Тксилар, в крещении Теодор, стоя на деревенской площади, вместе с соседями внимательно слушал речь приезжего рыцаря средних лет и среднего же роста. Рыцарь, одетый в далеко не новую кольчугу, с отчетливо видимыми заплатами на старых прорехах, клепаный каркасный шлем со следами множества ударов, на неплохом коне, вещал селянам о том, что ему, рыцарю Лопе Младшему и его знамени, королем Памплоны Фортуном Гарсесом поручено охранять и оборонять их селение от сарацинов. Селение их, состоящее из двух дюжин домишек, обнесенное невысокой стеной, сложенной из камней, находилось далеко от других, но стояло на дороге через горный перевал. Хотя дорогой эту тропу, проходящую прямо через деревушку и по этой причине имевшую двое ворот, можно было назвать только условно, но она позволяла обойти крепости, стоявшие на других, настоящих дорогах. Поэтому и прислал король сюда отряд. Время для этого им выбрано было правильно – только днями ранее горные тропы освободились от снега и стали проходимыми. Сарацины знали об этой тропе и селении на ней, поэтому не забывали заглядывать сюда. Слава всем богам и новому мертвому тоже, но до сих пор взять приступом селение у них не получалось. Окружить его было невозможно, а нападать приходилось только с одной стороны и, как правило, присылаемые королем воины вместе с мужчинами селения приступы отбивали.

На поясе у рыцаря в старых вытертых кожаных ножнах висели каролинг и кинжал, а за спиной находился круглый щит, тоже далеко не новый. В общем, рыцарь не выглядел богатым. Да и откуда в их королевстве, беспрерывно воюющем с франками на севере и сарацинами на юге, взяться богатому рыцарю? Уже то, что рыцарь дожил до своих лет, было большим везением, с одной стороны, и говорило о богатом воинском опыте, с другой. И телохранитель у него имелся. Высокий мощный воин, снаряженный так же, как и хозяин, но без шлема, который сейчас висел у него на поясе. Он сидел на коне, стоявшем чуть позади рыцарского. Воин был готом. Об этом говорили светлые кудри, крупные рубленые черты лица и холодные небесно-голубые глаза. Которые сейчас безотрывно смотрели на жену Тсилара Мейт. Тсилар и Мейт были коренными кантабрийцами – невысокими, с каштановыми волосами и тонкими чертами лица. Они тоже были светлокожими, но это если сравнивать с людьми, живущими на равнине южнее. Рядом же с этим готом вряд ли их можно было назвать таковыми. Тсилару этот взгляд не нравился, и он, пристально глядя в глаза воина, задвинул Мейт за себя. Среди односельчан он выделялся широкими плечами и мощными руками. А где вы видели тщедушных кузнецов? Это особенность профессии. Он, кстати, был единственным кузнецом на десяток окрестных селений. Говорят, раньше были кузнецы и в других деревнях по соседству, но стрелы сарацин профессии не разбирают. А новые люди не стремились селиться в этих местах. Но рядом с этим готом Тсилар смотрелся подростком, несмотря на свою силу и не юношеский возраст двадцать пять лет. Гот, на взгляд Тсилара, был ему ровесником. Мейт, имевшая второе имя по крещению Марта, была на девять лет моложе мужа. Она была уже второй женой кузнеца. С первой, которую звали Зондуа, ему не повезло. Та долго, почти пять лет, не могла понести, а потом, когда это случилось, умерла при родах вместе с так и не родившимся его ребенком. Прожив в одиночестве два года, Тсилар взял себе новую жену. Этот выбор оказался более успешным. Несколько дней назад молодая жена, краснея, сообщила, что понесла от него. Конечно, внешне этого заметить еще было нельзя, до родов было еще очень далеко, но сейчас в глубине души кузнец жалел об этом. Вряд ли бы гот обратил внимание на брюхатую женщину. А так, Тсилар чувствовал, что взгляд гота сулит проблемы.

