Маме

– Как же удастся тебе это? – сказала

женщина. —

Ведь придется тебе сражаться с человеком,

который так же силен, так же славен,

так же страшен, так же ловок,

так же благороден, так же неутомим,

так же могуч, так же смел[11].

Брат мой – разжигатель розни, храбрейший в битве, сплотитель войск.

Брат мой – наводящий ужас орел, чудовищный лев с покрытыми кровью когтями, жуткий медведь, сокрушающий храброго.

Брат мой – цель и путь к цели, вождь среди вождей и герой для героев, стена нерушимая и всесокрушающая волна.

Гласит молва, лишь три недостатка у него – слишком молод, слишком горд, слишком прекрасен.

Когда он со мной, то встань против нас хоть девять раз по девять сотен бойцов отважных с тяжелыми острыми копьями, крепкими, блещущими серебром щитами и разящими громом мечами, – я лишь рассмеюсь, бросаясь в хмельной водоворот сражения.

Когда он со мной, то пусть от вражеских стрел в безоблачный летний полдень станет темно, как в ночь Самайна, и заколосится поле остриями их дротиков, и оглохнет всякий на лигу вокруг, заслышав грохот их боевых колесниц, – я лишь кивну, встретив его спокойный взгляд.

Когда он со мной, то в каждой моей жиле – сила ста быков, в каждом движении – скорость солнечного луча и в каждом ударе – жестокая, быстрая смерть, а значит – кто против меня?

Брат мой, любимый брат.

Брат, несчетное число раз убивавший меня.

Брат, несчетное число раз убитый мною.

* * *

– Каким оружьем сразимся мы сегодня?

Голос брата ровен и спокоен. Кажется, что он приехал на дружескую пирушку, и выбор стоит между несколькими сортами хмельного. Только вот не будет сегодня ни золотистого меда, ни темного пива, ни мутной браги. Не под стол, отсыпаться, упадет проигравший, и не вино из кубка хлынет на землю, пятная ее алым.

Я пожимаю плечами и так же спокойно отвечаю:

– Тебе решать. Ты подъехал первым.

– Шпага и дага.

Минуту спустя колеты, шляпы, перевязи сброшены на землю, а мы кружим по небольшому пятачку утоптанной земли, и четыре смертоносных клинка ищут бреши в безупречной обороне.

В бою с использованием шпаги и даги куда больше неожиданностей, ведь необходимо распределять внимание сразу на два угрожающих вам клинка, которые могут ударить с любой стороны, да и предугадывать действия противника вдвое труднее. Выпад – защита – контрвыпад, отраженный в тот же миг, – и опять короткие крадущиеся шаги, и опять настороженное ожидание хоть малейшей ошибки. При нашем мастерстве шаг на полстопы ближе, чем нужно, в атаке, или локоть, поднятый на полпальца выше, в защите, почти наверняка означает рану. Порой – смертельную. А потому каждое движение выверенно до волоса, и глаза неотрывно следят не за оружием противника – за его глазами, стараясь уловить, почувствовать, опередить. Так можно танцевать очень долго, и я готов. В конце концов, мне торопиться некуда. А вот брат всегда был более порывистым, нетерпеливым, склонным к эффектным, но рискованным связкам. Так случается и теперь.

Одновременная атака шпагой во внутренний сектор, а дагой – укол в живот снизу. Шпагу останавливаю круговой защитой, парируя сильной частью своего кинжала, прерывая нападение, а собственная шпага отражает укол даги серединой клинка. И сразу же ответный удар шпагой в голову, а дагой – укол в грудь сверху. Но и он не дремлет: парирует, быстрым движением кинжала останавливает мою шпагу и уводит ее в сторону. Теперь у его более длинного клинка преимущество, и опытный боец его не упустит. Высверк лезвия на солнце, острая боль, и струйка крови течет мне по шее за ворот рубашки, пятная брабантские кружева, – клинок начисто срезает верхнюю треть уха.

Разорвав сцепку, отступаю на шаг назад и салютую брату клинком, отдавая должное его мастерству.

– Продолжим?

И мы продолжаем наш смертоносный танец, незаметно для неискушенного глаза, но неуклонно ускоряя темп.

