миле? Или к Фло? Кто мне на самом деле нужен?»

* * *

Очередная встреча четверки приближалась. «Придет ли она? – думал Лев. – Как мы встретимся?»

Фло пришла, и Лев понял, что очень рад ее видеть. Она коснулась его руки, покраснела и сказала:

– Привет, человек!

Льву показалось, что и она рада его видеть. И эта шутка – «человек», а не «Лев» – показала их близость.

Лев рассказал группе о своих изысканиях.

– Я много чего узнал, прочел дневники Александры Давид-Неель, даже добрался до мистиков: Блаватской, Рерих. Как я все же не люблю мистиков… – Он хотел сказать «мистических женщин», но обвел глазами своих спутниц и осекся. – Никаких упоминаний о Караване.

– У меня есть книга, которая рассказывает про Караван, – внезапно сказала Юдит.

«Неужели?» – подумал Лев. Он не верил Юдит, но раз за разом обнаруживал, что она действительно что-то знает.

– Почем ты раньше не говорила?

– Я тебе покажу, – проигнорировала его вопрос Юдит, – книга у меня дома.

– Что за книга?

– «Тибетская книга мертвых». Но только эта не та книга, которую все знают. Настоящая «Тибетская книга мертвых».

– Откуда она у тебя? Это не подделка?

– Не подделка.

Все замолчали, переваривая сказанное. Юдит продолжила.

– Текст, который принято считать «Тибетской книгой мертвых», написан на тибетском языке; он сформировался около тысячи лет назад. Ребенок по меркам тибетской цивилизации. Настоящая же книга мертвых написана на прототибетском. Еще его называют протобирманским. Этому языку не меньше четырех тысяч лет.

– Может быть, ее потом перевели на современный? – решил побыть ученым Лев.

– Нет, тексты не совпадают. В них нет ничего общего.

– Ничего?

– Ни одного предложения.

– И там сказано про Караван?

– Да.

– И у тебя дома есть такая книга?

– Да, – опять подтвердила Юдит.

– Копия?

– Оригинал.

Все как завороженные рассматривали Юдит.

– Ты знаешь старотибетский язык?

– Я его расшифровала.

Оцепенение присутствующих продолжалось.

– Приходи завтра ко мне домой.

«К ней домой?!» – с ужасом подумал Лев.

Юдит обвела взглядом остальных:

– Сначала покажу Льву, вам – в следующий раз.

– Хорошо, – неуверенно сказал Лев, – спасибо… Приду…

* * *

Юдит жила в старом доме на Патриарших прудах. Лев подошел к большой деревянной двери, ведущей в подъезд, и завис… Не хотелось ему идти к ней в гости. Какая-то тяжесть исходила от нее, такая же, как и тяжесть этой двери. Он вздохнул и нажал кнопку домофона.

Внутри огромный голый подъезд, «парадное», как сказали бы в Санкт-Петербурге. Когда-то тут лежала ковровая дорожка и сидел консьерж, сейчас – только высокие гулкие потолки, осыпавшаяся лепнина и облупившаяся краска. Лифт был, но какой-то узкий и настолько ветхий, что Лев решил подняться пешком.

Квартира оказалась еще более обветшалой. Огромная темная прихожая, старый обшарпанный шкаф с покосившейся дверью и почерневшим треснутым зеркалом, выбитые паркетины на полу. И посреди этого стояла Юдит в свитере-хламиде, монументальная, грузная, с торчащим черно-седым ежиком на голове.

Она провела Льва в комнату – такую же большую и пыльную, как и все в этом доме. В углу стояла плохо прибранная кровать – наверное, здесь она спит, – а вся остальная комната была завалена книгами. Вдоль стен высились книжные шкафы – некоторые явно дореволюционные, другие – облупившиеся полки советского времени, но и их не хватало, так что рядом со шкафами прямо на полу громоздились стопки книг, напоминая полуразрушенный замок со множеством башен разной высоты.

– Логово настоящего ученого, – пошутил Лев, стремясь разрядить атмосферу. – Неужели ты прочитала все эти книги?

– Да, – односложно сказала Юдит.

Лев огляделся в поисках предмета, на который можно сесть, и ничего не нашел – все стулья были завалены. «Вряд ли она предложит чай, – подумал он. – Даже воду в этом доме пить опасно. Надо посмотреть книгу и уйти».

Юдит убрала с одного из стульев какие-то тряпки – видимо, свою одежду – и пододвинула Льву. Затем расчистила другой стул для себя. На стол она водрузила огромный, в полметра ветхий фолиант.

«Как в сказке, – подумал Лев, – и переплет кожаный, и загадочный узор на обложке. Прям тысяча и одна ночь».

– Это «Тибетская книга живых», – сказала Юдит.

– Почему «живых»? – не понял Лев. – Она же вроде называется «Тибетская книга мертвых»?..

Вопросы Юдит игнорировала.

Лев с осторожностью прикоснулся к кожаной обложке. Она выглядела старой, потертой, но целой. Украшена выцветшим узором. Внутри серая плотная бумага, испещренная бурыми пятнами и закорючками, больше напоминающими иероглифы, чем буквы.

Юдит особенно медленно, тщательно подбирая каждое слово, заговорила:

«Утроба матери держала меня крепко и не пускала жить. Я молил, но никто не услышал, я орал, но никто не ответил, я стучал, но ворота не распахнулись. Тело мамы дрожало и не пускало. Я толкал ногами, бил головой, но оно сжималось еще сильнее. Сердце мамы стучало страхом, воды сделались горькими. Не было нико-

го помочь мне. Я умирал. Ярость пришла в мое сердце – я разорвал мамину плоть и вышел в мир. Во мне загорелся огонь.

Я хотел есть – мама спала, она не слышала моей мольбы. Я позвал – она отвернулась. Я заплакал – она вздохнула. Я заорал – она вздрогнула. „Исчезни, – услышал я, – уйди в небытие, не мешай“. Огонь метался во мне, я опалил сердце мамы своим криком, мама пришла ко мне, я бил ее грудь, я кусал ее сосок, я взял молоко, я победил – она боялась меня, она приходила на мой зов. Когда мама послушно кормила меня, я не делал ей больно. Ровно горел огонь моей жизни.

Папа сделал лук для старшего брата. Я хотел лук. Я схватил лук. Брат ударил меня и забрал лук. Я плакал. Ветер поднялся, чтобы задуть мой огонь, – пламя заметалось и породило дым. Я нашел палку, подкрался к брату и ударил его по голове. Кровь окрасила его волосы. Я вырвал лук. Огонь бесновался во мне. Брат бил меня. Кровь окрасила мои губы. Брат отобрал лук. Мое сердце кипело ненавистью. Я сразился с братом, и мы оба были в крови. Во мне разгорался огонь войны.

