23 января 1837 года у графа и обер-церемониймейстера двора Ивана Илларионовича Воронцова-Дашкова состоялся бал (за четыре года до скандального бала с Лермонтовым – на этот раз два великих русских поэта связаны дворцом Воронцова-Дашкова), на котором Дантес, общаясь с женой поэта (раздражение Пушкина дошло до предела, когда он увидел, что его жена беседовала, смеялась и вальсировала с Дантесом), отпустил, по выражению Пушкина, казарменный каламбур, который очень быстро, со скоростью аристократического света, разнесся по Петербургу. Речь шла о мозольном операторе, который сказал Дантесу, что мозоль госпожи Пушкиной гораздо красивее, чем у его жены (Екатерины, сестры супруги поэта), и француз тут же обратил внимание на игру слов „cor“ (мозоль) и „corps“ (тело).

И уже накануне дуэли, 26 января, Пушкин приехал ближе к полуночи на раут-бал к графине Марии Разумовской (от дома, где жили Пушкины на Мойке, до дома Разумовской на Большой Морской не более 10 минут ходьбы). Появившись на балу без жены, Пушкин немного танцевал (танец еще и успокаивает нервы), а затем запиской попросил сотрудника английского посольства Артура Меджниса быть его секундантом. Не получилось: Артур Меджнис понял из разговора с присутствовавшим на том же вечере секундантом Дантеса д'Аршиаком, что дипломатия здесь бессильна, а быть боевым секундантом Меджнис отказался.

Сам же бал в пушкинскую эпоху был и местом, где дворянин чувствовал себя дворянином, и местом соборности – ведь только в церкви и на балах дворяне еженедельно собирались вместе, участвуя в общих ритуалах. А еще бал был сгустком, слепком жизни – с ожиданием радости, приключений и признаний в начале вечера и с усталостью и порой – разочарованием – в финале, но всякий раз с надеждой – на то, что в следующий раз все обязательно получится… дворянин и не замечал, как за время бала проживал целую жизнь.