Вторая кровь снова моя – небольшой порез на левом предплечье. Впрочем, я не затягиваю с возмездием, и теперь уже рубашка брата безнадежно испорчена – мой рубящий удар в правый бок достигает цели. Его губы кривятся – больше от досады, чем от боли, – а голос по-прежнему ровен, произнося неизменное:

– Продолжим?

Еще быстрее. Пропитавшиеся потом рубашка и волосы липнут к разгоряченному телу, дыхание с хрипом вырывается из пересохшего горла.

Еще быстрее. Руки наливаются тяжестью, а ноги начинают слегка подрагивать, не выдерживая напряжения.

Еще быстрее. Четыре клинка размазываются в воздухе, выныривают, словно из пустоты, рвутся к цели и разочарованно взвизгивают, остановленные в последний миг. Впрочем, не всегда. У каждого из нас уже по четыре раны, и хотя каждая по отдельности не опасна, вместе с кровью из них вытекают силы. Развязка близка.

Отбиваю вверх удар шпагой в голову и в глубоком выпаде колю дагой в правую подмышку. Узкое лезвие глубоко входит в плоть, брат подается вперед, еще сильнее насаживаясь на клинок, и я, поймав его взгляд, тут же понимаю: это смерть. Моя смерть.

Он все рассчитал идеально: я не успеваю восстановить равновесие. Не успеваю разорвать контакт. Не успеваю даже выпустить рукоять кинжала. Сокрушительный удар снизу вверх, под челюсть и дальше, в мозг. Небо опрокидывается.

* * *

Пока темны небеса, усыпанные бессчетным жемчугом звезд, и жарко рдеют угли костра, и трава на поле мокра от росы, не от крови, можно просто закрыть глаза и наслаждаться молчанием, что много дороже любых слов.

Наши кони пасутся рядом, не отблескивая тяжелой сталью композитных бронепластин, усеянных хищными ртами скорострельных многоствольных пушек и акульими мордами ракет класса «воздух – воздух». Давным-давно скинувшие бандольеры и каски возницы растянулись рядышком на одном спальнике, по очереди прихлебывая «Джим Бим» из помятой фляги и травя похабные анекдоты. Спят в ножнах мономолекулярные мечи с Антареса, небрежно брошенные поверх иссеченных миланских кирас, забыты до утра остроклювые чеканы и говорливые пистолеты-пулеметы. Сейчас, в этом звенящем безвременье, нет победителя и побежденного, нет клятв и обетов, нет ярости и бессилия от невозможности что-то исправить. Все это осталось где-то там, в раскаленных песках и на заснеженных склонах, в мертвом вакууме космоса и бесконечных, запутанных лабиринтах окопов, среди вспененной кровавой воды у ставшего непроходимым брода и перепаханного плугом войны поля, густо засеянного телами павших. Там, где мы с братом раз за разом сходились в жестоком бою, верные единожды данной клятве. Клятве, нарушить которую куда страшнее, чем ощутить, как дробится под чужим ударом твой череп, как стремительно хлещет твоя кровь из вспоротой глотки, как темнеет в глазах, пока ты тщетно пытаешься удержать выпадающие из вскрытого живота кишки. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Не было такой раны и такой муки, которую я не нанес и не вытерпел за этот бесконечный день, повторяющийся снова и снова, словно в старой комедии о непутевом метеорологе Филе. Ведь недаром мы с братом учились своему кровавому ремеслу у одних и тех же мастеров и в один и тот же час приняли боевое оружие, став из мальчишек мужчинами. Но когда это было? В какой стране? Время – прожорливая воронка водоворота – уже так давно швыряет и крутит малую щепку моей памяти меж странами и эпохами, что я не могу сказать наверняка.

Зато не сомневаюсь – почему…

* * *

Бристоль, Англия, 1564 год

– Ты слышал?!

Брат вихрем врывается в комнату. Мокрые кудри прилипли ко лбу, грудь тяжело вздымается, как у молодой гончей, впервые познавшей упоение охоты на лис, глаза лихорадочно горят, точно две шальные звезды.