Я увидел девушку Мокшу – она была красива. Я захотел ее. У нее был жених, его звали Кавел. Когда Ка-вел пошел на охоту, я прокрался за ним. Я сказал: „Борись со мной, и кто победит, тот возьмет Мокшу“. Мы отложили оружие и начали бороться. Он бросил землю в мои глаза – я ослеп. Ярость захлестнула мое сердце. Огонь дал моим рукам смертную силу. Я нащупал шею Кавела и задушил его. Только когда его тело утихло, я открыл глаза и вернул себе зрение. Я пришел к Мокше и сказал: „Кавел мертв – будь женой мне“. Мокша закричала и бросилась бежать. Она подняла ветер, который раздул огонь желания. Я догнал Мокшу

и овладел ею. Я сделал Мокшу своей женой. Она сдалась, и красота ушла из нее. Больше она не волновала меня – огонь хотел есть.

Я купил товар и сделался купцом. Я полюбил золото. Я никогда не обманывал, если мне грозило разоблачение. Я обманывал тех, кто не мог об этом узнать. Я умножал золото во славу свою. Я кормил золотом мой ненасытный огонь.

Я узнал, что огонь горит в каждом человеке. У смелого человека большое пламя – он бросается на противника и побеждает. Огонь искрится и празднует победу. Огонь влечет человека к женщине. Женщина убегает, и это бодрит огонь. Женщина сдается, и огонь рождает ураган. Боязливые люди уклоняются от борьбы. Боязливые люди отворачиваются от женщин. Огонь едва теплится в них. Пламя чадит и умирает. Я понял, что, если не оградить огонь, начнется пожар: брат убьет брата, покупатель убьет торговца, мальчик убьет отца. Бог дал закон, чтобы оградить огонь.

Я решил стать судьей. Сначала я запер свой огонь. Я сдержал себя и не убил мужчину, который меня разъярил. Я сдержал себя и не овладел женщиной, которой возжелал. Затем я надел закон на других. Я стал лучшим судьей в земле У-Цанг, в столице Лхаса. Никому я не давал пощады. Чем больше я вожделел, тем сильнее я ополчался на тех, кто не соблюдает закон. Огонь был подчинен.

Огонь сказал: „Я сильнее тебя“. Я решил проучить его. Я пошел в женскую купальню – женщины знали, что я судья, и не стеснялись меня. Я облобызал их глазами, обнюхал и не тронул их. Огонь бесновался во мне, а я насмехался над ним. Я ходил между нагими женщи-

нами и задевал их подолом своего плаща. Я был невозмутим. Мой огонь сидел на цепи.

„Ты сильнее, – сказал огонь, – празднуй победу“. Я взял холодного вина, хлеба и мяса. Вечером я сидел на берегу озера и остужал себя струями ветра. Ко мне подошел юноша, грациозный, как коза, красивый, как цветок. „Я восхищаюсь тобой“, – сказал юноша. „А я убью тебя“, – сказал я и вынул кинжал. Я зарезал юношу и его кровью накормил свой огонь. „Я победил“, – сказал огонь. С тех пор я днем судил людей за то, что сам делал по ночам. И чем больше преступлений я совершал ночью, тем строже обличал преступников днем. Нет числа мерзостям, которые я совершил, чтобы накормить свой огонь. „Ты доволен?“ – спросил я его. „Нет“, – ответил он. Страсть раздирала мою душу. Дрова прогорали и обращались в пепел. Я хотел еще. Небытие разверзлось передо мной. Я могу жить быстро и тогда умру молодым. Я могу жить скучно и тогда умру медленно. Огонь поработил меня.

Я покинул земли У-Цанг и столицу Лхасу и отправился на поиски людей, которые счастливы без огня. Я прошел леса Нгари и пустыню Чантанг. Я видел львов с головами людей и людей с головами орлов. Чем дальше я уходил, тем больше удивлялся, как велика земля и какие разные народы населяют ее. Во всех людях я видел огонь. Все народы удерживали огонь в тюрьме законов. Огонь бесновался, а люди были несчастны. Я покупал товары в одних городах и продавал в других. Я богател. Три повозки, каждая запряженная тремя лошадьми, везли мое золото. За ними шли ослы, груженые оружием. За ослами тянулись рабыни, красивые лицом и фигурой. Огромные негры охраняли мой караван. Люди тянули руки к моим рабыням. Люди трепетали,

взяв в руки мое оружие. Я раздувал их огонь и умножал свое богатство. Я дошел до белых гор. Пики подпирали небо. Я спросил у местного народа: что располагается за горами? „Шамбала, – сказали они, – там живут люди Воды“. Я оставил повозки, рабов и рабынь внизу. Я собрал караван из шерстяных яков и нагрузил их красивой одеждой. Вверху властвовал холод. Черные камни и белый лед расступались передо мной. Ни одна птица не пролетела надо мной, ни одна травинка не проросла на земле. Это была первичная Земля до начала творения. Я назвал ее Первоземлей. Я увидел большой замок – Кайлас, он стоял посреди холодной равнины и достигал неба. Я подошел к замку и протянул с мольбой руки. Ворота распахнулись. Внутри росли сады и текли реки. Реки сливались и разливались в узор жизни. Я увидел нагих женщин, прекраснее которых не было на свете. Некоторые пели песни, другие танцевали, третьи катались на лодках, сидели в тени деревьев и обсуждали возвышенное. Я спросил у них, не знают ли они людей Воды? „Мы – люди Воды“, – сказали они. „Вы – женщины, – сказал я, – где ваши мужчины?“ „Мы – гермафродиты, – сказали они, – у нас нет мужчин“. Я посмотрел на нагих женщин и огонь не загорелся во мне. Их движения были столь плавны, а лица столь красивы, что я захотел не любить, а любоваться. Я не хотел обнять этих женщин. Я не хотел сдавить этих женщин. Я не хотел сделать им больно. Я не хотел насладиться ими. Мой огонь угас, и его заменила вода. Я спросил: когда я умру? Женщины сказали, что я буду жить вечно. Огонь сгорает и оставляет пепел – вода течет всегда.

Я испугался и решил убежать. Я хотел вернуть свой огонь. Я хотел любить некрасивых женщин и бороть-

ся со злыми мужчинами. Я пятился. Грустные женщины запели песню. „Придет время, и мы выйдем на Землю, – пели они, – огонь перестанет жечь сердца и наступит покой“. Я убежал и сохранил свой огонь.

Я вернулся в землю У-Цанг. Многие, кого я знал, сгорели – их пепел лежал в земле. Живые мужчины продолжали обманывать и убивать друг друга, живые женщины соблазняли живых мужчин. Мне стал противен огонь. Я сторонился жадности, злости и вожделения. Не было больше мне места в земле У-Цанг, не было мне места в столице Лхаса. Я жаждал воды Шамбалы.

Я опять купил товар и предпринял тот же путь, что и раньше, и пришел к замку Кайлас, и женщины пустили меня внутрь. Покой пролился в мое сердце. Я плавал в нежности и любви.

Огонь шепнул: я умираю.

И я опять сбежал от людей Воды.

Я бреду от Огня к Воде и от Воды к Огню. Мои яки согласно кивают и идут со мной. Я везу в Шамбалу огниво, а его заливают водой. Я везу в Лхасу амброзию, а ее сжигают на костре. Мои яки устали. Я бегу от Воды, чтобы испытать страсть. Я бегу от Огня в поисках покоя».

