Пошли́ раз дво́е на́ших заводски́х траву́ смотре́ть. А поко́сы у них да́льние бы́ли. За Северу́шкой где́-то.

День пра́здничный был, и жа́рко – страсть. Пару́н чи́стый. А о́ба в горе́ ро́били, на Гумёшках то есть. Малахи́т-руду́ добыва́ли, лазо́ревку то́же. Ну, когда́ и королёк с витко́м попада́ли и там про́тча, что подойдёт.

Оди́н-то молодо́й па́рень был, нежена́тик, а уж в глаза́х зе́ленью отлива́ть ста́ло. Друго́й поста́рше. Э́тот и во́все изро́бленный. В глаза́х зе́лено, и щёки бу́дто зе́ленью подёрнулись. И ка́шлял за́все тот челове́к.

В лесу́-то хорошо́. Пта́шки пою́т-ра́дуются, от земли́ воспаре́ние, дух лёгкий. Их, слы́шь-ко, и размори́ло. Дошли́ до Красного́рского рудника́. Там тогда́ желе́зну руду́ добыва́ли. Легли́, зна́чит, на́ши-то на тра́вку под ряби́ной да сра́зу и усну́ли. То́лько вдруг молодо́й, – ро́вно его́ кто под бок толкну́л, – просну́лся. Гляди́т, а пе́ред ним на гру́дке руды́ у большо́го ка́мня же́нщина кака́я-то сиди́т.

Спино́й к па́рню, а по косе́ вида́ть – де́вка. Коса́ сси́за-чёрная и не как у на́ших де́вок болта́ется, а ро́вно прили́пла к спине́. На конце́ ле́нты не то кра́сные, не то зелёные. Сквозь свете́ют и то́нко э́так позва́нивают, бу́дто листова́я медь. Диви́тся па́рень на ко́су, а сам да́льше примеча́ет. Де́вка небольшо́го ро́сту, из себя́ ла́дная и уж тако́е круто́е колесо́ – на ме́сте не посиди́т. Вперёд наклони́тся, ро́вно у себя́ под нога́ми и́щет, то опя́ть наза́д отки́нется, на тот бок изогнётся, на друго́й. На́ ноги вско́чит, рука́ми зама́шет, пото́м опя́ть наклони́тся. Одне́м сло́вом, арту́ть-де́вка. Слыха́ть – лопо́чет что́-то, а по-како́вски – неизве́стно, и с кем говори́т – не ви́дно. То́лько смешко́м всё. Ве́село, ви́дно, ей.

Па́рень хоте́л бы́ло сло́во мо́лвить, вдруг его́ как по заты́лку сту́кнуло.

– Мать ты моя́, да ведь э́то сама́ Хозя́йка! Её одёжа-то. Как я сра́зу не приме́тил? Отвела́ глаза́ косо́й-то свое́й.

А одёжа и ве́рно така́я, что друго́й на све́те не найдёшь. Из шёлкового, слы́шь-ко, малахи́ту пла́тье. Сорт тако́й быва́ет. Ка́мень, а на глаз как шёлк, хоть руко́й погла́дить.

«Вот, – ду́мает па́рень, – беда́! Как бы то́лько но́ги унести́, пока́ не заме́тила». От старико́в он, вишь, слыха́л, что Хозя́йка э́та – малахи́тница-то – лю́бит над челове́ком мудрова́ть.

То́лько поду́мал та́к-то, она́ и огляну́лась. Ве́село на па́рня гляди́т, зу́бы ска́лит и говори́т шу́ткой:

– Ты что же, Степа́н Петро́вич, на де́вичью красу́ да́ром глаза́ пя́лишь? За погля́д-от ведь де́ньги беру́т. Иди́-ка побли́же. Поговори́м мале́нько.

Па́рень испужа́лся, коне́чно, а ви́ду не ока́зывает. Кре́пится. Хоть она́ и та́йна си́ла, а всё ж таки́ де́вка. Ну, а он па́рень – ему́, зна́чит, и сты́дно пе́ред де́вкой обробе́ть.

– Не́когда, – говори́т, – мне разгова́ривать. Без того́ проспа́ли, а траву́ смотре́ть пошли́.

Она́ посме́ивается, а пото́м и говори́т:

– Бу́дет тебЕ́ на́игрыш вести́. Иди́, говорю́, де́ло есть.