– Джон Ди! Мне ответил сам Джон Ди! Великий астролог! Смотри же! Смотри!!!

Он потрясает кулаком с зажатым в нем пергаментным свитком и падает на стул. Впрочем, только для того, чтобы миг спустя вновь вскочить с торжествующим кличем и пуститься в какой-то дикий, исступленный дионисийский пляс. Он то смеется, то плачет, то поет, перевирая слова и не попадая в ноты, он восхваляет Небеса и богохульствует на всех известных ему языках и наречиях, по ходу изобретая совершенно новые слова и конструкции. Любой другой при виде всего этого, верно, решил бы, что бедный малый утратил рассудок или одержим демонами, но я слишком хорошо знаю своего брата. Несколько минут я с улыбкой созерцаю этот Danse macabre, а потом подхожу к столу и беру позабытое письмо. И с каждым прочитанным словом, начертанным витиеватым почерком, чувствую, как меня охватывает схожий трепет.

«…если юноша, рожденный под Собачьей звездой… примет оружие в третий день осени… уделом его будут слава и доблесть, что переживут века… но скоротечны и кратки будут его дни на земле…»

– Скоротечны и кратки, – тихо повторяю я вслух.

Удивительно, но брат слышит их.

– Что переживут века! Векааа! – выкрикивает он и со счастливым смехом прыгает на постель, с которой я только что встал.

– Века, понимаешь?! – уже спокойнее произносит брат, немного отдышавшись. Потом закидывает ногу на ногу, кладет затылок на пальцы сцепленных за головой рук и устремляет мечтательный взгляд в потолок.

– Но твой отец… – начинаю я. Он не дает мне закончить:

– …вернется из плаванья только через месяц, я знаю. А предреченный доктором Ди срок настанет уже совсем скоро. Неет, я не стану упускать этот шанс. Сегодня уже поздно, а завтра, – он произносит это слово нараспев, как имя любимой, – завтра я начну сборы, чтобы в конце недели отправиться в путь. В Лондон! Времени как раз хватит, чтобы прибыть ко двору и добиться аудиенции у королевы до наступления третьего дня осени. Я упаду к ногам Ее величества и попрошу, в память о заслугах моего рода, зачислить меня в армию. Или на флот. А там… Вот увидишь, отец еще будет мной гордиться!

Он вновь оказывается на ногах одним стремительным движением, текучим, точно капля тяжелого серебра. Его руки ложатся мне на плечи, трясут, тормошат.

– Ну же, брат! Сколько раз мы с тобой мечтали о великом будущем, о сражениях и подвигах! Сколько раз говорили о том, что славная смерть на поле боя во цвете лет куда предпочтительнее, чем унылое прозябание год за годом до глубокой старости в тщете и безызвестности, когда вчера, сегодня и завтра окрашены в одинаково беспросветный серый цвет! Так улыбнись и скажи, что понимаешь меня, веришь в меня, как я всегда верил в тебя! Ведь ты тоже рожден под Собачьей звездой!

Он захлебывается словами и умолкает, но его глаза продолжают отчаянно взывать ко мне. Только вот самых главных, таких важных и ожидаемых слов я не слышу, а глупая мальчишеская гордость запрещает спросить самому. Поэтому, глубоко вздохнув, я киваю и с вымученной улыбкой произношу то, что он так ждет:

– Конечно, брат. Я верю в тебя. У тебя все получится.

Той же ночью, убедившись, что он крепко спит, я тихо, как вор, покидаю дядин дом. Мой путь лежит в Лондон. На сборы, объяснения и прощания нет времени, ведь в дороге может случиться всякое, а мне ни в коем случае нельзя опоздать. Что же до моей веры в себя, то ее просто невозможно сделать еще прочнее, и потому я без страха шагаю вперед. Собачья звезда насмешливо смотрит на меня с небес.