Юдит завершила чтение и наступила тишина. Мутная всепоглощающая тишина. Пока шло чтение, Лев плыл вслед за мерным голосом и следил за помятыми серыми руками, переворачивавшими страницы. Книга заглотила его и выплюнула неожиданно, оставив на стуле, и Лев вдруг вспомнил, что он – это он, ощутил свое старое пористое тело, обвел глазами затемненный потолок, прошелся по частоколу книжных корешков и наткнулся на глаза Юдит, которые смотрели прямо на него. Взгляд Юдит пригвоздил его к стулу. Он заелозил, попробовал сдвинуться, отвести глаза, но она прочно держала его. «Да, этот текст действительно про Караван, – подумал Лев, – который кочует между нашим миром и Шамбалой».

Юдит сказала:

– Время пришло.

«Какое время?» – судорожно думал Лев.

– Эпоха Огня кончается.

«Почему?»

– Люди Воды должны выйти в наш мир из Шамбалы и помочь Иосифу.

«Что она говорит? Она имеет в виду Йосефа Адлера? Какие люди Шамбалы?! Никакой Шамбалы не существует!»

– Если мы опоздаем, случится катастрофа.

«Ну хватит пугать, хватит! Хватит этого бреда!..»

Юдит говорила медленно, нагружая каждое слово. Льву мучительно хотелось отвести глаза, сбежать, но ее взгляд прошивал насквозь, и он не мог шевельнуться.

– Наша любовь откроет ворота Кайлаша.

«Какая любовь, господи, ну что же это?.. И почему я все еще слушаю ее?»

– Наша встреча неслучайна. Ты должен полюбить меня – или мир погибнет.

«За что мне это?.. Что это? Как ей не стыдно болтать такой вздор?!»

Юдит подошла и подняла Льва. Он передернулся, но утерпел. Она обняла его своими бугристыми руками, и он почувствовал дыхание пустыни на лице. В жутком страхе и отвращении он стоял в ее объятиях. Смотрел в бурое поржавелое лицо. Губы Юдит вытянулись, как будто это были не губы, а щупальца, и потянулись ко Льву. В ужасе он закричал и рванулся, но объятия Юдит были железными. Мокрый и стыдный, он дрожал от страха. Юдит облобызала рот Льва и отпустила его. Он упал на стул.

– Ты что делаешь? – прошептал Лев.

– Забудь, – сказала Юдит и отвела глаза.

Лев освободился, встал, покачался:

– Я пошел.

– До завтра, – сказала Юдит.

Лев нащупал дверь, аккуратно выбрался в подъезд и скатился на улицу.

* * *

* * *

Всю следующую неделю каналы наперегонки показывали репортажи про Майю Адлер. Майя идет по аэропорту в Нью-Йорке, встает вместе со всеми в очередь на регистрацию. Майя в самолете, закидывает сумку на верхнюю полку. Летит эконом-классом. «Интересно: где охрана? – размышляет Лев. – Полсамолета набито охраной? Или вообще нет ни одного обычного пассажира? Может быть, проще не выкаблучиваться и лететь частным самолетом?» Майя дает интервью по прилете в Тель-Авив. Она говорит, что то, что сделал ее муж, недостаточно, – мир должен быть установлен на всех уровнях, и главное – нужно, чтобы научились разговаривать и дружить между собой палестинские и еврейские дети. Журналисты, как всегда, задают провокационные вопросы. Где ее охрана? Да, ей положена охрана, но она от нее отказалась; возможно, ее тайно охраняют, но ей про это неизвестно. Не боится ли она покушения? Не боится – и не хотела бы, чтобы такие предположения звучали от журналистов: чтобы вызвать доверие, нужно доверять самому. Она приехала в Израиль без охраны, доверяя людям этой страны – и евреям, и арабам, – и она надеется на встречное доверие. Как она будет предотвращать драки между детьми? Она верит в правильное слово и правильный пример. Ее муж – еврей? Да, по крови он еврей, но не иудей. А кто она по национальности? В ней намешаны разные крови, и это прекрасно подходит под ее миссию – в ней течет монгольская и таджикская кровь по папиной линии, а по маме она коренная американка из племени майя. Не потому ли ее назвали Майей? Она тоже интересовалась этим вопросом, но ее родители рано умерли, и она не успела их расспросить.

А вот Майя в арабском поселке. Однообразные бетонные коробки разбросаны посреди пустыни, как детские кубики. Майя стоит на дороге в окружении арабских детей. Камера приближается, видны чумазые лица и размазанные сопли, черные сосредоточенные глаза и всклокоченные волосы. Майя тоже маленькая, не сильно выше мальчика, наклоняется к нему и шепчет. «Интересно: на каком языке? Она знает арабский? Выучила пару слов?» А вот Майя встречается с арабским шейхом – молодым красавцем в белоснежном одеянии. Он склоняется перед ней, подписывает и протягивает ей двумя руками чек – пожертвование на лагерь. Майя рядом с главой еврейских общин Иерусалима – низенький, бородатый, кривой, он тоже низко кланяется и передает ей чек.

И вот уже устанавливаются палатки. Для лагеря выбран сосновый лес среди холмов. «Хорошо, что не пустыня», – думает Лев. Майя всегда в джинсах, всегда в футболке, в сандалиях, без украшений, без макияжа – и в лесу, и с шейхом, и с евреями – постоянно в делах, все своими руками: ставит палатку, режет морковку для супа, подбирает одежду для участников лагеря. К ней лезут журналисты – вообще, журналисты ее любят, – а она отказывается с ними говорить: «Сначала сделаю, а затем уже расскажу».

И вот в лагерь на автобусах начинают свозить детей. Автобусы одинаковые, а дети разные. Еврейские мальчики и девочки одеты просто, но аккуратно, некоторые мальчики – в кипах. Палестинские девочки – в белых роскошных платьях, со сложными прическами. Палестинские мальчики разномастные: есть в красивых брюках и рубахах с отворотами, а есть нестриженые, чумазые, в мятой старой одежде. Они выгружаются из автобусов и стоят кучками, не смешиваясь. Майя заходит в автобус, в котором приехали палестинские дети, и выносит на руках мальчика-подростка. Журналист рассказывает, что мальчик попал под обстрел и ему пришлось ампутировать одну ногу; оба его родителя убиты израильской ракетой. Майя сажает мальчика на скамейку и возвращается в автобус за костылями.

К нему тут же бросаются журналисты, спрашиваю на арабском, идут английские титры:

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– Что случилось с ногой?

– Ракета – нет больше ноги.

– Что ты думаешь о лагере?

– Я благодарен правительству Израиля и лично президенту Америки Йосефу Адлеру за то, что они заботятся о нас.

– Что ты думаешь о евреях?

Но тут к ним подбегает Майя и прогоняет журналистов, мальчик не успевает ответить.