Ну, па́рень ви́дит – де́лать не́чего. Пошёл к ней, а она́ руко́й мая́чит, обойди́-де руду́-то с друго́й стороны́. Он обошёл и ви́дит – я́щерок тут несчи́сленно. И все, слы́шь-ко, ра́зные. Одни́, наприме́р, зелёные, други́е голубы́е, кото́рые в синь впада́ют, а то как гли́на ли́бо песо́к с золоты́ми кра́пинками. Одни́, как стекло́ ли́бо слюда́, блестя́т, а други́е, как трава́ поблёклая, а кото́рые опя́ть узо́рами изукра́шены.

Де́вка смеётся.

– Не расступи́, – говори́т, – моё во́йско, Степа́н Петро́вич. Ты вон како́й большо́й да тяжёлый, а они́ у меня́ ма́леньки. – А сама́ ладо́шками схло́пала, я́щерки и разбежа́лись, доро́гу да́ли.

Вот подошёл па́рень побли́же, останови́лся, а она́ опя́ть в ладо́шки схло́пала, да и говори́т, и всё сме́хом:

– Тепе́рь тебе́ ступи́ть не́куда. Разда́вишь мою́ слугу́ – беда́ бу́дет.

Он погляде́л под но́ги, а там и земли́ незна́тко. Все я́щерки-то сби́лись в одно́ ме́сто, – как пол узо́рчатый под нога́ми стал. Гляди́т Степа́н – ба́тюшки, да ведь э́то руда́ ме́дная! Вся́ких сорто́в и хорошо́ отшлифо́вана. И слюдка́ тут же, и обма́нка, и бле́ски вся́кие, ко́и на малахи́т похо́дят.

– Ну, тепе́рь призна́л меня́, Степа́нушко? – спра́шивает малахи́тница, а сама́ хохо́чет-залива́ется. Пото́м, ма́ло погодя́, и говори́т:

– Ты не пужа́йся. Худо́го тебе́ не сде́лаю.

Па́рню забе́дно ста́ло, что де́вка над ним насмеха́ется да ещё слова́ таки́е говори́т. Си́льно он осерди́лся, закрича́л да́же:

– Кого́ мне боя́ться, ко́ли я в горе́ ро́блю!

– Вот и ла́дно, – отвеча́ет малахи́тница. – Мне как раз тако́го и на́до, кото́рый никого́ не бои́тся. За́втра, как в го́ру спуска́ться, бу́дет тут ваш заводско́й прика́зчик, ты ему́ и скажи́ да, смотри́, не забу́дь сло́в-то:

«Хозя́йка, мол, Ме́дной горы́ зака́зывала тебе́, душно́му козлу́, что́бы ты с Красного́рского рудника́ убира́лся. Е́жели ещё бу́дешь э́ту мою́ желе́зную ша́пку лома́ть, так я тебе́ всю медь в Гумёшках туда́ спущу́, что ника́к её не добы́ть».

Сказа́ла э́то и прищу́рилась:

– По́нял ли, Степа́нушко? В горе́, говори́шь, ро́бишь, никого́ не бои́шься? Вот и скажи́ прика́зчику, как я веле́ла, а тепе́рь иди́ да тому́, кото́рый с тобо́й, ничего́, смотри́, не говори́. Изро́бленный он челове́к, что его́ трево́жить да в э́то де́ло впу́тывать. И так вон лазо́ревке сказа́ла, чтоб она́ ему́ мале́нько пособи́ла.

И опя́ть похло́пала в ладо́шки, и все я́щерки разбежа́лись. Сама́ то́же на́ ноги вскочи́ла, прихвати́лась руко́й за ка́мень, подскочи́ла и то́же, как я́щерка, побежа́ла по ка́мню-то. Вме́сто рук-ног – ла́пы у её зелёные ста́ли, хвост вы́сунулся, по хребти́не до полови́ны чёрная поло́ска, а голова́ челове́чья. Забежа́ла на верши́ну, огляну́лась и говори́т:

– Не забу́дь, Степа́нушко, как я говори́ла. Веле́ла, мол, тебе́, – душно́му козлу́, – с Красного́рки убира́ться. Сде́лаешь по-мо́ему, за́муж за тебя́ вы́йду!

Па́рень да́же сплю́нул вгоряча́х:

– Тьфу ты, пога́нь кака́я! Чтоб я на я́щерке жени́лся.

А она́ ви́дит, как он плюётся, и хохо́чет.

– Ла́дно, – кричи́т, – пото́м поговори́м. Мо́жет, и наду́маешь?