* * *

Мы равны почти во всем. Я немного превосхожу его в искусстве отражения ударов, он же компенсирует это мастерством их нанесения. Мой чудесный роговой панцирь, что врос прямо в кожу и появляется в нужную минуту, не пробить даже радикально-экспансивной пуле крупного калибра, выпущенной с близкого расстояния. Одни говорят, это дар моего отца, Солнечного бога. Другие – что ради него мать моя, морская богиня, погружала меня в ледяные воды Стикса. Третьи – что всему виной кровь дракона, в которой я омылся с ног до головы, сразив проклятую бестию. Они вообще любят поболтать, эти глупые, доверчивые, счастливые в своем неведении люди. Когда-то и я был таким. Разве мог я, лопоухий, толстолапый щенок, которому еще только предстояло стать боевым псом, поверить, что однажды такой же пес встанет напротив меня с жаждой убийства в сердце, и в руке его будет наводящее ужас Га Булга, рогатое копье? А впрочем, о чем я? Ведь назвать оружие из арсенала Астравидьи, всесокрушающую молнию о пяти зубцах, просто копьем, это все равно что сказать «змея», имея в виду Уробороса, свернувшегося в кольцо вокруг мира. Великанша Скатах, наша наставница в искусстве Небесного Оружия, даже научила брата особенно эффектной мантре вызова Га Булга, при использовании которой слепящая смерть устремляется в полет, пущенная большим пальцем ноги. Хотя какая для убитого разница?..

Скатах, могучая Скатах, которую народы Земли славили под именами Анат и Дурги, Афины Паллады и Марьи Моревны. Скатах, мудрая Скатах, в чьем доме мы повстречались однажды, чтобы позже стать верными друзьями, еще позже – надежными соратниками, не раз спасавшими жизнь друг другу, а в конце концов – побратимами, один из которых истекал кровью, когда другой был ранен. Скатах, немногословная Скатах, что бы сказала ты, увидев, как твои воспитанники вырубают один у другого куски мяса размером с голову месячного ребенка, а сквозь раны от копий в их телах может пролететь птица? Думаю, ты спросила бы одно: «Почему?» А узнав ответ, лишь молча покачала бы головой и отвернулась, закрывая лицо полой одежды. Ибо ты, Скатах, прекрасная Скатах, тоже была женщиной. Такой же, как и те, чья красота и гордость, страсть и коварство от начала начал вынуждают нас не слышать голоса разума, перестать различать своих и чужих и произносить клятвы, чтобы потом их нарушить. Женщиной, с которой неразрывно связаны мой брат и я. Женщиной, принадлежащей мне, ему, нам обоим или ни одному из нас. И если правда то, что между жизнью и честью брат мой всегда выбирает честь, то правда и другое: между честью и ею я всегда выбираю ее. В последние секунды перед смертью или в миг триумфа, когда я стою над поверженным, истекающим кровью телом, лишь одно слово срывается с моих губ – имя ее: Инанна. Драупади. Андромаха. Елена. Эмер. Сигрдрива. Кримхильда. Гвенвифар. Изольда…

* * *

Мец, Франция, 1776 год

– Шевалье дю Лак, позвольте представить вам мою дочь Морриган, фрейлину и доверенную подругу ее светлости Марии, графини Коннахт.

«Ирландец – всегда ирландец, – успеваю подумать я. – Пусть Уильям Генри – герцог Глостерский и Эдинбургский, пусть он принц крови и младший брат короля Георга Третьего, недавно полученный титул для Брайана О'Флаэрти всего важнее». А потом я уже не могу больше думать ни о чем.

Струящийся шелк белоснежного платья и шелк волос цвета воронова крыла, в которых поблескивают бриллианты чистой воды. Но по сравнению с бездонными серыми глазами эти камни тусклы, точно обточенное волнами и песком бутылочное стекло, выброшенное на берег Кале.

– Моя дорогая, это тот самый лейтенант дю Лак, о котором я тебе столько рассказывал. Если бы не его поистине рыцарское благородство в отношении поверженного противника, я бы так и остался на залитом дождем и кровью берегу реки Святого Лаврентия.

– Рада знакомству, шевалье, – тихо произносит девушка на безупречном французском. – Вы вернули мне моего дорогого отца, и за это я всегда буду поминать вас в своих молитвах.

– Это честь для меня, мадемуазель. – Я склонюсь к ее тонкой руке, затянутой в перчатку. – Но, право же, майор преувеличивает. Во-первых, любой дворянин на моем месте поступил бы так же. А во-вторых, очень скоро он сполна расплатился со мной во время битвы при Квебеке[12].