А затем детей начинают делить по палаткам. Майя выкрикивает имена и фамилии. В одной палатке – два палестинских мальчика и два еврейских. В другой – две еврейские девочки и две палестинки. Мальчики – заторможенные, они не смотрят друг на друга, держатся за свои сумки и чемоданы и ждут команды. Они молчат, а их лица лишены выражения. Девочки живее – палестинки болтают друг с другом, а еврейки друг с другом. «На каком языке будут разговаривать арабские и еврейские дети?» – вопрошает журналист. Евреи говорят на иврите, палестинцы на арабском – мало кто из них знает язык друг друга. Мальчик на костылях ловко прыгает между группами. Его живое лицо выражает любопытство, ожидание, и он подходит то к одной, то к другой группе, не дождавшись, когда его определят.

Через несколько дней каналы начинают показывать занятия. Футбол – в одной команде смешаны палестинские и еврейские дети. Баскетбол – Майя присоединилась к одной из команд – она очень маленького роста, почти не выделяется среди детей, высоко прыгает и забрасывает мячик. «Как радостно смотреть на нее, – думает Лев. – Интересно, смотрит ли эти записи Йосеф? Нет, ему, наверное, не до них». Похоже, что арабские дети более ловкие, чем еврейские. Среди евреев много очкариков. «Интересно: как у них не слетают кипы с головы во время игры? Может быть, они более осторожные из-за кипы и потому выглядят такими неуклюжими? Вот мальчик на костылях очень ловок». Журналисты сказали, что этого мальчика зовут Наиль. Наиль прыгает вокруг площадки и приносит мяч, когда тот улетает в кусты. Урок шахмат: еврейский пейсатый подросток играет с арабским. «Тут, наверное, победит еврей? Или это стереотип?»

А вот очень интересная запись: Майя Адлер учит Наиля играть в шахматы. Они сидят друг напротив друга около маленького столика, склонившись над доской. Кажется, их головы сейчас соприкоснутся. Рядком свалены костыли. Майя показывает, как ходят фигуры. Она произносит название фигуры по-английски, Наиль сосредоточенно повторяет, затем Майя показывает разрешенные движения фигуры, и Наиль следует за ней.

Темно, горит костер, дети поют английские песни. Разгоряченные лица. Теперь сидят вперемешку – неужели дети действительно начали общаться друг с другом? Да, начали: оператор выхватывает пары, которые о чем-то шепчутся; вот пара – палестинка и еврейка. А как увлеченно поет Наиль – он сидит рядом с Майей, и Льву кажется, что можно различить его ясный уверенный голос. Он качается в такт песне. А вот Наиль подтягивается на турнике – у него очень сильные руки. Наиль, прыгая с одним костылем, играет в пинг-понг, и опять его напарник – Майя. Наиль разговаривает с еврейским мальчиком. Лица спокойные. Интересно, о чем и на каком языке они говорят? Оператор приближается, доносятся голоса, и Лев поражается: похоже, они говорят на русском – вот, оказывается, какой общий язык у арабов и евреев!

* * *

Еще через неделю пронырливые журналисты рассказали, что Майя Адлер решила усыновить Наиля и забрать к себе домой в Америку. И что Йосеф Адлер согласился.

У Наиля взяли интервью, но оно по настоянию Майи Адлер в эфир не попало. Однако кто-то из команды снял происходящее на смартфон, и видеозапись моментально разлетелась по соцсетям.

––

В одном из следующих интервью Майя с потемневшими от гнева глазами пространно и эмоционально высказалась о неэтичности журналиста, о том, что вопросы попадают на психологическую травму Наиля, и о том, что она запретила брать у него интервью.

Скандальный фрагмент просмотрели сотни миллионов зрителей. И они не сочувствовали Лоренсу Берри, который чуть было не лишился головы. Все сопереживали Наилю и обвиняли журналиста. Этот эпизод стал началом движения за этичную журналистику.

Тем временем Майя Адлер и Наиль прилетели в Вашингтон. Йосеф Адлер встретил их на выходе из аэропорта. Он обнял свою жену, они долго, не шевелясь, стояли вместе, а затем он привлек свободной рукой Наиля – и они перед камерами обнялись втроем.

А после Йосеф повернулся к журналистам и сказал: «Любовь сильнее войны!» – и эту фразу опять показывали по всем каналам мира, и конгрессмены, философы, психологи, журналисты – все рассуждали, что наступает новая эра и очень скоро придет день, когда утихнут все войны и волк возляжет с ягненком. И какой-то протестантский проповедник из тех, что собирают стадионы, объявил Йосефа Адлера Христом. Все знаки сходятся, вещал он: явление Йосефа Адлера – это второе пришествие Иисуса Христа.

* * *

Новости лились таким потоком, что Лев почти не выпускал телефон из рук. Параллельно он до изнеможения прокручивал в голове свою последнюю встречу с Юдит. Что она ему сказала? Да, правда: в ее книге описан Караван. Купец, который покупает и продает товары и перемещается по Тибету. Что напомнил ему текст? У Льва не было Каббалы, и он открыл Библию. Екклесиаст – конечно, это Екклесиаст! Тоже редкий для Библии рассказ от первого лица: «Я, Екклесиаст, был царем над Израилем». Но ключевая тема книги Юдит – борьба стихий: Огня и Воды. А это больше похоже на греков. Или китайцев. Он никогда не слышал такого у евреев. Лев подумал, что в его молодости все хотели гореть, быть «людьми Огня», безумствовать, желать – все описано верно. Кумиром молодежи был неистовый Высоцкий – и он рано сгорел. А гимном – песня Окуджавы «Неистов и упрям / Гори огонь, гори!» Интересно, кто сказал: «жить быстро – умереть молодым»? Удивительно, что слоган контркультуры двадцатого века повторял мысль, произнесенную тысячи лет назад: «быстро сгореть» – лейтмотив текста, который прочла Юдит. Лев вспоминал, как часто обвинял себя в том, что в нем мало огня. Он вялый, недостаточно активный. Маша, Маша Шапиро, его безнадежная влюбленность молодости, потому и бросила его, что в нем было мало огня. Зато он долго живет. Шестьдесят два – еще не старый, но мог бы уже и сгореть. Некоторые его друзья уже умерли, а вот он жив, и что-то планирует, и даже влюбляется. «Может быть, пора зажигать? Встать на колени перед Фло и завоевать ее своим безумством? А я гуляю с ней и боюсь ее коснуться».

«А разве путешествие в поисках Каравана – это не безумие? Не огонь?» Нет, он ведь и эту безумную по сути идею воплощает как-то спокойно. Планомерно, что ли. Не спеша готовится… А может быть, он человек Воды? Вот был бы интересный вывод из древнего текста!.. То, что он всегда не любил в себе – его текучесть, – может быть, это просто другая стихия? И тогда, если следовать за текстом, то наступает его, Льва, эпоха – эпоха Воды? «Жалко, – подумал Лев, – все же огонь симпатичнее. Хочу гореть, а не струиться… Очень жаль». А Юдит вообще говорит всякий бред, что у него есть роль в становлении нового мира – что он якобы должен призвать людей Шамбалы. Нет у него, конечно, никакой роли. Вот это точно. Безумная Юдит изображает из себя пророка. Может быть, даже верит в свое пророчество. Она вообще сумасшедшая. И главное ее сумасшествие – это нимфомания. Так это вроде называется. Она его чуть не изнасиловала. «Поразительно, какие у нее сильные руки. Выглядит этаким неповоротливым шкафом, но я реально не мог вырваться из ее объятий!» Он опять и опять вспоминал свое жалкое состояние, когда пытался расцепить ее руки, а она насиловала его своим ртом. «Фу, противно… Вообще больше не хочу ее видеть. И в путешествие не возьму».