И сейча́с же за го́рку, то́лько хвост зелёный мелькну́л.

Па́рень оста́лся оди́н. На руднике́ ти́хо. Слы́шно то́лько, как за гру́дкой руды́ друго́й-то похра́пывает. Разбуди́л его́. Сходи́ли на свои́ поко́сы, посмотре́ли траву́, к ве́черу домо́й вороти́лись, а у Степа́на одно́ на уме́: как ему́ быть? Сказа́ть прика́зчику таки́е слова́ – де́ло не ма́лое, а он ещё, – и ве́рно, – душно́й был – гниль кака́я-то в нутре́ у него́, ска́зывают, была́. Не сказа́ть – то́же бо́язно. Она́ ведь Хозя́йка. Каку́ю хошь руду́ мо́жет в обма́нку переки́нуть. Выполня́й тогда́ уро́ки-то. А ху́же того́, сты́дно пе́ред де́вкой хвастуно́м себя́ оказа́ть.

Ду́мал-ду́мал, насме́лился:

– Была́ не была́, сде́лаю, как она́ веле́ла.

На друго́й день поутру́, как у спусково́го бараба́на наро́д собра́лся, прика́зчик заводско́й подошёл. Все, коне́чно, ша́пки сня́ли, молча́т, а Степа́н подхо́дит и говори́т:

– Ви́дел я вечо́р Хозя́йку Ме́дной горы́, и зака́зывала она́ тебе́ сказа́ть. Вели́т она́ тебе́, душно́му козлу́, с Красного́рки убира́ться. Е́жели ты ей желе́зную ша́пку спо́ртишь, так она́ всю медь на Гумёшках туда́ спу́стит, что никому́ не добы́ть.

У прика́зчика да́же усы́ затрясли́сь.

– Ты что э́то? Пья́ный, а́ли ума́ реши́лся? Кака́я хозя́йка? Кому́ ты таки́е слова́ говори́шь? Да я тебя́ в горе́ сгною́!

– Во́ля твоя́, – говори́т Степа́н, – а то́лько так мне ве́лено.

– Вы́пороть его́, – кричи́т прика́зчик, – да спусти́ть в го́ру и в забо́е прикова́ть! А что́бы не издо́х, дава́ть ему́ соба́чьей овся́нки и уро́ки спра́шивать без побла́жки. Чуть что – драть неща́дно!

Ну, коне́чно, вы́пороли па́рня и в го́ру. Надзира́тель рудни́шный, – то́же соба́ка не после́дняя, – отвёл ему́ забо́й – ху́же не́куда. И мо́кро тут, и руды́ до́брой нет, давно́ бы бро́сить на́до. Тут и прикова́ли Степа́на на дли́нную цепь, что́бы, зна́чит, рабо́тать мо́жно бы́ло. Изве́стно, како́е вре́мя бы́ло, – кре́пость. Вся́ко га́лились над челове́ком. Надзира́тель ещё и говори́т:

– Прохлади́сь тут мале́нько. А уро́ку с тебя́ бу́дет чи́стым малахи́том сто́лько-то, – и назна́чил во́все несообра́зно.

Де́лать не́чего. Как отошёл надзира́тель, стал Степа́н каёлкой пома́хивать, а па́рень всё ж таки́ прово́рный был. Гляди́т – ла́дно ведь. Так малахи́т и сы́плется, ро́вно кто его́ рука́ми подбра́сывает. И вода́ куда́-то ушла́ из забо́я. Су́хо ста́ло.

«Вот, – ду́мает, – хорошо́-то. Вспо́мнила, ви́дно, обо́ мне Хозя́йка».

То́лько поду́мал, вдруг засия́ло. Гляди́т, а Хозя́йка тут, пе́ред ним.

– Молоде́ц, – говори́т, – Степа́н Петро́вич. Мо́жно че́сти приписа́ть. Не испужа́лся душно́го козла́. Хорошо́ ему́ сказа́л. Пойдём, ви́дно, моё прида́ное смотре́ть. Я то́же от своего́ сло́ва не отпо́рна.

А сама́ принахму́рилась, ро́вно ей э́то нехорошо́. Схло́пала в ладо́шки, я́щерки набежа́ли, со Степа́на цепь сня́ли, а Хозя́йка им распоря́док дала́:

– Уро́к тут налома́йте вдво́е. И что́бы наотбо́р малахи́т был, шёлкового со́рту. – Пото́м Степа́ну говори́т: – Ну, женишо́к, пойдём смотре́ть моё прида́ное.