– И чертовски рад этому! – отзывается О'Флаэрти. – Что и говорить, славное вышло дельце!

Он пускается в воспоминания, сыплет датами, событиями, именами, поминает Вольфа, де Монкальма[13] и прочих храбрецов, сложивших головы в колониях, но я почти не слышу его. Да что там майор – для меня сейчас не существует ни единого человека на этом пышном приеме, устроенном маршалом де Брольи в честь английского герцога и его супруги, путешествующих по Франции с небольшой свитой. Никого, кроме прекрасной ирландки с бездонными глазами, в которых навсегда кануло мое сердце.

– …не слышали о нем? – очередной вопрос О'Флаэрти разрушает морок этих глаз. Я выныриваю из их омута, как ловец жемчуга, который, не рассчитав сил, погрузился чересчур глубоко и уже не надеялся вновь увидеть небо. А впрочем, аналогия неверна: я вовсе не ищу спасения.

– Прошу прощения?

– О лейтенанте Артуре Пендрагоне. Он служит в первом драгунском полку. Нет? Мальчик прирожденный кавалерист и отменный рубака, что, впрочем, неудивительно с таким-то отцом…

И снова поток воспоминаний о славном прошлом, сражениях, походах и клятве, данной умирающему брату по оружию… что?!

– Свадьбу сыграем на следующий год, когда Артур вернется из Америки.

– Отец, прошу вас, – морщится Морриган. – Вряд ли шевалье это интересно.

Означенный шевалье каким-то деревянным голосом заверяет, что ему очень интересно, после чего выслушивает в исполнении майора краткий, но пылкий панегирик в адрес будущего зятя. В частности, выясняется, что Артур Пендрагон высок (почти так же, как я), атлетически сложен (пожалуй, помассивнее меня) и белокур (совсем не как я, с моими-то смоляными кудрями, и не как невеста, которая волосами вся в мать, упокой Господь ее душу, но они на контрасте смотрятся просто чудесно). Невеста, кстати, уже дважды просила разрешения оставить нас, но не получила его. Может, все дело в том, что она отчего-то не спешит разделять восторги родителя по поводу будущего мужа, скорее наоборот, и майору это явно не по нраву.

– Какая радость все-таки, что эта война закончилась, – меняет он тему беседы. Я вежливо интересуюсь почему. О'Флаэрти всплескивает руками:

– Черт возьми, да потому что иначе вы могли бы встретиться в бою не только со мной, но и с нашим дорогим Артуром. Я видел вас в деле, дорогой Ланселот, и скажу без утайки – бойцов, подобных вам, знаю немного. Но, скрести вы клинки с Пендрагоном…

– Думаю, шевалье вышел бы победителем! – дерзко вскидывает подбородок девушка, глядя мне прямо в глаза. И в ее взгляде – немая мольба о помощи.

– Мадемуазель слишком добра, – невзначай отодвинув временно утратившего дар речи майора, я снова прикасаюсь губами к шелку ее перчатки. – Но почему вы так считаете?

Красавица на мгновение прикусывает нижнюю губу, а затем чеканит:

– Вы не похожи на человека, который будет гордиться тем, что топчет конем краснокожих женщин и детей или подавляет восстания при помощи одеял, зараженных оспой. И вы вряд ли согласились бы жениться на девушке, которую до помолвки никогда прежде не видели. Вам почему-то хочется доверять и искать вашей защиты…

Глаза майора округляются.

– Морриган! – придушенным шепотом начинает он. – Как тебе…

К счастью, в этот момент графиня Коннахт вспоминает о своей доверенной подруге, и та спешит на зов, оставив отца кипеть от возмущения:

– Вздорная девчонка! Вся в мать, упокой Господь ее душу. Подумать только – «никогда прежде не видел»! Да кому и когда это мешало!..

В кои-то веки я полностью согласен со вспыльчивым ирландцем. Ведь я никогда прежде не видел девушку, которая сейчас плывет прочь, похожая на белый призрак, обитательницу иного мира, по ошибке попавшую в грубый и приземленный мир людей. Даже в наполненной гостями бальной зале она ухитряется создавать вокруг себя незримый кокон свободного пространства.