Лев пришел на очередную встречу со своей командой с твердым желанием поговорить с Юдит и исключить ее из группы. Но Юдит повела себя неожиданно умно. Обычно мрачная и молчаливая, она, увидев Льва, стала какой-то стесненной и сказала:

– Извини меня. Я не должна была так делать.

Он застыл, не зная, что ответить.

– Такое больше не повторится. Не бойся.

И это было сказано так просто и так точно попало в его мысли, что он посомневался и отступил:

– Хорошо.

Не стал обвинять ее, не стал выяснять отношения.

Они пошли к двум другим женщинам, и атмосфера вернулась. Щебетала Фло, и Лев с восхищением смотрел на нее, обо всех заботилась Ксения, а Юдит, как всегда, была молчалива.

Лев рассказал, что Юдит действительно показала ему текст, где упоминается Караван. Очень древний текст, написанный еще до рождения Христа. А это значит, что Караван ходит уже несколько тысячелетий. Утверждается, что Караван связывает Шамбалу с нашим обычным миром. И это значит, что если найти Караван (что, конечно, не очень вероятно) и присоединиться к нему, то они выйдут к Шамбале.

– Получается, что мы пойдем вслед за Рерихами, – наморщила лоб Ксения. – Они искали Шамбалу.

– Вот уж не думал, что доживу до такого, – Лев озадаченно почесал в затылке. – Не хочу я искать никакую Шамбалу – хочу снять документальный фильм о жизни простых тибетцев!

– А я верю, что Шамбала существует! – воскликнула Фло. – И мне прикольно ее найти. Я и инков, которые живут в Андах, хочу найти.

– Вообще-то я должна верить в Шамбалу, – задумчиво сказала Ксения. – Все же я хозяйка клуба «Кайлаш». Но, признаюсь, не очень-то верю.

– А в Караван веришь? – спросил Лев.

– Конечно, – кивнула Ксения, – я же видела его своими глазами.

– Хорошо, что ты идешь с нами, – сказал Лев.

– Хочется что-то изменить в своей жизни, – отозвалась Ксения после паузы. – Я слишком давно живу в этом клубе, вожу людей в Тибет, по одним и тем же маршрутам – к базовому лагерю Эверест и вокруг горы Кайлаш… Пора что-то поменять.

– Хорошо, что так, – повторил Лев. Он оглядел свою команду и понял, что доволен ею. Можно отправляться в путь.

Они решили, что вылетят ровно через месяц – седьмого марта, на следующий день после дня рождения Льва. «Отпразднуем в самолете». Лев взялся купить билеты. Составили финальный список оборудования и довольные разошлись. Жребий был брошен.

* * *

Переписка Йосефа Адлера и Майи Адлер, приведенная ниже, происходила еще до того, как семья Адлеров усыновила палестинского мальчика Наиля. Она была вскрыта и опубликована позже.

Йосеф – Майе, ночь с 5 на 6 февраля

Есть один плюс в том, что ты уехала: теперь я могу писать тебе письма. Надоело: «до встречи», «скучаю», «ни пуха» – это капли дождя, а я хочу окатить тебя ливнем своей любви. Я и забыл, что для этого требуется расстояние – мучительные одинокие темные ночи, посвященные мыслям о тебе. Пусть это письмо будет проливным дождем, который принесет тебе благую весть о моей любви. Конечно, для тебя это давно не новость. Наверное, ты уже привыкла к тому, что я рядом и говорю тебе о своей любви. Возможно даже, ты ругаешь меня за зависимость от тебя и пытаешься определить грань, где любовь обращается несвободой. Ты права: конечно, душная пряность зависимости примешалась к сладости нашей любви. И все же… Тебя не должен обманывать этот привкус. Моя любовь возвышается как скала. Мне страшно об этом писать, но она важнее для меня всех государственных дел и свершений, которых ждут от меня американцы и люди Земли. Этой ночью – мрачной и длинной, быстрой и короткой, как сама жизнь, – я признаюсь тебе в любви.

Тебе не кажется мой текст выспренним? Мне кажется – прости меня за это. Но я так мыслю, так думаю – и не могу сказать тебе этого, когда мы вместе, потому что боюсь быть нелепым, – и вот я дождался расставания, чтобы выразить то, что звучит в моей голове.

Я рассказывал тебе о своем детстве. Ты помнишь эти рассказы – многажды я убеждался в твоей исключительной внимательности ко мне. В очередной раз я начинаю грузить тебя своими историями, а ты, вместо того чтобы оборвать меня, проявляешь чудеса тактичности – подхватываешь и завершаешь их за меня. Потерпи еще раз – мое признание будет неполным, если я не вернусь к детству и не вспомню, каким я был до тебя.

Я читал. Это было главным и, наверное, единственным моим занятием. Сутулый еврейский мальчик из бедных кварталов Нью-Йорка. У меня не было друзей – врагов, впрочем, тоже не было, – потому что не было меня самого. Я читал с фонариком под одеялом – так же, как сейчас пишу тебе это письмо: вместо того, чтобы спать. Я читал на уроке под партой; читал на переменах – когда все дети играли в футбол, бегали и шалили; я читал, когда шел в школу и из школы, – натыкался на других людей, и они ругались на меня, но я не слышал их, потому что, кроме книги, ничего не существовало. Весь мир помещался во мне, но меня не было в мире.

Мама говорила, что я научился читать в три года – причем сделал это сам. Меня сажали на горшок, а я утаскивал с собой журнал, который лежал рядом, и не хотел слезать с горшка, потому что пытался разобрать буквы. «Йося, давай вытирать попу». – «Мама, тут написано, что львы ухаживают за своими детьми, как и львицы. А где наш папа?» – «Папа уехал, он когда-нибудь вернется». Мама не хотела мне говорить, что папа ушел до моего рождения и даже не знает о моем существовании. Незадолго до маминой смерти я спросил ее, по каким журналам я выучился читать? National Geographic – это были рассказы про нашу планету. Может быть, потому меня интересует жизнь всего человечества, а не только нашего прекрасного американского народа?

Моя мама всю жизнь мечтала съездить в Австралию. Знаешь ли ты, что рядом с Австралией напротив города Аделаида есть остров Кенгуру? Мама говорила, что обязательно навестит этот остров в ходе своего путешествия. Как манили ее эти названия! Чего стоит звучание слова «А-де-ла-и-да»! Но путешествия не случилось. Да, Майя, не все попадают в сказку. Я бы много дал, чтобы мама прожила еще пять лет до момента, когда я окончил университет, начал работать и смог бы отправить ее в поездку. Я часто думаю о том, что свой последний год, когда она болела раком и знала, что умирает, она могла бы провести в странствии. Я поехал бы вместе с ней. И похоронил бы ее на острове Кенгуру. Не уверен, что это хорошо, но я люблю символы. Может быть, слишком люблю.

