В этот период Пушкин, как по расписанию, болел каждую зиму, и довольно тяжело болел, – возможно, сказывался перерасход энергии в предыдущий летне-осенний период (а теплые весенние деньки уходили на восстановление после болезни). В начале декабря 1817 года Пушкин настолько серьезно слег, что врач Яков Иванович Лейтон[105] даже не был уверен в исходе (что лейб-медикам несвойственно), применяя ванны со льдом. Так Пушкин и записал: «Я занемог гнилою горячкой. Лейтон за меня не отвечал». Так и проболел до марта 1818-го – впрочем, именно во время болезни у поэта появилось время писать «Руслана и Людмилу» и читать первые восемь томов «Истории государства Российского».
За старые грехи наказанный судьбой,
Я стражду восемь дней, с лекарствами в желудке,
С Меркурием в крови, с раскаяньем в рассудке —
Я стражду – Эскулап ручается собой.
Я.Г. Герасимович. Я.И. Лейтон
Следующая болезнь – как и договаривался с судьбою – через год, в феврале 1819 года. Александр Тургенев зафиксировал ее символично: «Пушкин слег: старое пристало к новому, и пришлось ему опять за поэму приниматься». И Вяземский тут как тут: «Болезнь пригвоздила его к постели и к поэме» («Вот бы меня так болезнь пригвоздила», – наверняка думал Петр Андреевич). В том же году случилась дополнительная болезнь – перед самым 20-летием поэт промок, требуя, чтобы его впустила в дом знакомая барышня не самого тяжелого поведения, а она не пускала, боясь заразить восходящее солнце русской поэзии. И солнце, изрядно промокнув, заболело. Врач (Пушкин называет врачей эскулапами – по имени древнеримского бога врачевания) настоятельно рекомендовал постричься наголо – что Пушкин и сделал. За этим, вы помните, последуют знаменитые перформансы с париком.
Я ускользнул от Эскулапа
Худой, обритый – но живой;
Его мучительная лапа
Не тяготеет надо мной…
Ровно через год, в начале февраля 1820 года, Пушкин, как и положено, больной в постели. Почти каждый день бывает у него будущий историк и этнограф Николай Маркевич, который учится в Благородном пансионе Педагогического университета вместе с братом поэта Львом (который также заходит и все время критикует поэму, – бывает, что и по делу), – до пушкинской каморки совсем недалеко, 10 минут неторопливой ходьбы. За время этой болезни Пушкин практически дописывает поэму, и через месяц (26 марта) прочтет последнюю, шестую песнь «Руслана и Людмилы» Василию Андреевичу Жуковскому в его квартире в Аничковом дворце. За что получит в дар от мэтра его портрет со знаковой надписью.