С благодарностью – Нике Батхен, предложившей название рассказа

В лесу было тревожно, Гомер! Жизнью клянусь – тревожно. Может, я и не такой храбрый, как Беовульф, – ха, а кто такой храбрый? Кто? То-то и оно. Беовульф – он один такой. К счастью… – но я не трус, ты же знаешь. Я охотился на клыкастых в тумане, я воровал яйца остроглазых прямо у них из гнезд, я ходил за лечебными травами в Пещеры Вздохов – один ходил! – я доставал пятнистые раковины с самого дна Бирюзовой лагуны. Да что там раковины! Я сказал Елене, что она мне нравится. Представляешь, Гомер? Вот так просто подошел и сказал. Елене! У которой глаза – как звезды в самой темной ночи. У которой волосы – как мягкий рыжий огонь на ветру. У которой кожа – как нагретый солнцем янтарь. На которую смотришь – и забываешь, как дышать. И как говорить – забываешь. И как ходить. И голова пустая, как сухое дупло, и сердце скачет вверх-вниз быстрее черноухих по деревьям. Знаешь, как это – когда одновременно больно и сладко, и чувствуешь себя очень-очень сильным? Может, и не таким сильным, как Беовульф, – ха, а кто может быть таким сильным? Кто, скажи? Вот и я о том же… – и все равно. Конечно, знаешь. Если я когда-нибудь буду таким же старым, как ты, Гомер, я тоже буду все знать.

О чем я? Да, о Елене.

Я, Гомер, был ко всему готов. Что она отвернется. Или рассмеется. Или скажет, что я ей не нравлюсь. Или даже все сразу. А она улыбнулась. Представляешь? Улыбнулась. Потом протянула руку и погладила меня по щеке. Вот так, самыми кончиками пальцев. Легко-легко, как будто стрекотушка задела крылом. И сказала, что я милый. Нет, не так. Она сказала: «Ты такой милый!» Представляешь? Может, я и не такой красивый, как Беовульф, – ха, а кто такой красивый? Ну хоть кого-нибудь вспомни. Да уж… – а она все равно сказала. Сказала – и пошла в свой шалаш. Потом вдруг остановилась, посмотрела на меня через плечо, вот так… нет, ВОТ ТАК, и сказала, что через два дня будет полная луна. И что если в ту ночь, сразу как взойдет луна, я приду на опушку леса, где большие стоячие камни полукругом, то она, Елена, будет рада. Очень рада. Представляешь, Гомер? Может, я и не такой умный, как Беовульф, – ха, а кто такой умный? Разве что ты, но ты же старый, Гомер, а Беовульф… ладно, не будем о нем… В общем, когда девушка зовет парня ночью к большим стоячим камням, то не надо быть мудрецом, чтобы понять, что это значит.

Те два дня – пока они не прошли, моя жизнь была как во сне, Гомер! Каждый запах для меня был сильнее, каждый луч солнца – теплее, каждый глоток воды – вкуснее. А еще этот сон – прекрасный, сладкий сон! – все никак не хотел заканчиваться. И чтобы он поскорее закончился, я хватался за любую работу, которую мог найти, с рассвета и до самого заката – ходил за дровами с Баньяном и рыбачил с Сантьяго, строил шалаши с Фидием и скоблил шкуры с Карденом, помогал Колумбу выдалбливать новую лодку и обтесывал нефритовые наконечники под присмотром Кольта. Конечно, я не такой умелый, как Беовульф, – ха, а кто такой умелый? У нас, или у Плосколицых, или у Озерных, или у Хозяев Трав, или у любого другого племени, с которым нам доводилось встречаться? – но меня все хвалили, а силы мои всё не кончались. А еще мне хотелось смеяться, танцевать и петь, словно на Празднике Наречения, как следует глотнув медовой настойки, которую делает Клико. Петь те песни, которым ты меня учил, Гомер: «О-бла-ди, о-бла-да!», «Не беспокойся, будь счастлив!», «Где-то над радугой» и все прочие. Конечно, я по-прежнему не понимаю в них половину слов, да и пою хуже, чем Беовульф, – ха, а кто поет лучше? Вспомнишь такого? И я не могу… – но мне было все равно, Гомер. Я все равно без конца напевал, и ноги мои все норовили пуститься в пляс, как будто кто-то щекотал мне стопы, а люди смотрели на меня и улыбались. И от этого мне хотелось петь и плясать еще сильнее, и я тоже улыбался всем, и любил их всех, и все вокруг любил – деревья и травы, камни и кусты, ветер и звезды, и всех-всех, кто живет на земле, и в воздухе, и в воде.