Внезапно Морриган останавливается, чтобы поправить выбившийся из прически локон. Медленно оборачивается и безошибочно ловит мой блуждающий взгляд. Немного робкая улыбка на миг расцветает на губах, созданных для поцелуев, и я уже готов умирать и убивать ради шанса увидеть ее снова.

А очень скоро меня ждет еще одно потрясение.

Появляется слуги, несущие арфу, и вот уже в зале воцаряется тишина, и пальцы Морриган ложатся на струны. А потом я слышу:

Грустная, светлая мелодия, такая совершенная в своей кажущейся простоте. Проникновенный звенящий голос, плывущий, как легкий туман над рекой. Кажется, в них сейчас сосредоточилось все колдовство, подвластное женщине от начала времен.

Глаза Морриган закрыты, она вся отдалась песне. И все же я не сомневаюсь – девушка знает, что сейчас творится в моей душе. Знает, потому что поет для меня:

Не в силах совладать с собой, я разворачиваюсь и почти бегу прочь из этого зала, от этой песни, от той, что легкими прикосновениями тонких пальцев к струнам режет на куски мое сердце. И все же отчего-то останавливаюсь на последнем шаге, не в силах переступить через порог. Медленно оборачиваюсь и безошибочно ловлю ее блуждающий взгляд, в котором поровну отчаянья и надежды, мольбы и приказа, прощания навсегда и обещания новой встречи…

Семью месяцами спустя я в числе пятнадцати французских офицеров маркиза де Ла Файета стою на палубе фрегата «Победа», уносящего нас на помощь тринадцати восставшим североамериканским колониям. Тем самым, с которыми сражается сейчас великолепный Артур Пендрагон. Губы мои беззвучно шепчут:

* * *

Сегодня небо перед рассветом напоминает неспокойную морскую гладь – сине-зеленую, подсвеченную идущим откуда-то из глубин расплавленным золотом встающего солнца. А вот гладь реки, наоборот, недвижима, точно тщательно отполированное серебряное зеркало. Впрочем, это ненадолго.

Брат встает и, не глядя на меня, начинает облачаться для битвы. Тишину нарушает разве что поскрипывание затягиваемых кожаных ремней, звяканье металла и редкое фырканье коней, которых возницы тоже готовят к тяжелому ратному труду. Так же молча.

Мы разъезжаемся в разные стороны и останавливаемся на противоположных краях поля. Ждем, точно два изваяния, пока солнечный свет не прогонит без остатка ночные тени, позволяя утреннему ветру играть волосами и краями плащей, путать лошадиные гривы и султаны на шлемах. А потом вдруг, словно почувствовав что-то, одновременно подаем возницам знак, и поводья легким поцелуем прикасаются к блестящим конским спинам, бросая колесницы навстречу друг другу.

Они сближаются, проходя впритирку, почти соприкасаясь ступицами колес. Резко останавливаются, заставляя коней протестующе заржать. И мы впервые смотрим друг другу в глаза. Без ярости. Без страха. Без упрека.

Без надежды.

– Каким оружьем сразимся мы сегодня?

Мой голос ровен и спокоен. Кажется, что я приехал на дружескую пирушку, и выбор стоит между несколькими сортами хмельного. Только вот не будет сегодня ни золотистого меда, ни темного пива, ни мутной браги. Не под стол, отсыпаться, упадет проигравший, и не вино из кубка хлынет на землю, пятная ее алым.

Он пожимает плечами и так же спокойно отвечает:

– Тебе решать. Я выбирал накануне.

– Тогда револьверы. – Я мгновение размышляю, а потом заканчиваю: – Несамовзводные. В режиме быстрой стрельбы.

Левая бровь брата слегка приподнимается, а на губах появляется тень улыбки:

– Это мне по душе, амиго. И верно, к чему затягивать? Ведь…

Его возница – как, впрочем, и мой – слишком хорошо знает своего бойца. Не дожидаясь приказа, он легким движением поводьев направляет колесницу вперед, обрывая фразу. Впрочем, она мне хорошо известна.

