2020–2021

МЫ ВОЗВРАЩАЛИСЬ

Мы возвращались из злого, туманного ниоткуда

с обожжёнными клювами, спотыкаясь на полупрозрачных лапах.

И мир был многообещающе-неприветливым, как

простуда

времён начала двадцатых.

Торжественное химическое спокойствие.

Мысли были так далеки.

Крошилась реальность, у нас ещё оставался порох.

Мне было плевать, что всё меньше людей читает

мои стихи,

ты загадочно улыбалась мне с монитора.

(2020)

БЕСЫ

Они уже здесь. Они уже долго здесь.

Я пью за них залп. Пою о них и молчу.

Они так глядят с косых серебристых рельс.

Они говорят: «мы все тебе по плечу».

Они здесь, когда я ломанный ото сна.

Они здесь, когда я крепок на апперкот.

Искристая даль, неоновая весна.

Болит – это да. Конечно, потом пройдёт.

Конечно, потом. Ведь пройдена только треть.

Прости меня, химия, сила и тишина.

Конечно, потом. Мне только бы рассмотреть

простые стихи их, красивые имена.

Побудь со мной, ты. Случайный кто бы то ни.

Побудь со мной просто. Незначимым, никаким.

Послушаем их играющими детьми

меж сумрачных сосен на берегу реки.

Где склизкое дно, расстеленная вода.

Их терпкая жажда, нимбы наперекрут.

Они здесь давно. Их не было никогда.

Я знаю, однажды они меня заберут.

(2020)

КОТ

Кот глядит на меня. Не дикий и не домашний.

Три тысячи тридцать три желтоглазых ночи.

Застрявший где-то посередине девятой жизни, легко

дыша.

В воздухе недосказанность,

в пачке курева недоношенность.

Мы похожи с ним, да. Я в общем почти такой же.

Уже не животное. Далеко ещё не душа.

Далеко ещё, братец, долго ли? Я добыча или кормилец?

Я в огне или я хозяин всего огня?

Мир поставлен на многоточие.

Посередине девятой жизни

так идеально сосредоточенно кот глядит на меня.

Со злобой и лаской, загадочный мой дружок.

Я так же смотрю в холодное небо,

которое меня примет,

как кот на меня – не страшен его прыжок, как и мой

прыжок.

Страшно лишь, если кто-нибудь не допрыгнет.

(2020)

ВЕЩИЙ

Пусть адрес всегда будет верным, а текст будет вещим.

В письме о любви настоящей, как вид из окошка,

где адмиралтейские верфи и детские вещи,

и с неба глазины таращит соседская кошка.

Пусть это не то чтобы будет, а более просто:

как будто приснится вся жизнь, а с утра вдруг заплачешь

от счастья, которое всюду, как соль или воздух:

на кухне, в больнице, внутри, на родительской даче.

И здесь, где кончается ночь, унося с собой столько

всего, что, казалось не сном и сверкало, как когти.

Небесная кошка тихонько запрыгнет на койку,

и только погладишь её, приподнявшись на локте —

и вот уже доктор смеётся с ключами от рая,

смеются медбратья задорно, плечисто-сердечно,

и бог твой смеётся, весь мир у тебя отбирая,

и ты с мелочей на него не в обиде, конечно.

(2020)

ВИНА

Улеглась в конец строки

неказистая вина.

Зубки, глазки, коготки.

Девять жизней, смерть – одна.

Этот лес непроходим.

Влез, ругаясь и грубя.

Девять смехов, страх один:

не добраться до тебя.

Через дрожь, через вино,

спотыкаясь в запятых.

Есть одно большое «но»

во всех таинствах святых.

Во всех песенках простых,

что в бреду поёт поэт.

Во всех лесенках крутых,

что ведут тебя на свет.

В каждом теле чёрный ад,

что белеет каждый день.

Гладко стелешь – жёстко спать.

Жёстко стелешь – та же хрень.

Вышел из лесу – река.

Петербург стоит, устав.

Мы повисли, как ЗК,

друг у друга на «Крестах».

От тебя такой разлад:

слово пишешь – рвёт нутро.

До тебя рукой подать,

словно нищему в метро.

Так держись, не пей до дна

валерьянку из ноль три.

Девять жизней, смерть – одна.

Это я к тебе, смотри.

(2020)

СЕВЕРНОЕ

Девушка с севера. И нет, не с этого вашего,

что фальшивит, как ФК «Сочи» и Грета Тунберг,

дождливые серые феврали раскрашивая

неоновыми ресницами ночных клубов,

не с этого севера, милуй, а с настоящего —

где солнце кристаллизуется, дрожит глупо

на стёклах этажек города на холмах,

дыхание прерывистое кроит губы,

распавшись на вдох и ах.

В девушку с севера (сбыться, видится, красоте)

нельзя не влюбиться без памяти и прикола.

Вот имя моё, зови им своих детей,

ну, или как минимум с пристани ледоколы.

Где топот, как будто сила бывает грубой.

Где дым без причин и скорость с безостановками.

Но в тёплых каютах письма пишут подругам

худые мужчины со строгими подбородками.