Но вот наконец настал тот самый вечер, Гомер. На закате, закончив работу, я хорошенько искупался и вымыл голову, и даже смазал кожу и волосы ореховым молоком, чтобы они блестели и приятно пахли. Знаю, так обычно делают только девушки, да еще Беовульф, – а мне далеко до Беовульфа, как ни смотри, – и все же я сделал это. Сделал, потому что совсем скоро яростный пожар заката должен был прогореть дотла, и шар солнца – утонуть в море, и полная луна – появиться в небесах. И Елена – сама Елена, Гомер! – должна была ждать меня на опушке леса, где высятся большие камни, стоящие полукругом, а землю вокруг них укрывает густой мягкий мох, и пыльца серых грибов пахнет так, что кружится голова и щемит в груди.

Пусть я и не замышлял ничего дурного, но мне почему-то не хотелось, чтобы кто-нибудь видел, как я ухожу в сторону стоячих камней. Вот завтра, – так я думал, Гомер, – завтра все изменится. Завтра я смогу обнимать и целовать ее на глазах у всех, мою Елену. Завтра… Пока же я сделал большой крюк по берегу моря и углубился в лес с той стороны, откуда к нам приходит холодный ветер. И хотя я был охотником и ходил тихо – конечно, не так тихо, как ходит Беовульф, но никому не дано ходить так тихо, как он, – сердце мое стучало – куда там Страдивари с его барабаном! Может, поэтому, когда я наконец подошел к нужному месту, я не сразу расслышал звуки. А расслышав – не сразу разобрал, что это были за звуки. А разобрав – не сразу поверил услышанному, но все же раздвинул руками густые кусты.

К тому времени полная луна уже стояла высоко в небе, и в ее ярком свете я увидел стоячие камни, и мягкий мох вокруг, и два нагих тела, переплетенных на этом мху. Увидел запрокинутую голову и беспорядок огненно-рыжих волос, увидел полузакрытые глаза, подернутые пленкой наслаждения, и прикушенную до крови губу, увидел кожу цвета нагретого янтаря, покрытую любовной испариной, и выгибающееся, сотрясаемое сладкой дрожью тело, оседлавшее другое, могучее тело. Увидел так отчетливо, будто все это происходило от меня на расстоянии вытянутой руки.

Не знаю, сколько я стоял так, Гомер, – ища в себе силы, чтобы отвести глаза, и не находя их. Лишь когда с губ Елены сорвался долгий, протяжный звериный стон, когда ее ногти впились в плечи мужчины, пальцы которого сжали ее бедра, оставляя синяки на нежной коже, я наконец сумел повернуться спиной к стоячим камням и уйти в ночь. А в ушах моих звучала песня:

Ты не ослышался, я просто взял и ушел. Да и что я мог сделать, старик? Даже если бы Елена не позвала меня сюда, чтобы посмеяться и унизить, даже если бы не знала, что, когда она извивается и стонет от наслаждения в объятиях мужчины, другой мужчина – отвергнутый, ненужный, лишний – смотрит на них, бессильный что-то изменить. Даже встреть я их позже вдвоем – что я мог сказать им? Прекрасной женщине, которая недвусмысленно дала мне понять, что сделала свой выбор, и мужчине, который… который был Беовульфом. Беовульфом, понимаешь?! Человеком-легендой, примером для всех. Никому из нашего племени и в голову не пришло бы отказать ему хоть в чем-то. Конечно, ты понимаешь. Ты всегда все понимаешь, старый, мудрый Гомер. Жаль только, что все реже говоришь. Но зато слушать ты умеешь лучше всех. Даже лучше Беовульфа. Так слушай.

Не помню, как долго и куда я шел, но зато до сих пор отчетливо помню чувство тревоги. Оно возникло внезапно, обрушилось мне на плечи, как мягколапый падает с ветки дерева на свою жертву, молниеносно ломая ей хребет. И дело было не в том, что я оказался в ночном лесу один и почти безоружный, не считая ножа на поясе. Просто внезапно наступила тишина. Ты можешь себе представить такое, Гомер? Тишина в ночном лесу! Я прожил почти двадцать лет и слышал всякое: рев урагана, ломающего, как тростник, деревья, которые не удалось бы обхватить даже Беовульфу, гул океанских волн, заслоняющих небо, треск лесного пожара, оставляющего за собой лишь мертвый пепел, грохот лавины, несущейся с гор в долину, крики детеныша тонконогого, пожираемого заживо стаей клыкастых. Но клянусь жизнью, Гомер, ничего не было таким страшным, как эта недобрая тишина, враз окутавшая лес.