«Ведь очень скоро все начнется заново…»

* * *

В моих глазах – расплывчатое багровое марево. В моем мире больше нет звуков и только три запаха: пыль, сгоревший порох и кровь. Мой мир кружится, то и дело норовя встать на дыбы. Покачиваясь на широко расставленных, и все же таких нетвердых ногах, я разжимаю липкие окровавленные пальцы. Мой «Кольт-Миротворец» с пустым барабаном падает на землю. Очень хочется последовать его примеру и вытянуться рядом с неподвижным телом брата. Закрыть усталые глаза и позволить блаженному беспамятству ненадолго унести себя прочь.

Но нет. Долг превыше всего.

Тяжело опускаюсь – ладно, кому я вру? – валюсь на одно колено. Упираюсь в землю дрожащей рукой, с трудом удерживая себя в вертикальном положении. Густые бусины крови тяжело и часто падают в пыль.

Топот. Стук. Скрип. Звяканье. Фырканье.

Звуков по-прежнему нет. Все это я ощущаю не слухом – кожей, костями, жилами. А может, это просто старая память? Ведь после боя всегда происходит одно и тоже. Сейчас возница спрыгнет с колесницы, подойдет ближе и скажет…

– Господин…

Да. Я все знаю, друг мой. Ведь это происходило уже тысячи раз.

Вот и теперь я подожду еще мгновение, чтобы «русские горки» в голове хоть немного замедлили свой безумный бег, потом протяну руку и закрою брату глаза. Счастливый Сизиф! Ты с твоим камнем даже представить себе не можешь, как это тяжело. Несмотря на то что после этого короткого движения исчезнет боль, и я встану на ноги, невредимый и полный сил, как до начала поединка. А может, именно поэтому.

Потом мы с возницей перенесем брата в колесницу и медленно, не спеша, поедем к реке, чтобы омыть его раны и переодеть тело в чистую красивую одежду. А потом я сяду рядом с ним, слишком опустошенный для любого человеческого чувства, и буду ждать, пока не опустится солнце. И с его последним лучом веки брата дрогнут, а потом широко распахнутся. Первый вздох будет судорожным и больше похожим на всхлип, и мне, как всегда, безумно захочется обнять его, прижать к себе, ощутить удары его снова бьющегося сердца. Но я, как всегда, останусь недвижим до тех пор, пока он не приподнимется на локте, не встанет, все еще слегка пошатываясь, как неожиданно разбуженный посреди ночи, и тяжело не побредет к реке.

Он встанет у самой кромки воды, запрокинет голову к небу, раскинет руки и будет стоять так долго-долго, беззвучно шевеля губами – то ли молясь, то ли ругаясь последними словами. А потом посмотрит на меня вполоборота, широко улыбнется и скажет: «Привет».

И до утра все будет как прежде. А утром…

Рука моя уже тянется к лицу брата, и в этот момент звучит:

– Господин… пора. Бой окончен. Ты победил.

Я вздрагиваю от неожиданности, и пальцы ложатся на цепочку со смертным жетоном брата. Все тело будто пронзает сильнейшим электрическим разрядом, заставляя его выгнуться дугой.

– Господин?

Мне кажется, или в голосе возницы звучит несвойственное ему замешательство?

– Окончен… говоришь? – с трудом ворочая сухим, как старая подметка, языком, хриплю я. – Ну уж… нет. Этот долбаный бой… не окончится… пока не окончится… совсем…

– С-совсем?

Нет, не кажется. Теперь к замешательству добавляется страх. Неизвестно почему, он вселяет в меня уверенность.

Широко раскрытые глаза брата смотрят в небеса, и я читаю в них ответ на свой незаданный вопрос. Снять цепочку удается только с третьей попытки. Помедлив немного, я решительно надеваю ее на себя.