И даже если передо мною Арктика некокетливая

расступится, приоткрыв сокровенную наготу никеля,

то любви не найду, как на карте – земель с ракетами,

как в пустующих рытвинах – рек, которые выкипели.

Девушка с севера сероглазо левиафана кормит с ладони.

Широ́ты беззвучно пересекают меридианы.

Сердца поэтов и моряков, забывших о доме,

невозможно измученные, превращаются в северное

сияние.

(2020)

НИНО́

Казались большими, лучистыми, светоносными.

А всё же в итоге – осень, цейтнот, пальто.

Я пробовал жить здесь практически всеми способами,

но это не то, Нино́, всё не то.

Соратники, братья, объятия в форме эллипса.

А сердце спешило, проданное за малость.

Я пробовал умирать здесь, так, как никто не осмелился.

Но все их ножи, Нино́, о меня сломались.

И куда мне девать теперь город, что опустыненно,

незаслуженно кашлянёт на моих руках?

Из всех доказательств жизни осталась ты, Нино́,

танцующая в неоновых огоньках.

И пускай, я один из них: бирюзово, го́лубо

убегать в потолок от взгляда двоих котов.

Я пытался писать стихи без огня и солода,

только это опять не то, Нино́, всё не то.

(2020)

ЛОТОС

Я бы хотел сесть в лотос рядом с тобой,

в крепком экзоскелете, под свод луны.

В моей голове идёт бесконечный бой.

Эхо десятилетней святой войны.

В синих огнях мерещится ноль эйчпи.

Правда наглядно встроена в монитор.

На линию глянь, за линию заступи —

так каждого ад рассматривает в упор.

Но я бы хотел сесть в лотос и помолчать.

Двадцатые годы меняя на тишину.

В моей голове идёт бесконечный чат.

В сердцах поминают мамку или жену.

Конечный отсчёт, поломанный ритмбит —

в финале забудем, сядем у груд камней.

Где речка течёт, и словно бы говорит:

Внимательней будь, внимательней будь ко мне.

(2020)

ПРОМЕНАД НИЩИХ

Есть одно солнце, что чинно заходит за Мариинский

театр.

И есть другое, что падает пьяное в серых фавел ряды.

И если мы будем хоть сколько-нибудь внимательными —

то да, это две совершенно разных звезды.

Да, это две совершенно разные жизни.

Я прожил их обе, попутно успев написать две книги.

И везде было ощущение той причастности: покажись мне,

чудовище с сердцем прозрачной филологини.

Все рады надраться, а кто-то хочет уехать в ссылку

(в Чехию, в Польшу, как правило, в западную

Германию).

Я пытался понравиться полуобморочным эльфийкам,

и конечно – рабочим дантовским заокраинам.

Но самое главное (без всего остального даже

вроде можно прожить, как без мяса или свидания) —

я мечтал быть в фаворе у менеджеров по продажам,

ведь никто, кроме них, не нуждается в сострадании.

Чтобы как Маяка, качая бёдерной цедрой,

несли проститутки богу оправдывающим алиби —

так меня понесли б операторы из колл-центров,

всеми суками города посылаемые куда-либо.

Чтоб у бога, рассерженной книжкой пошелестев над ухом,

услышать в ответ: «пацаны, прекращайте это нытьё,

я же вам говорил,что блаженны нищие духом,

и вы, когда будут гнать за имя моё».

И пусть книжку не пустят в рай, но пустят в продажи:

в смартфон, в понедельник, в душный путь на работу.

За каждым стихом повторяя самое страшное:

ещё один день, подумаешь, ну, всего-то.

(2020)

ПТИЧЬИ СЛЕДЫ

Птичьи следы на снегу или на песке

не умеют не радовать, даже если никем

не получится утереться шелестом под ребро.

Потому что не сердце – пушечное ядро.

Не проснувшись, одеться в простуженное метро.

Ускоряясь, вертеться в буддовом колесе,

оставляя следы на снегу или на песке,

на мели или на пожаре, когда ни черта не жаль.

Если ты идёшь через ад – пожалуйста, продолжай.

(2021)

ВЕРЛИБР № 2

Любовь – это множитель.

Каждый раз выходя из дома,

я лавирую утренней свежей сороконожкой,

уворачиваюсь от стоп буддистских монахов.

Каждый стих в моём телефоне – сорокоуст,

если он о тебе, если нет – уходит в рекурсию,

белым шумом в большое, весеннее, петербургское

небо, впитывающее, как губка, таких, как я или женщина вот – сорок пять, а будто семнадцать,

или женщина вот – семнадцать, как сорок пять.

А любовь – это множитель.

Если в тонкости не вдаваться —

я себя хочу поделить, а тебя – отнять.

Каждый раз выходя из дома, я наблюдаю

то, как в панике разбегается пустота

толпой буддистских монахов из-под моих

рифмованных и пульсирующих шагов.

(2021)

ПРЕПОДОБНАЯ

Преподобная, посмотри на мои затасканные глаза.

Каждый раз приползал к тебе, как обветренный

петроградский пёс.