А потом в этой тишине появился звук. Странный звук с неба. Непрерывный и… неживой.

Он напоминал одновременно и хлопанье крыльев стрекотушки, и шуршание сухого тростника на ветру, и шорох, с которым ползет по опавшим листьям чешуйчатый, и урчание сытого острозуба. Он приближался ко мне, становясь все громче с каждым ударом сердца. Потом между деревьями вспыхнул яркий белый луч, похожий на свет луны, проникающий через отверстия в сводах глубокой пещеры. Он рыскал то вправо, то влево, обшаривал лес, точно рука слепца.

Почему-то я сразу понял, кого он искал. Как и то, что бежать от него – бесполезно…

Залитый этим светом, я замер на месте, дыша так тяжело, словно весь день от рассвета до заката преследовал табун тонконогих. Нет, скорее я сам походил тогда на выбившегося из сил тонконогого, загнанного охотниками в ущелье с одним выходом. А прямо напротив, на высоте в два моих роста, повисла, слегка покачиваясь, обдавая мое лицо потоками холодного воздуха и издавая все тот же несмолкающий странный звук, она. До того дня я не видел ни одной из них, но скорее засомневался бы в собственном имени, чем в том, что передо мной.

Проклятие моего племени и погибель Старого Мира…

Машина.

Они приходили и раньше, я знаю. Еще до моего рождения, и несколько раз уже после него. Приходили неведомо откуда. К счастью, всегда по одной. Чудовища, не живые и не мертвые, чьи гладкие холодные шкуры не могли пробить ни камни, ни стрелы. Чудовища, огрызающиеся в ответ на них раскаленным металлом и огнем. И тогда единственным нашим спасением становился бесценный дар предков – Система Интегрированного Снаряжения и Средств Связи Бойца – в руках лучшего воина племени, которого всегда звали одинаково.

Беовульф.

В одиночку уходил он от костров племени навстречу врагу, и лишь далекие отзвуки грома говорили о том, какой страшный бой ведет сейчас защитник людей. И каждый знал – Беовульф обязательно вернется с победой. А впрочем, зачем я рассказываю все это тебе, Гомер? Человеку, от которого я сам впервые услышал о Машинах и о том, кто защищает нас от них? Лучше послушай, что было дальше.

Да, той ночью, в лесу, я был готов к смерти, а может, и к чему-то худшему. Ведь я совсем не Беовульф, и мой жалкий нож – ничто по сравнению с могучей Системой Интегрированного Снаряжения и Средств Связи Бойца. Но все же я собрал все мужество и приготовился встретить свою судьбу как подобает мужчине.

И тут издаваемый Машиной звук стал другим, а слепящий свет, выжимающий слезы из моих глаз, сперва померк, потом изменил цвет, а потом воздух передо мной подернулся рябью, какая появляется под ветром на воде, и я увидел… как описать то, что я увидел? Разве что словами одной из твоих песен, Гомер? Теми, которых я не понимал. Теми, которые будили в моей душе что-то неведомое, острое, жгучее, словно отзвук воспоминания о самом важном, необходимом всем нам: и мне, и тебе, и Елене, и любому человеку в этом мире – даже Беовульфу! – и давно потерянном.

Сперва я увидел долгий и трудный путь, ведущий через лес, и через пустыню, и через горы. А потом, по другую сторону гор, я увидел чудо, имя которому – Город.

Земля Обетованная.

Место, в котором должны жить люди.

Последний город, оставшийся нам от наших далеких предков. Очищенный от смертельного яда, сгубившего Старый Мир. Бережно восстановленный из руин теми, кого мы проклинали и с посланцами кого сражались наши лучшие воины, носившие имя Беовульф.

Машинами.

Нашими слугами… нет, нашими друзьями.

Мне осталось рассказать тебе совсем немного, Гомер. В одну из ближайших ночей я проберусь в пещеру, где спрятана Система Интегрированного Снаряжения и Средств Связи Бойца, украду ее и утоплю в бездонной трясине. Я знаю, у меня получится. Должно получиться. А сделав это, я оправлюсь в далекий и трудный путь, ведущий через лес, и через пустыню, и через горы.

Быть может, я не дойду. Быть может, сгину в пути. Пусть. Я готов к этому и прошу тебя лишь об одном, Гомер: дай мое имя мальчишке, похожему на меня, и спой ему ту песню, в которой оно звучит и смысл которой я начал понимать только сейчас:

В город, где когда-нибудь снова будут жить люди.

В город, который ждет всех нас.