И вот пошли́. Она́ впереди́, Степа́н за ней. Куда́ она́ идёт – всё ей откры́то. Как ко́мнаты больши́е под землёй ста́ли, а сте́ны у них ра́зные. То все зелёные, то жёлтые с золоты́ми кра́пинками. На кото́рых опя́ть цветы́ ме́дные. Си́ние то́же есть, лазо́ревые. Одне́м сло́вом, изукра́шено, что и сказа́ть нельзя́. И пла́тье на ней – на Хозя́йке-то – меня́ется. То оно́ блести́т, бу́дто стекло́, то вдруг полиня́ет, а то алма́зной о́сыпью засверка́ет, ли́бо скрасна́ ме́дным ста́нет, пото́м опя́ть шёлком зелёным отлива́ет. Иду́т-иду́т, останови́лась она́.

– Да́льше, – говори́т, – на мно́гие вёрсты желтяки́ да серяки́ с кра́пинкой пойду́т. Что их смотре́ть? А э́то вот под са́мой Красного́ркой мы. Тут у меня́ по́сле Гумёшек са́мое дорого́е ме́сто.

И ви́дит Степа́н огрома́дную ко́мнату, а в ней посте́ля, столы́, табуре́точки – всё из королько́вой ме́ди. Сте́ны малахи́товые с алма́зом, а потоло́к тёмно-кра́сный под черне́тью, а на ём цветки́ ме́дны.

– Посиди́м, – говори́т, – тут, поговори́м.

Се́ли э́то они́ на табуре́точки, малахи́тница и спра́шивает:

– Вида́л моё прида́ное?

– Вида́л, – говори́т Степа́н.

– Ну, как тепе́рь насчёт жени́тьбы?

А Степа́н и не зна́ет, как отвеча́ть. У него́, слы́шь-ко, неве́ста была́. Хоро́шая де́вушка, сиро́тка одна́. Ну, коне́чно, про́тив малахи́тницы где же ей красото́й равня́ться! Просто́й челове́к, обыкнове́нный. Помя́лся-помя́лся Степа́н, да и говори́т:

– Прида́ное у тебя́ царя́м впо́ру, а я челове́к рабо́чий, просто́й.

– Ты, – говори́т, – друг любе́зный, не вихля́йся. Пря́мо говори́, берёшь меня́ за́муж а́ли нет? – И сама́ во́все принахму́рилась.

Ну, Степа́н и отве́тил напрямки́:

– Не могу́, потому́ друго́й обеща́лся.

Мо́лвил та́к-то и ду́мает: огне́вается тепе́рь. А она́ вро́де обра́довалась.

– МолодЕ́ц, – говори́т, – Степа́нушко. За прика́зчика тебя́ похвали́ла, а за э́то вдво́е похвалю́. Не обза́рился ты на мои́ бога́тства, не променя́л свою́ На́стеньку на ка́менну де́вку. – А у па́рня, ве́рно, неве́сту-то На́стей зва́ли. – Вот, – говори́т, – тебе́ пода́рочек для твое́й неве́сты, – и подаёт большу́ю малахи́тову шкату́лку. А там, слы́шь-ко, вся́кий же́нский прибо́р. Се́рьги, ко́льца и про́тча, что да́же не у вся́кой бога́той неве́сты быва́ет.

– Как же, – спра́шивает па́рень, – я с э́ким ме́стом наве́рх подыму́сь?

– Об э́том не печа́лься. Всё бу́дет устро́ено, и от прика́зчика тебя́ вы́зволю, и жить безбе́дно бу́дешь со свое́й молодо́й жено́й, то́лько вот тебе́ мой сказ – о́бо мне́, чур, пото́м не вспомина́й. Э́то тре́тье тебе́ моё испыта́ние бу́дет. А тепе́рь дава́й пое́шь мале́нько.

Схло́пала опя́ть в ладо́шки, набежа́ли я́щерки – по́лон стол установи́ли. Накорми́ла она́ его́ ща́ми хоро́шими, пирого́м ры́бным, бара́ниной, ка́шей и про́тчим, что по ру́сскому обря́ду полага́ется. Пото́м и говори́т:

– Ну, проща́й, Степа́н Петро́вич, смотри́ не вспомина́й о́бо мне. – А у само́й слёзы. Она́ э́то ру́ку подста́вила, а слёзы кап-ка́п и на руке́ зёрнышками застыва́ют. Полнёхонька горсть. – На́-ко вот, возьми́ на разжи́ву. Больши́е де́ньги за э́ти ка́мешки лю́ди даю́т. Бога́тый бу́дешь, – и подаёт ему́.