Но я отвлекся. Я хотел объяснить, почему мама покупала журналы National Geographic: они, а не детские книги были моим первым чтением. С трех до десяти лет я читал все, что было дома: журналы, энциклопедии, книги для детей, приключения и путешествия. Еще мама любила мистическую литературу: Кришнамурти, русских мистиков – Вернадского, Циолковского, Блаватскую, Рерих; их труды я тоже прочел в самом раннем детстве и как-то по-своему понял и впитал. В десять лет мне пришла в голову идея, что я хочу прочесть все книги, написанные человечеством. Я еще не знал, что это невозможно. Я пришел в библиотеку и попросил самую древнюю книгу на Земле. «Это Библия, сынок», – сказала Зоя, пожилая еврейская эмигрантка из России. И я начал читать Библию. Я прочел Тору и другие книги Ветхого Завета, начал читать Новый Завет и понял, что он написан сильно позже, а я хотел соблюсти хронологию – и потому пришел к Зое из библиотеки и попросил книгу, написанную следующей после Ветхого Завета. Зоя задумалась. Она долго сверялась с энциклопедией и наконец сказала: «Есть много древних книг, их точная дата неизвестна. Я думаю, что следующей книгой были Упанишады». Упанишады оказались сложнее, чем Библия. И менее понятны. После Упанишад я читал Гомера – и был в восторге. Потом наслаждался логикой Аристотеля, а затем мне в руки попал Платон. Считается, что «Государство» Платона – это утопия. Я так не считаю. Платон пишет, что государством должны управлять философы, а тираны – это просто плохие, несостоятельные философы. Платон опередил время. Я – не политик, я философ, и я управляю государством, и все, что я делаю, – это воплощаю свои этические принципы. После Платона я читал его последователей, читал пифагорейцев, скептиков, эпикурейцев. Я отказывался от современных книг, пересказывающих античную философию. Я хотел получить прямое знание – и потому читал только оригиналы, которые сохранились до наших дней.

К старшей школе я понял, что все написанное человечеством прочесть невозможно, и опять перешел к бессистемному чтению. Я стал перечитывать некоторые особо полюбившиеся мне тексты. И оказалось, что в 15 лет я совершенно иначе воспринимаю книгу, прочитанную в 10. Я понял, что чтение действительно бесконечно, потому что при каждом новом обра-

щении к книге я встречаю новую книгу. Я преклонялся перед Гомером. Я подружился со своим тезкой историком Иосифом Флавием. Флавий присутствовал при разрушении Второго храма, после которого еврейский народ ушел в изгнание. Но он не только наблюдал и записывал – несколько раз он стал движущей силой истории. Да, это он возглавил десятитысячное войско, которое дралось с римлянами. Это он возвел крестьянина Веспасиана на трон. Именно он убедил римлян пощадить священные книги и освободить сотню мудрецов, которые сохранили иудаизм в изгнании. Я много раз примерял его судьбу на себя – день за днем, скучая на уроках в школе, я думал: хватило бы у меня смелости сразиться с римлянами? И хватило бы хитрости так сыграть роль пророка, чтобы сделать Веспасиана римским императором и получить преференции для побежденного еврейского народа? Я был уверен, что смогу запечатлеть историю в летописи. Но смогу ли я внести вклад в историю? Хватит ли у меня храбрости и сил, чтобы прикоснуться к ее колесам и развернуть их вспять? Спасти – пусть даже ценой своей жизни – человечество? Много раз я читал Иосифа Флавия и размышлял о том, как я бы поступил на его месте.

Мама хотела, чтобы я общался со сверстниками, переживала, что я ни с кем не дружу. Мне были смешны ее волнения: я дружил с лучшими людьми на Земле – с великими мертвецами. Я не хотел общаться с живыми – ни старыми, ни малыми, я не читал ни одного современного писателя, историка или философа. Я признавал только мертвых. И их было более чем достаточно. Мои сверстники в школе имели двух, трех, иногда пятерых друзей – а у меня были сотни. И каждый соглашался со мной говорить.

Майя, прости меня, что я так много пишу о себе. Каждый отрезок, каждый день жизни, каждая прочитанная книга достойны отдельного письма – отдельной летописи, но я бегу вперед, потому что хочу дойти до нашей встречи, которая изменила мою жизнь. Увы, сегодня мне придется прервать мой бег, отложить рассказ, потому что уже светает и мне пора садиться за документы. Майя, я очень много говорю про себя – но я точно знаю, что, если мне дадут выбор – умереть самому или дать погибнуть тебе, – я выберу свою смерть и твою жизнь. Дилемма будет много сложнее, если встанет выбор между твоей жизнью и судьбой человечества. Я часто думаю об этом самом ужасном выборе, какой только могу вообразить. Если меня призовет Бог и скажет: выбирай, погибнут люди на Земле – или умрет Майя, твоя жена… Прости меня: у меня нет ответа. Но сейчас ответ стал ближе, чем раньше, потому что ты сама решила рискнуть своей жизнью ради нашего общего дела. Спасибо тебе за это. Я был неправ, что останавливал тебя.

Светает – медленный зимний рассвет. Прощаюсь. Завтра я продолжу бег по вехам моей жизни и добегу до самого главного – встречи с тобой.

Майя – Йосефу, 6 февраля

А вот раньше я бы ждала твое письмо целый месяц! Ты бы карябал его пером, проливал чернила, лизал клапан конверта… А затем оно плыло бы по морю. А я бы выплакала все глаза, ожидая увидеть почтовый корабль. А так не прошло и секунды, как оно у меня – и я уже читаю, и я – счастлива. Пиши, мой любимый! Пиши про себя – я так хочу узнавать про твою жизнь,

слушать твои мысли. Каждый раз ты рассказываешь по-новому – и я вновь дрожу от волнения. Я влюблена в твою страсть. И все же я обязана сделать тебе выговор: ты должен спать! Или ты погубишь дело, которое мы делаем вместе и которым ты так гордишься.

Ты знаешь, все получается даже лучше, чем я думала! Главное для детей – игра. Конечно, им нужно помочь – завести игру, объединить в одну команду. Но затем игра продолжается сама – и не важны ни национальность, ни общий язык. Забавно: перемешать девочек с мальчиками сложнее, чем палестинцев с евреями.

Я встретила тут удивительного юношу. Снаряд убил его родителей и оторвал ему ногу. И этот снаряд выпустил ЦАХАЛ – израильская армия. И представляешь – он уже общается с израильскими детьми! Сирота, без ноги, но готов разговаривать с евреями. Меня это поразило! Если этот мальчик подружится с израильскими детьми, мы остановим все войны на земле. До встречи, мой пророк Иосиф. Только, пожалуйста, спи!