Так удобнее было самого важного не сказать,

отвечая тебе на самый простой вопрос.

Преподобная, я искал тебя здесь по всем золотым

дворам.

Находил тебя юную, сонную, всякую – обретал.

Если кто-то поставит крест на тебе – ты храм.

Если кто-то с тобой поплатится – ты металл.

Сколько лет, Преподобная, я им ною про это здесь.

Во всеобщем сопрано-меццо, как хрипотца.

Это лето бездомное разобьёт миллион сердец —

оно хочет меня стереть с твоего лица.

Мы пойдём петроградскими тропами, слыша звон.

То – медали, соседи, а может колокола.

Преподобная, радость кроется здесь во всём.

Даже в том, от чего ты нас не уберегла.

(2021)

Маргарите Брант

ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ

Двадцать первый диктует моду под стать урону.

Выбирай, что надеть – намордник или корону.

Мы обучены, провожающий пусть не крестит, —

так нас будущая весна собирает вместе.

Нам не страшно здесь так давно, что запомнить нечем.

А пиздец нам привычен так, что почти полезен.

Страх не трогает нас, не трогает наших женщин,

ни сердец, ни вагин, ни их колыбельных песен.

Строить стены своей тоски и стоять за ними —

это способ остаться, знают в любой квартире.

Город теплится, свежий стих обретает имя.

Перекрёсток мерцает, манит на все четыре.

Это вечное шоу – наледь нам под подковы,

и нестись в пустоте, по-салочьи, по-ребячьи.

Двадцать первый пришёл за нами, и мы готовы

заплатить за них всех опять, и не надо сдачи.

(2021)

891 НОЯБРЯ

1.

Выпиши мне лицензию один день прожить

безболезненно,

бесцельно и бесполезно.

Без месседжа, бизнеса, секса и самоценза.

Вокруг детский сад. Мы – тревожные злые дети.

Возьми мои деньги, пожалуйста, можно быть не

в моменте.

Возьми мои нервы, я рад всему, что бы мне

препятствовало.

Восемьсот девяносто первое ноября две тыщи

семнадцатого.

Неестественное отверстие в белой коже родной руки.

Пропасть и бездна, что в неё ни закинь,

будет бездной и пропастью, так сказал мой друг

дзен-буддист,

попивая чай, сидя в позе лотоса.

Я прощаю, и ты прощай, если хватит глобуса.

Я вещаю, и ты вещай, если хватит голоса.

Я ветшаю и стыну, чай на дворе не Франция.

Мои вымученные рифмы читают школьницы.

Ну и классно.

2.

Восемьсот девяносто первое ноября две тыщи

семнадцатого.

Стоя в очереди за ордером на ебланство,

Твиттер ноет о том, как осенью его кроет.

Инстаграм ностальгирует. Восемьсот девяносто второе.

Время вмешивает в усталость густое топливо.

Разъёбывать и гореть – дурная привычка.

Восемьсот девяносто третье. Утрите сопли

кто-нибудь с моего мужественного личика.

Разъёбывать и гореть, гореть и разъёбывать.

Мысль по древу, изысканные по воде вилы.

Что ты мне сделаешь, время, я в другом городе,

крадусь через гетто от Wildberries до Вкусвилла,

и ежели кто параллельно висит на проводе —

то хрен его терапия остановила.

3.

И хрен меня сломишь, жизнь хороша, я сделан из мяса.

Самое страшное – брось, я уже запеваю фальцетом

в хоре.

Мужчины сплошь всё едят с ножа и качают массу.

У женщин повадки Оскара Де Ла Хойи.

Но Хьюстон, проблема, мне кажется, мы не туда

воюем.

Даже в римские арки привыкшие проходить боком.

Ноябрь, который не перекрыть никаким июлем,

никаким алкоголем, никаким трахом, никаким богом.

Сколько процентов в Ютубе от зомбоящика?

Мир или Матрица? Андеграунд или мейнстрим?

Закольцованный сэмпл, кто-нибудь, вырубите

шарманщика.

Нажмите на паузу и давайте поговорим.

4.

О том, как растут одуванчики на лугах.

Как девочек носят мальчики на руках.

Как певчие станут кашляющими ржаво.

Как нет ничего, что нас бы не отражало.

О том, как весь мир был тайна, а стал витрина.

Как травма фундаментальнее, чем нейтрино.

Как плачет, старея, путаная дорога.

Как тратится время, будто бы его много.

Учили мечтать и драться. Жить не учили.

Это предательство ни по какой причине.

(2021)

СНАЙПЕР

Я бы хотел отстреливать доминирующие особи

самцов-человеков.

Предельно нечестно, лёжа со снайперкой в облачках

июльского неба

или в кустах смородины чёрной, красной и белой.

Как мелкий воришка ягодный, невидимка,

текстурка, расфокус, фоновый мягкий свет.

Ты знаешь, я есть. Но представь, что меня здесь нет.

Представь, в что в руках не она – дрожащая веточка.

Не патрон – разговор, запасной и последний зажат

в губах.

Закат сегодня и правда великолепнейший.

Я передёргиваю затвор.

Бах.

(2021)