Я слушал его, а сердце так и сжималось, и по телу пробегал ледяной озноб. Мне всегда казалось, что каждый увидевший Нину должен ее непременно обожать. Правда, когда этого старика случайно сбил ее экипаж (кстати, я об этой истории даже не слышал), было легкомысленно с ее стороны не остановиться и не расспросить о его самочувствии, но ведь она так юна и беспечна. Это же не намеренная жестокость. Меня ужаснуло, что любимая нажила такого врага, как этот нищий старик, но я промолчал. Не хотел выдавать себя. А он в раздражительном нетерпении ждал ответа.

– Ну, согласитесь, дружище! – воскликнул лавочник с каким-то детским напором. – Согласитесь, это была достойная месть! Сам Господь не сумел бы лучше!

– Ваша жена заслужила свою участь, – сорвалось у меня с языка, – но не могу же я восхищаться убийцей.

Он резко обернулся и сердито всплеснул руками. Его голос сорвался до придушенного визга.

– Убийцей меня назвал? Ха-ха! Смешно. Нет, нет! Это она убила меня! Скажу тебе: я умер, когда увидел ее в чужих объятиях – она сразила меня одним ударом. Дьявол восстал во мне и совершил возмездие; он и сейчас у меня внутри – храбрый, сильный дьявол! Потому и холера мне не страшна: дьяволу смерть нипочем. Когда-нибудь он покинет меня… – Мало-помалу крики его затихли вплоть до усталого шепота. – Да, покинет, и я упаду в каком-нибудь темном углу и крепко засну. Сейчас-то почти не сплю. – Взгляд его словно подернулся пеленой. – Видите ли, – пояснил он доверительным тоном, – память у меня превосходная. А когда обо всем таком думаешь, сон не идет. Сколько лет уже минуло, но каждую ночь передо мной – она: заламывает свои белые ручки, смотрит остекленевшими голубыми глазками – и коротко так постанывает от ужаса. Каждую ночь!

Он замолчал, рассеянно проведя рукой по лбу. Потом, как бы очнувшись, уставился на меня, будто впервые заметил, и тихонько хихикнул.

– Эх, память, память – что за штука! – бормотал он. – Вот ведь странно, да? Чего я здесь только ни вспомнил, а про вас-то и позабыл! Знаю-знаю, что вам нужно: костюм, причем позарез, как и мне – ваши денежки. Ха-ха! Значит, не хотите английского твида? Ладно, понял. Сейчас что-нибудь раскопаю, минуту терпения!

И он принялся шарить в груде тряпья, сваленного беспорядочно у дальней стены. Иссохший и мрачный, в этой позе он напомнил мне дряхлого грифа, склонившегося над падалью, – и в то же время в сердце моем шевельнулась жалость: вот ведь несчастный полоумный старик, чья жизнь отравлена желчью и нестерпимой полынной горечью. Как несхожа его участь с моей, подумалось мне. Я пережил в муках всего лишь одну короткую ночь – что значит она в сравнении с ежечасными угрызениями и страданиями этого человека! Он возненавидел мою Нину из-за минутной оплошности; что же, вряд ли только она одна раздражала его – не сомневаюсь, старик был врагом всего прекрасного пола в целом. Я с участливой грустью наблюдал, как он перебирает потрепанную одежду, составлявшую весь его нехитрый товар, и думал: почему смерть, столь усердно косившая сильнейших из горожан, так бессердечно обошла стороной этого бедолагу, для которого могила явно стала бы долгожданным приютом забвения?

Наконец лавочник обернулся с торжествующим жестом.

– Нашел! – воскликнул он. – То, что нужно. Вы ведь, кажется, искатель кораллов? Вам подойдет рыбацкий наряд. Вот он – и красный кушак, и шапочка, все замечательно сохранилось! Покойник был вашего роста – вещи сядут по вам как влитые. И заметьте, ни капли заразы! Материя просолилась в море, она пахнет песком и водорослями, – прибавил он, раскладывая передо мной простую одежду.

Я равнодушно скользнул по ней взглядом и с легкой усмешкой осведомился:

– А прежний хозяин… Он-то свою жену не убил?

Старьевщик покачал головой и презрительно отмахнулся.

– Этот? Нет! Он был дурак – сам себя укокошил.

– Как так? Случайно или намеренно?