Встать тоже получается не сразу: боль от ран, слабость, головокружение никуда не делись. Пошатываясь и загребая песок левым сапогом, как разбитый инсультом старик, я бреду к колеснице. Объятому суеверным ужасом вознице в самый последний миг удается посторониться, чтобы избежать столкновения. Я заваливаюсь вперед, заскрипев зубами при ударе сломанными пулями ребрами о днище боевой повозки. Несколько секунд лежу лицом вниз, пережидая приступ дурноты и головокружения. Потом, вцепившись руками в борта, рывками затаскиваю непослушное тело внутрь. Снова отдыхаю. Поднимаюсь сперва на колени, а потом и на ноги.

– Чего… смотришь? – хриплю в побледневшее лицо возницы, который, не дыша, смотрит на меня снизу вверх. – Думаешь… не сумею?..

Внезапно это лицо озаряет несмелая улыбка. Ни слова ни говоря, он одним прыжком оказывается рядом, заняв свое место. Рука, сжимающая поводья, как всегда крепка, а в голосе слышится гордость и восхищение:

– Куда же поскачем мы ныне, господин мой Пёс?

– Нетрудно сказать, друг Лаэг! – торжествующе рычу я, грозя солнцу молнией о пяти зубцах. – Вперед! И только вперед!

* * *

Их войско движется вперед не спеша. Могучее. Несокрушимое. Неисчислимое.

Моя колесница мчится, почти не касаясь земли, и хлопья пены летят с хищно оскаленных морд коней, как пригоршни снега.

Мы останавливаемся по обе стороны брода одновременно.

– Слава тебе, о Фер Диад, сын Дамана, сына Дайре, храбрейший воин из Фир Домнан! – воздев руки, торжественно провозглашает Дорн, главный друид короля, способный силой слов своих заставить птицу позабыть о полете и превратить труса в героя. – Отныне никто не препятствует нам, и окончена великая битва, ведь сражен твоей рукой сам неистовый Пёс Муиртемне – Сетанта, сын Суалтайма, первый среди героев Улада. Подвиг твой останется в памяти потомков навечно, и ждут тебя богатая награда да великие почести, как только пересечем мы реку.

– Вы не пересечете эту реку.

– Но, могучий Фер Диад…

«Брат! Ты ведь пойдешь со мной, правда? Если бы ты знал, как мне страшно! Вдруг у меня ничего не получится? Вдруг Доктор Ди ошибся, или он вовсе не так мудр и всеведущ, как о нем говорят люди? А даже если они и правы – „скоротечны и кратки будут его дни на земле“, помнишь? Как я могу просить тебя о таком? Что же ты молчишь, брат?!»

– Мое имя Пёс. Дальше вам дороги нет.

– Подумай, от чего ты отказываешься, воин, – нежным голосом, схожим с глотком сладкого меда, произносит королева Медб, выступая вперед. – Или забыл ты о награде, обещанной тебе? Сама прекрасная Финдабайр, моя дочь, станет женой твоей, как только пересечем мы реку. Разве не стоит твоей верности желаннейшая из всех девушек Ирландии?

«Брат твой между жизнью и честью всегда выбирает честь. Ты между честью и мною всегда выбираешь меня. Но ответь мне: кого интересует мой выбор? Неужто век от века предстоит мне быть лишь драгоценным призом для победителя?»

– Мое имя Пёс. Возвращайтесь туда, откуда пришли, или сразитесь со мной.

– Глупец! – выплевывает король Айлиль, грубо отталкивая прочь жену, и неприкрытая ярость превращает его благородные черты в уродливую маску, а взгляд обжигает, как уголь в кузнечном горне. – На что ты надеешься? Пусть и убийца Кухулина, ты всего лишь один. За моей же спиной – без счета мужей, способных шлемами вычерпать море и насыпать на равнине новые горы. Ты не сможешь победить в этой битве.

На этот раз тщетно прислушиваюсь я к себе, ведь внутри меня – звенящая тишина. Да, все верно. Это решение – мое, и только мое. Я оглядываюсь через плечо. Туда, где змеится узкий проход Фермопил, где над неприступными стенами Трои ослепительно горит на солнце шпиль Петропавловского собора.

Вновь обернувшись к неисчислимому вражескому воинству, я покрепче сжимаю древко Га Булга и на мгновение прикасаюсь к смертному жетону, надетому поверх чудесного рогового панциря.

– Моё имя – Пёс. Когда брат мой со мной – кто против меня?