Ка́мешки холо́дные, а рука́, слы́шь-ко, горя́чая, как есть жива́я, и трясётся мале́нько.

Степа́н при́нял ка́мешки, поклони́лся ни́зко и спра́шивает:

– Куда́ мне итти́? – А сам то́же невесёлый стал.

Она́ указа́ла персто́м, пе́ред ним и откры́лся ход, как што́льня, и светло́ в ней, как днём. Пошёл Степа́н по э́той што́льне, – опя́ть вся́ких земе́льных бога́тств нагляде́лся и пришёл как раз к своему́ забо́ю. Пришёл, што́льня и закры́лась, и всё ста́ло по-ста́рому. Я`щерка прибежа́ла, цепь ему́ на но́гу прила́дила, а шкату́лка с пода́рками вдруг ма́ленькая ста́ла, Степа́н и спря́тал её за па́зуху. Вско́ре надзира́тель рудни́чный подошёл. Посмея́ться ла́дил, а ви́дит – у Степа́на пове́рх уро́ка наворо́чено, и малахи́т отбо́р, сорт со́ртом. «Что, – ду́мает, – за шту́ка? Отку́да э́то?» Поле́з в забо́й, осмотре́л всё да и говори́т:

– В э́том-то забо́е всяк сколь хошь налома́ет. – И повёл Степа́на в друго́й забо́й, а в э́тот своего́ племя́нника поста́вил.

На друго́й день стал Степа́н рабо́тать, а малахи́т так и отлета́ет, да ещё королёк с витко́м попада́ть ста́ли, а у того́ – у племя́нника-то, – скажи́ на ми́лость, ничего́ до́брого нет, всё оба́льчик да обма́нка идёт. Тут надзира́тель и сме́тил де́ло. Побежа́л к прика́зчику. Так и так.

– Не ина́че, – говори́т, – Степа́н ду́шу нечи́стой си́ле про́дал.

Прика́зчик на э́то и говори́т:

– Э́то его́ де́ло, кому́ он ду́шу про́дал, а нам свою́ вы́году поиме́ть на́до. Пообеща́й ему́, что на во́лю вы́пустим, пуща́й то́лько малахи́товую глы́бу во сто пуд найдёт.

Веле́л всё ж таки́ прика́зчик раскова́ть Степа́на и прика́з тако́й дал – на Красного́рке рабо́ты прекрати́ть.

– Кто, – говори́т, – его́ зна́ет? Мо́жет, э́тот дура́к от ума́ тогда́ говори́л. Да и руда́ там с ме́дью пошла́, то́лько чугуну́ по́рча.

Надзира́тель объяви́л Степа́ну, что от его́ тре́буется, а тот отве́тил:

– Кто от во́ли отка́жется? Бу́ду стара́ться, а найду́ ли – э́то уж как сча́стье моё подойдёт.

Вско́рости нашёл им Степа́н глы́бу таку́ю. Вы́волокли её наве́рх. Гордя́тся – вот-де мы каки́е, а Степа́ну во́ли не да́ли. О глы́бе написа́ли ба́рину, тот и прие́хал из са́мого, слы́шь-ко, Сам-Петербу́рху. Узна́л, как де́ло бы́ло, и зовёт к себе́ Степа́на.

– Вот что, – говори́т, – даю́ тебе́ своё дворя́нское сло́во отпусти́ть тебя́ на во́лю, е́жели ты мне найдёшь таки́е малахи́товые ка́мни, что́бы, зна́чит, из их вы́рубить столбы́ не ме́ньше пяти́ са́жен длино́й.

Степа́н отвеча́ет:

– Меня́ уж раз оплели́. Учёный я но́не. Сперва́ во́льную пиши́, пото́м стара́ться бу́ду, а что вы́йдет – уви́дим.

Ба́рин, коне́чно, закрича́л, нога́ми зато́пал, а Степа́н одно́ своё:

– Чуть бы́ло не забы́л – неве́сте мое́й то́же во́льную пропиши́, а то что э́то за поря́док – сам бу́ду во́льный, а жена́ в кре́пости.

Ба́рин ви́дит – па́рень не мя́гкий. Написа́л ему́ а́ктовую бума́гу.

– На, – говори́т, – то́лько стара́йся, смотри́.