В этот момент рыцарь закончил речь и велел жителям расходиться. Тсилар облегченно вздохнул, надеясь, что беды не случится, и, повернувшись, легонько подтолкнул жену в сторону дома, стоявшего на окраине деревни. Однако, дойдя до угла улицы, он обернулся. Рыцарь и его воины уже двигались в сторону общинного дома, где должны были разместиться. И только гот, остался на месте и все так же смотрел вслед понравившейся ему молодой женщине. У Тсилара засосало под ложечкой от предчувствия неприятностей.

Гот пришел после полуночи. Тсилар и Мейт уже давно спали, когда дверь, закрытая на крепкий засов, попросту была вынесена ударом снаружи. Били как будто тараном, как оценил проснувшийся кузнец. Бывает такое, когда вроде крепко спишь и вдруг, по какой-то очень важной причине, мгновенно переходишь в состояние бодрствования. Так и произошло именно сейчас. Вот только тарана у гота не было. Тсилар абсолютно спокойно понял, что наступили последние минуты его жизни. Уступить свою жену он не мог, а одолеть профессионального воина шансов не было. Да и если бы были, то за жизнь своего воина рыцарь взял бы его жизнь. И хорошо еще, если только его. В полной темноте Тсилар цапнул рукоять топора, стоявшего у изголовья. Это был хороший топор, боевой. Он сам его ковал. Взяв топор, он встал возле постели. Позади возилась жена, чиркая кресалом и пытаясь разжечь светильник. Гот, белея в темноте лицом и рубашкой, стоял за порогом. Наконец, у жены получилось зажечь масляный светильник, и внутренности дома осветил дрожащий свет. Гот, пригнувшись, шагнул вперед, вошел в дом и остановился у порога. Он был пьян. Не настолько, чтобы перестать владеть телом, но достаточно, чтобы совершить то, зачем пришел. Криво ухмыльнувшись, он снял с пояса меч и, не вынимая его из ножен, аккуратно поставил к стене. После чего вытащил из ножен кинжал. Он не боялся кузнеца с топором в руках. За спиной у Тсилара, чувствуя, чем все это закончится, заплакала жена. Кузнец переложил топор из руки в руку, поочередно вытерев вспотевшие ладони о рубашку, приподнял свое оружие на уровень груди и сделал шаг вперед. Больше он ничего сделать не успел. Над ухом у него что-то тонко свистнуло и тут же стукнуло о стену позади. Что это было, кузнец не понял, а обернуться боялся, но брови на лице гота поползли вверх, а улыбка, наоборот, исчезла. А далее, где-то в отдалении раздался крик: «Тревога! Сарацины!» Гот досадливо поморщился, убрал в ножны кинжал и, протянув руку, взял меч. С сожалением посмотрев на жену кузнеца, он вышел. Тсилар облегченно выдохнул. Никогда еще он не был так рад приходу врагов. Обернувшись, он посмотрел на стену. В ней торчала стрела. Быстро смекнув, он подскочил к светильнику и затушил его. Прислушался. В отдалении слышались крики сражающихся и плач женщин. Это значило, что нападение стража проспала и сарацины прорвались в селение. А вот гораздо ближе, во дворе раздавалось сопение, топтание нескольких человек и удары железа по железу.