Йосеф – Майе, ночь с 6 на 7 февраля

Обещаю тебе, что сегодня буду спать. За окном дождь, и меня придавила особая тяжесть, и самое простое объяснение этой тяжести – бессонница. Но, скорее, это тяжесть отдаления от тебя. Даже тело страдает, сморщивается, жизнь сочится из него – так оно жаждет близости. Я говорю не о сексе и даже не о прикосновениях – если ты в поле досягаемости, мое тело и душа оживают, как будто растение, которое полили водой и осветили солнцем… Да, я знаю: я не

должен гневить Бога. Ты жива, ты есть в этом мире, мы встретились – и за это я возношу благодарности каждый день… Страшно заснуть. Вчера я не спал – и сегодня нормально работал, только вечером пришла усталость. Не знаю, что будет во сне. Что я увижу во сне. Страшно уходить в сон без тебя. Не держаться за твою руку. Растворюсь и потеряюсь.

Нет, нет, я буду послушен – обещаю: сегодня буду спать. Сейчас немного попишу – и лягу. До рассвета еще далеко.

Ты знаешь, что после школы я поступил на философский факультет Гарварда. Поступить было несложно – я сдал все тесты на 100 баллов. Лекции были мне скучны – я все знал, я продолжал читать, но этого мне стало мало, и я решил написать Книгу. Да, именно так: Книгу с большой буквы. В 18 лет я в третий раз прочел Тору. Я уже дорос до того возраста, когда начал понимать, что там написано. И я понял, что Библия – это энциклопедия человеческих пороков. Непростительных пороков. Братоубийство, предательство, обман – все собрано в Библии. Десятки тысяч способов нарушить десять заповедей. Чего стоит эпизод, когда евреи осадили Хват, пообещали оставить жителей в живых, если те сделают себе обрезание и станут иудеями, – но как только осажденные обрезались и, беспомощные, слегли на один день, евреи вошли в город и убили всех мужчин. И это лишь один эпизод из тысячи тысяч. Нет такого порока, который не был бы описан в Библии. А вот еще эпизод, который поразил мое детское воображение: царь Давид увидел из своего дворца замужнюю женщину, которая купалась нагая, и она ему понравилась. Тогда он послал на верную смерть ее мужа и взял ее в жены. И это сделал прославленный царь Израиля, а сын, кото-

рый у них родился, – царь Соломон. О какой справедливости можно говорить? Библия утверждает, что наш мир – мир зла, за которое никто не понесет ответственности. В университете я решил написать вторую Библию – книгу Света – и собрать в ней добро, которое делают люди. По замыслу эта книга должна была дополнить Тору и быть столь же страстной, как Тора. Добро иногда выглядит слишком сладким – я хотел написать книгу неистового трудного Добра.

Ничего себе заявка для студента – ты не находишь? Я помню, какими удивленными глазами ты смотрела на меня, когда я читал тебе истории из этой книги. Это был поистине дерзкий замысел. Мне еще не было двадцати – и я собирался написать антитезу к Библии! Я думал, что, когда закончу свой труд, Тору переименуют в Темную Библию, а мою книгу назовут Библией Света. Я собирался бросить вызов самому Богу. Не ради славы – ради людей. Тысячелетиями люди читали Тору и учились злу. «Если Каин может убить Авеля – почему не могу я?» Если Бог может убить ни в чем неповинных первенцев египтян, почему в ХХ веке нельзя жечь евреев?

Много раз мы обсуждали с тобой: антитезой Торе многие считают Новый Завет. «Сказано древними – око за око… а я говорю вам – не противься злу». Тысяче историй зла противостоит лишь одна история жертвенного добра – самого Иисуса Христа. А как же Иуда, Понтий Пилат, отрекшийся Петр?.. Евангелие добавило десятки портретов злодеев и лишь одну историю добра. И я считаю, что это клевета на человечество.

Утром я приходил в университет. Я знал намного больше, чем профессора. Я мог бы вступить с ними

в дебаты и расширить их кругозор. Но я молчал – не хотел тратить энергию жизни на то, что не было главным. После университета я шел на поиски историй. Сначала я называл себя философом, но люди думали, что я пишу что-то в высшей степени абстрактное, и не хотели со мной разговаривать. Тогда я стал говорить, что я писатель. И люди начали открываться. Ты знаешь, как люди любят, когда их слушают. Я приходил в больницу и слушал истории медсестер, врачей, больных. Я добился, чтобы меня пустили к умирающим. Я слушал их истории – и это были истории добра. Я пошел к людям, которые веселятся. Я ходил в ночные клубы, знакомился с музыкантами, миллионерами, проститутками – каждого я просил рассказать историю его жизни. Чей-то рассказ занимал пять минут. Другие говорили со мной до утра. Я взял себе правило: не завершать разговор самому. Я слушал человека столько, сколько он был готов говорить.

Ни один человек не рассказал мне, что сделал злое дело. Были люди счастливые и несчастные. Любящие и одинокие. Которые дружат со своими родителями и обижены на них. Одни люди знали, зачем живут, другие мучились в поисках ответа. Были люди, которые ни о чем не думали, потому что жили сегодняшним днем. Были экспериментаторы. Одни искали покоя, другие – приключений. Я нашел, что жизнь каждого подвиг. Когда человек вырастает и начинает осознавать себя, его личность рассыпается. Он не знает, какой он на самом деле и как ему правильно жить. И тогда человек начинает искать себя. И в этих поисках он делает ошибки и нередко причиняет боль другому человеку. Но он не желает другому зла – просто поиски себя слож-

ны, и часто людей заносит на поворотах, так что не ведают они, что творят.

Каждый день, кроме субботы – я решил соблюдать субботу, хотя и не был иудеем, – я записывал одну историю. Иногда на это уходило полчаса. В иные дни охота продолжалась до утра. А когда я приходил домой, в тот же день я переписывал историю в компьютер и делал из нее рассказ. Тогда я и приучил себя мало спать. Редко я завершал работу раньше трех ночи. Я запрещал себе оставлять истории на следующий день, потому что наутро меня ждал новый человек, и я хотел, чтобы ничто меня не отвлекало. А завершив ночью работу, я понимал, что скучаю по своим мертвым друзьям – и брался за книги.

Ты все это знаешь. Я еще раз рассказываю тебе, чтобы прочертить логику моей жизни, которая вела к встрече с тобой. В тот день я решил записать рассказ посетителя «Метрополитена». Мне казалось интересным узнать историю человека, который только что прикоснулся к искусству. Было воскресенье. Я встал рано утром и на автобусе доехал до Манхэттена. А дальше случилась то, что случилось, и я до сих пор гадаю, была ли это случайность – или есть Тот, Кто заботится обо мне. Я решил пройтись от автобусной станции до музея пешком. Была зима, солнце освещало замороженные голые деревья. Дорога шла через Центральный парк, мне захотелось сойти с дорожки, и я зашуршал бурыми листьями. От меня разбегались мохнатые белки. Я помню – да, очень хорошо помню, – что меня охватило праздничное предчувствие. Ты бежала мне навстречу – Центральный парк самое популярное место для бега. Сначала я осмотрел твою устремленную фигуру, а потом взглянул

в лицо. И такой свет я увидел в разгоряченном лице, что поменял все свои планы. Я понял, что должен услышать твою историю. Я развернулся и побежал рядом с тобой. Ты помнишь мои первые слова: на ходу, пытаясь вписаться в твой ритм, я сказал, что хочу знать твою историю. И ты ответила: я расскажу тебе свою историю – и ты услышишь ее до конца, если не отстанешь. Я бежал рядом и с каждым шагом дышал все тяжелее – а ты неслась над дорожкой, и твое дыхание оставалось ровным. Потек твой рассказ – твой голос не прерывался, как будто ты сидела в покое. Через десять минут я стал отставать. Через двадцать мое сердце лопалось от ударов, било в мозг, но я не мог позволить себе отдых, потому что твоя история еще не закончилась.