А Степа́н всё своё:

– Э́то уж как сча́стье пои́щет.

Нашёл, коне́чно, Степа́н. Что ему́, ко́ли он всё нутро́ горы́ вы́знал и сама́ Хозя́йка ему́ пособля́ла. Вы́рубили из э́той малахи́тины столбы́, каки́е им на́до, вы́волокли наве́рх, и ба́рин их на прикла́д в са́мую гла́вную це́ркву в Сам-Петербу́рхе отпра́вил. А глы́ба та, кото́рую Степа́н сперва́ нашёл, и посейча́с в на́шем го́роду, говоря́т. Как ре́дкость её берегу́т.

С той поры́ Степа́н на во́лю вы́шел, а в Гумёшках по́сле того́ всё бога́тство ро́вно пропа́ло. Мно́го-мно́го лазо́ревка идёт, а бо́льше обма́нка. О корольке́ с витко́м и слы́хом не слыха́ть ста́ло, и малахи́т ушёл, вода́ до́лить ста́ла. Так с той поры́ Гумёшки на у́быль и пошли́, а пото́м их и во́все затопи́ло. Говори́ли, что э́то Хозя́йка огне́валась за столбы́-то, слы́шь-ко, что их в це́ркву поста́вили. А ей э́то во́все ни к чему́.

Степа́н то́же сча́стья в жи́зни не поиме́л. Жени́лся он, семью́ завёл, дом обстро́ил, всё как сле́дует. Жить бы ро́вно да ра́доваться, а он невесёлый стал и здоро́вьем хезну́л. Так на глаза́х и та́ял.

Хво́рый-то приду́мал дробовичо́к завести́ и на охо́ту пова́дился. И всё, слы́шь-ко, к Красного́рскому руднику́ хо́дит, а добы́чи домо́й не но́сит. В о́сенях ушёл та́к-то, да и с концо́м. Вот его́ нет, вот его́ нет… Куда́ дева́лся? Сби́ли, коне́чно, наро́д, дава́й иска́ть. А он, слы́шь-ко, на руднике́ у высо́кого ка́мня мёртвый лежи́т, ро́вно улыба́ется, и ружьи́шечко у него́ ту́т же в сторо́нке валя́ется, не стре́лено из него́. Кото́рые лю́ди пе́рвые набежа́ли, ска́зывали, что о́коло поко́йника я́щерку зелёную ви́дели, да таку́ю большу́ю, каки́х и во́все в на́ших места́х не быва́ло. Сиди́т бу́дто над поко́йником, го́лову подняла́, а слёзы у ей так и ка́плют. Как лю́ди бли́же подбежа́ли – она́ на ка́мень, то́лько её и ви́дели. А как поко́йника домо́й привезли́ да обмыва́ть ста́ли – глядя́т: у него́ одна́ рука́ на́крепко зажа́та, и чуть ви́дно из неё зёрнышки зелёненькие. Полнёхонька горсть. Тут оди́н зна́ющий случи́лся, погляде́л сбо́ку на зёрнышки и говори́т:

– Да ведь э́то ме́дный изумру́д! Ре́дкостный ка́мень, дорого́й. Це́лое бога́тство тебе́, Наста́сья, оста́лось. Отку́да то́лько у него́ э́ти ка́мешки?

Наста́сья – жена́-то его́ – объясня́ет, что никогда́ поко́йник ни про каки́е таки́е ка́мешки не гова́ривал. Шкату́лку вот подари́л ей, когда́ ещё женихо́м был. Большу́ю шкату́лку, малахи́тову. Мно́го в ей до́бренького, а таки́х ка́мешков не́ту. Не ви́дывала.

Ста́ли те ка́мешки из мёртвой Степа́новой руки́ достава́ть, а они́ и рассы́пались в пыль. Так и не дозна́лись в ту по́ру, отку́да они́ у Степа́на бы́ли. Копа́лись пото́м на Красного́рке. Ну, руда́ и руда́, бу́рая, с ме́дным бле́ском. Пото́м уж кто́-то вы́знал, что э́то у Степа́на слёзы Хозя́йки Ме́дной горы́ бы́ли. Не про́дал их, слы́шь-ко, никому́, та́йно от свои́х сохраня́л, с ни́ми и смерть при́нял. А?

Вот она́, зна́чит, кака́я Ме́дной горы́ Хозя́йка!

Худо́му с ней встре́титься – го́ре, и до́брому – ра́дости ма́ло.