Коротко бросив жене: «Молчи!», кузнец приблизился к проему выбитой двери. Глаза уже привыкли к темноте, и он разглядел, что спиной к нему находится тот самый гот. Его он узнал по светлым волосам и такой же светлой рубашке. Гот сражался с… Кузнец не сразу рассмотрел в темноте тени трех человек. Блестело лишь их оружие. Лиц их он не видел. Лишь иногда мелькали белизной зубы в раскрытых ртах. «Мавры», – понял Тсилар. А далее у него проскочили последовательно две мысли. Первая: если помочь готу, тот все равно не откажется от Мейт. Вторая: падет гот, следующим умрет и он, и его жена. Это в лучшем случае. В худшем они пойдут на невольничий рынок. Взвесив все «за» и «против», кузнец решил, что в первом случае есть шанс, что воин будет благодарен за помощь и с ним можно будет договориться. А бой все это время продолжался. Гот был искусным воином, мавры так и не смогли его достать, а вот он уже сделал хромым одного из них. И кузнец решился. Он не был воином, но делая оружие, нельзя не знать, с какой стороны за него браться. Он знал, как держать в руках топор, а также знал сильные и слабые стороны каждого вида оружия. Поэтому, учитывая, что ему нужен размах, кинулся на противника по правую руку от гота, считая своими главными задачами отвлечь внимание мавра на себя и не подставиться. Гот, увидев это, одобрительно рыкнул и, взвинтив темп, насел на оставшихся двух противников. Тсилар махал топором, не давая мавру отвлечься и одновременно не подпуская его к себе. Буквально секунды спустя гот добил охромевшего, и оставшиеся двое мавров поняли, что бой ими проигран, после чего попытались бежать. Увидев спину противника, гот ловко метнул меч, перехватив его как копье, и пронзил им врага насквозь. Кузнец так же попытался поразить убегающего врага броском топора, но ему не повезло – удар пришелся топорищем по спине. А дальше все произошло быстро. Гот кинулся к пронзенному мечом, а кузнец – к упавшему топору. Когда он выпрямлялся, поднимая с земли топор, то успел увидеть падающего гота, а потом свет в его глазах погас.

Пришел он в себя от того, что ему на лицо лилась вода. Почему-то теплая и соленая. Отфыркиваясь, Тсилар открыл глаза. Он лежал на земле, а над ним, смеясь, стоял сарацин и мочился ему на лицо. Кузнец дернулся, но все, что смог сделать – это убрать лицо из-под струи. Он был надежно связан. Закончив свое дело, сарацин, заправляясь и продолжая смеяться, что-то лопоча так же смеющимся товарищам, отошел от Тсилара. Тот, приподняв голову, огляделся. В утренних сумерках перед ним предстала картина, снившаяся в кошмарных снах всем мирным жителям этой эпохи. На площади селения были собраны все выжившие в этом ночном налете. Здесь были и жители селения, и несколько воинов из знамени рыцаря. Самого его видно не было. Видимо, он не пережил эту ночь. Зато гот, связанный, как и все, сидел неподалеку от Тсилара, опершись на стену дома. Он хмуро посмотрел на кузнеца и отвел глаза. На лбу его багровела огромная шишка. Только сейчас Тсилар почувствовал боль на затылке. Поразмыслив, он понял, что там такая же шишка, как и у гота. Их лишили сознания, выстрелив из луков в голову тупыми стрелами. Раздался слабый стон, полный безнадежного отчаяния и боли. Кузнец повернул голову на звук. Шагах в тридцати мавр, пристроившись к телу лежащей на земле голой женщины, энергично задергал задницей, как будто желая ее проткнуть насквозь и хекая при каждом движении. Судя по всему, он был далеко не первый. Тсилар с замершим сердцем попытался разглядеть лицо женщины, но не смог этого сделать. Она лежала на спине, отвернувшись от сельчан. Тогда он с тревогой стал рассматривать выживших и с облегчением увидел Мейт в отдалении. Она, связанная, была в группе молодых женщин и девушек, и он, сумев поймать ее взгляд, кивнул ей. После чего закрыл глаза и откинулся на землю.

«Все! Это конец! И не имеет значения, умрут он и она сейчас, в пути на рынок или уже будучи проданными. Главное – их прежняя жизнь и вообще жизнь кончилась. Теперь они рабы, вещи, а не люди».

В полдень их напоили, построили в вереницу, связав всех одной веревкой и погнали вниз с перевала. Их ждала дорога на юг.