И вот я начал отставать. Я был на полшага сзади тебя… На шаг… Но я еще слышал твой голос. На два шага… Ты не оборачивалась – и мне было все хуже и хуже слышно. Я хотел воззвать к состраданию, но знал, что этого делать нельзя: ты замолчишь. Ты парила над землей, а я с каждым шагом погружался в бездну. Ты светилась все сильнее – я уходил во тьму. Твой рассказ превратился в песню. И вот, когда я отчаялся и начал падать на землю, ты явила чудо милосердия – обернулась и протянула мне руку. И я продолжил бег, держась за тебя. Твоя рука дала мне спасение – она как будто подтянула меня, и я перестал отставать. Может быть, и ты побежала чуть медленнее. И когда твоя история закончилась, ты остановилась, а я от изнеможения споткнулся и упал на бурые листья. Ты села рядом и спросила: «Это способ познакомиться с девушкой?» Через несколько минут я сумел ответить: «Нет, я писатель – собираю истории людей».

«Я хочу узнать истории других людей, которые ты записал», – прищурилась ты. Я засомневался: я еще никому не давал читать свою Книгу и не собирался этого делать, прежде чем она будет завершена. Ты чуть упрямо наклонила голову: «Таков мой гонорар». Я согласился. Ты помнишь, как мы ехали на автобусе в Бостон, а затем шли пешком в кампус? За всю дорогу ни ты, ни я не произнесли ни слова. В комнате я открыл компьютер и начал читать вслух. Мы мало прерывались. На несколько минут. Пописать или попить. Я читал – ты слушала. Прошла ночь – ты не заснула. Наступил понедельник, в который я не пошел в университет… Я никогда не спрашивал, какие планы на понедельник были у тебя.

К середине понедельника я прочел первые сто историй. Я не чувствовал никакой усталости, не хотел спать, только мой голос охрип и больше не ворочался язык. И тогда произошел тот разговор, который я буду помнить до конца своей жизни.

Я спросил:

– Как тебе?

Ты сказала:

– Я чувствую к тебе нежность.

Я ждал, что ты отнесешься к тексту, в котором, как мне казалось, не было меня. А ты сказала, что я есть и ты чувствуешь ко мне нежность. Я поднял глаза от компьютера, посмотрел на тебя и узнал, что и я чувствую нежность. Раньше мне было неведомо это чувство.

И в этот момент я понял, что не буду больше писать книгу, а буду жить. Твоя история была семьсот сорок первая – и стала последней. Из моей комнаты ты больше не ушла.

Какое странное чувство не спать ночью. Конечно, я знаю, что ночь только в Америке, а у тебя уже приближается утро. В Японии светит солнце. Именно ночью я чувствую себя по-настоящему свободным. Ночью мне подчинены все стихии мира – я творю, я пишу. Потому так жалко тратить их на сон. Если я когда-нибудь опять стану философом, я буду бодрствовать по ночам. Только ночью, когда пролетают сновидения, я могу скроить мир так, как хочу. А может быть, я вообще перестану спать. Сновидения я вижу и наяву – они примешиваются к моим мыслям. Я представляю себе, как ты читаешь это письмо и хочешь спросить меня: не жалею ли я, что перестал писать Книгу Света? Что занялся вместе с тобой земными делами? Это, конечно, труднее. Легко создать мир на бумаге – трудно сделать это в реальности. Но я скажу тебе: я не жалею. Плуг, который скачет по поверхности, не вгрызаясь в землю, – бесполезен. Если нет сопротивления, значит, ты не попал в болевую точку мира. Наверное, без тебя я стал бы бессмысленным чудаком. Увы, моя писанина никому не нужна, кроме того человека, чью историю я записал. Спасибо, любимая, – только через тебя я понял, что нужно нести Свет на Землю, а не мечтать о нем. Теперь я пишу только документы и письма тебе.

Это письмо могло бы продолжаться бесконечно, но я помню свое обещание. Любимая моя женщина – да, женщина, что бы ни говорили левые, – милая ящерица, – спокойной ночи! Мне – спокойной ночи, а тебе доброго утра – солнце подходит к Палестине, и скоро пустыня осветится.

Твой Йося

Майя – Йосефу – 1 марта, утро

Мой маленький пророк, твое пророчество сбылось: солнце действительно осветило Палестину. И этот свет очень красив, и даже из окна я вижу, как по песку снуют ящерицы. Если ты считаешь, что я одна из них, сейчас же побегу играть с ними в салки. Еще целых полтора часа до завтрака – и это мое время. Ты любишь ночь, а я – раннее утро, когда все еще спят, а я могу бегать.

Я тебе рассказывала про палестинского мальчика без ноги – его зовут Наиль. Помнишь, я говорила, что у него убили родителей? Каждый день я наблюдаю, как он общается с израильскими детьми. Вчера даже поговорил с девочкой, представляешь? А знаешь на каком языке они говорят? Я удивилась – это русский. Наиль не знает иврит, а евреи не знают арабский. Но у многих израильтян родители из России – и они понимают по-русски. А палестинцы считают Россию своим другом и учат русский. Наиль его немного знает. Наиль часто приходит ко мне – вернее сказать, припрыгивает. У нас с ним нет общего языка – по-английски он знает совсем немного слов. Но это его совершенно не смущает – он все время что-то болтает. Вчера мне захотелось погладить его по голове. Я немного раздумывала – если честно, страшно: вдруг укусит? Но как только я поймала себя на этой мысли, застыдилась и тронула его волосы. Он замер. А затем прижался ко мне. На маленькую минутку, а затем отодвинулся и опять начал болтать на незнакомом мне языке.

Доброе утро, Йося, – я знаю, что, открыв глаза, ты первым делом бросишься к экрану телефона. Для всех ты великий президент, а для меня мой Йося, и я тебя люблю.

* * *

Утром 2 марта Лев открыл телефон и узнал, что, пока он спал, Йосеф Адлер был убит. Его застрелил Наиль – палестинский мальчик без ноги, которого усыновила семья президента.

На всех экранах мира светился Юсуф Хубрак. Он сказал:

– Я нахожусь в пульте управления ядерными силами Ирана. Две тысячи ракет с ядерными боеголовками нацелены на Америку и Израиль. Вот красная кнопка. Если до 1 апреля Америка не уберет евреев из Иерусалима, я нажму на эту кнопку. Я слышал, что 1 апреля у вас день дурака, – не будьте дураками, делайте, что я сказал. Аллах акбар!