– Эх! Он прекрасно понимал, что творит. Месяца два назад это было. А виновата во всем черноглазая бестия, что сейчас веселится в Сорренто дни напролет. Парень вернулся из дальнего плавания, жемчугов ей на шею привез да коралловых шпилек. Замуж за него сулила пойти. Только сошел на берег – видит ее на пристани, обрадовался, сует подарки. А она как швырнет безделушки обратно да и заявляет, что парень ей опостылел. Вот и все, ни словечка больше. Вздумал просить, умолять – набросилась на него, точно фурия. Я сам был тогда на пристани, лично все видел. Глазищами зыркает, ножкой топает, губы кусает, грудь под корсетом так ходуном и ходит. Обычная рыночная торговка, а форсу-то, ровно у королевы. «Надоел ты мне! – кричит. – Убирайся! Видеть тебя не желаю!» Парень-то статный, крепкий – а тут вдруг осунулся, побледнел, губы дрожат. Понурил голову, развернулся – и прямо в море, никто и опомниться не успел. Вода над ним сразу сомкнулась: даже не поплыл, так вот камнем на дно и пошел. Наутро тело волнами вынесло, а я одежду его за два франка купил. Вам отдам за четыре.

Я спросил:

– А что стало с девушкой?

– С этой-то? Говорю же вам, день-деньской развлекается! Каждую неделю со свежим хахалем! Ей-то что?!

– Беру, – сказал я и достал кошелек. – Вы просите четыре франка; вот вам шесть, но за лишние два покажите мне укромный угол, где можно спокойно переодеться.

– Да-да, конечно! – Старик затрясся от жадного рвения, пока я клал монеты в его морщинистую ладонь. – Все для щедрого гостя! Вон там я ночую – неказисто, конечно, зато зеркало есть… Ее зеркало… Единственное, что от нее и осталось. Сюда, сюда проходите!

Спотыкаясь о разбросанные повсюду тюки с тряпьем и едва не падая, он поспешил распахнуть небольшую дверцу, будто вырезанную в стене, и ввел меня в тесную каморку, пропитанную отвратительной вонью. Внутри стояли жалкая соломенная лежанка и сломанный стул. Квадратное оконце, не заслуживающее своего названия, пропускало немного света, позволявшего разглядеть убогую обстановку. Рядом с ним висело то самое зеркало – изумительная вещь в серебряной оправе искусной работы какого-то древнего мастера. Я тотчас отдал ему должное, хотя и не осмелился пока заглянуть. Старик пояснил, что дверь в эту конуру запирается изнутри.

– Это я сделал и замок, и ключ, – похвастался он. – Все собрал своими руками. Видите, как надежно подогнано! Да, когда-то я мастер был в этом деле, тем и кормился. Пока не застал ее с тем венецианским певцом… С тех пор все позабыл. Все знания растерял – сам не знаю, куда ушли. Вот ваш наряд. Переодевайтесь, можете не спешить. Заприте дверь, и комната к вашим услугам.

Он закивал как болванчик, пытаясь изобразить сердечное расположение, и покинул каморку. Я последовал его совету и заперся. Потом твердым шагом подошел к зеркалу на стене, поднял глаза на свое отражение… И тут меня точно обожгло изнутри. Лавочник не соврал, и со зрением у него все было в порядке. Я на самом деле состарился! Переживи я хоть двадцать нелегких лет – и то, наверное, не дождался бы таких разительных перемен. Болезнь заострила мои черты, избороздив лицо глубокими страдальческими морщинами. Глаза ввалились, их лихорадочный блеск слишком явственно рассказывал о пережитых в склепе кошмарах; но хуже всего была седина – мои волосы побелели до единого. Теперь понятно, чего устрашился продавец винограда, встреченный мной на дороге: такая внешность и впрямь напугает кого угодно. Я едва узнавал сам себя. А что же скажет жена? И Гвидо? Я почти усомнился в них, и одна только мысль об этом причинила такую боль, что глаза защипало. Я резко смахнул подступившие слезы.

– Полно, Фабио! Будь мужчиной! – сказал я себе с досадой. – Какая разница, черны твои волосы или седы? Подумаешь, изменилось лицо! Велика ли важность, если сердце осталось прежним? Возможно, при виде тебя она чуточку побледнеет – но разве, узнав о твоих страданиях, не полюбит ли пуще прежнего? Разве нежные объятия не возместят все страдания, не вернут тебе молодость?

Ободряя себя подобными рассуждениями, я проворно облачился в костюм неаполитанского ныряльщика за кораллами. В просторных штанах обнаружилось два глубоких кармана – два весьма удобных вместилища для кожаных мешочков с монетами и драгоценными камешками, которыми я разжился в разбойничьем гробе. Переодевшись, я вновь погляделся в зеркало, на сей раз улыбнувшись краешками губ. Да, перемена была разительна – но, с другой стороны, не все так уж плохо. Живописный наряд рыбака отлично сел по фигуре; алый колпак лихо красовался на седых кудрях, густо вившихся надо лбом, а ожидание близкого счастья вернуло часть былого мужественного блеска моим запавшим в глазницы глазам. К тому же я понимал: этот изможденный вид не останется со мной навсегда. Славный отдых и целительный морской воздух вернут округлость лицу, а свежесть – щекам. Даже седина еще может исчезнуть, бывали подобные случаи. Впрочем, если она и останется – ну так что ж! Это даже интересно: думаю, многие оценят любопытный контраст между молодым лицом и волосами глубокого старца.

И вот я переоделся, открыл дверь душной каморки и позвал старика. Тот приблизился, шаркая ногами, с опущенной головой, но, подняв глаза, вдруг всплеснул руками от изумления:

– Пресвятая Мадонна! Да вы еще хоть куда! Эх-эх! Святой Иосиф! И стать, и рост, и плечи – загляденье! Жаль, жаль, что вы старый. Вот, поди, силачом были в молодости!

Меня позабавила его восторженная одержимость мускулами, и я как бы невзначай обронил, закатав до плеча рукав своей куртки:

– К слову о силе! Во мне еще кое-что осталось, как видите.

Он вытаращил глаза, потянулся желтыми пальцами к моей обнаженной руке с каким-то вурдалачьим интересом, чтобы ощупать мускулы – и чуть не прослезился от щенячьего восторга.

– Ох и красота, просто чудо! Твердые, как железо… Подумать только! Да-да. Такому убить – раз плюнуть! Ах, ведь и я был не хуже! Фехтовал, как бог. Дайте мне закаленный стальной клинок – одним махом рассекал семикратно сложенный шелк, ровнехонько, как по маслу! Ни единая ниточка не растреплется! Вы бы тоже смогли, если захотите. Все дело в руке – в отважной руке, что разит наповал.

Старикашка так и сверлил меня мутными глазками, словно пытаясь разгадать мою суть и природу. Я резко отвернулся и указал на брошенную одежду.

– Забирайте, – сказал я небрежно. – Это все ваше, хотя и немногого стоит. Стойте, вот вам еще три франка – подберите мне носки да башмаки, какие найдутся.

Он даже в ладоши захлопал, осыпая меня благодарностями за нежданную дополнительную выручку. Призывая в свидетели всех святых, лавочник истово клялся, что сам он и весь его жалкий товаришко навсегда к услугам столь щедрого господина, но главное – я вмиг получил просимое. Я обулся; теперь ничто не мешало вернуться домой, как только мне будет угодно. Однако в голове уже созрело твердое решение: пожалуй, не стоит являться на виллу Романи при свете дня, раз уж моя внешность настолько переменилась. Внезапное возвращение мнимого покойника и так может стать для жены большим потрясением, а тут еще новый облик – нервы у женщин слабы, и кто может предсказать, как это на нее подействует? Дождусь заката, проберусь окольными тропами к черному ходу и попробую потолковать с кем-нибудь из слуг. Быть может, вызову потихоньку Гвидо Феррари – надежный товарищ исподволь, осторожно подготовит Нину к радостной вести о моем воскрешении, а также к другой разительной перемене. Пока все это проносилось у меня в мыслях, лавочник стоял рядом и, склонив голову набок, словно погруженный в раздумья ворон, не сводил с меня пристального взгляда.

– Далеко вы собрались? – спросил он с какой-то робостью.

– Да, – отрезал я. – Очень далеко.

Старик схватил меня за рукав, словно желая удержать, и злобно сверкнул глазами.

– Скажите, – горячо прошептал он, – скажите… я сохраню вашу тайну. Вы направляетесь к женщине?

Я смерил его взором, исполненным презрения и насмешки, и спокойно, с достоинством произнес:

– Да! Именно так, направляюсь к женщине.

Лавочник залился противным беззвучным хохотом, кривя физиономию и судорожно дергаясь всеми конечностями. Я с отвращением стряхнул его руку со своего рукава и направился к выходу. Старик торопливо заковылял следом, утирая слезы, вызванные приступом искреннего веселья.

– К женщине! – прокаркал он. – Ха-ха! Вы не первый и не последний выбрали этот путь! К женщине, надо же! Вот и отлично, прекрасно! Ступайте к ней, найдите ее и… убейте! Да, да… вам это легче легкого, проще простого! Ступайте, убейте ее.

Он стоял, занимая собою низкий дверной проем, продолжая разевать слюнявый рот и тыкать пальцем в воздух. Приземистая, ссутуленная фигура со злобным лицом напомнила мне кобольдов[3], бросающихся горящими поленьями в головы святых.

Я равнодушно кивнул.

– Прощайте.

Но он не ответил. Я медленно тронулся в путь. И только раз, оглянувшись через плечо, увидел все ту же картину. Старик продолжал горбатиться у двери своей лачуги, гримасничая с раззявленным ртом и махая руками; его крючковатые пальцы все словно хватали кого-то и с наслаждением душили за горло. Я двинулся прочь и наконец-то выбрался на широкую дорогу, а между тем в ушах продолжали звенеть прощальные крики лавочника: «Ступайте, убейте ее!»