В мае 2002 года дочери Петровых Маняше исполнилось пять лет. День рождения отмечали в загородном доме. Руководство фирмы «Класс» давно перебралось на жительство в коттеджи охраняемого поселка в ближайшем Подмосковье, но Зина не хотела переезжать. Она любила свою большую квартиру на Чистых прудах. После свадьбы они сделали ремонт – соединили ее и Петрова апартаменты, да еще оттяпали часть лестничной площадки. Школа, в которой учились Ваня и Саня, находилась в трех шагах.

И только по понедельникам, после проведенных за городом выходных, мальчики досыпали по пути в школу в «ауди» – машине, которую Зина лихо водила и ласково называла Удюша.

Петров сидел в шезлонге, потягивал коктейль и довольно оглядывался по сторонам. Умеет Зина праздники организовывать. Пятидесяти приглашенным, взрослым и детям, не тесно на лужайке перед домом. По периметру лужайки развешаны цветные флажки и шары, в углу сцена с ширмой – здесь только что закончился маленький кукольный спектакль. Детей развлекает массовик – обряженный клоуном студент театрального института. На большой жаровне повар в белоснежном колпаке крутит с боку на бок аппетитные бифштексы, колбаски и гамбургеры. Бармен разливает напитки, две девушки-официантки убирают грязную посуду с круглых столиков под пестрыми зонтиками. Народ уже не толпится у длинного прямоугольного стола с закусками – насытились, разбрелись, болтают. То в одном, то в другом месте раздается смех. Зина хлопочет с десертом – фрукты, мороженое, сладости. В программе еще громадный торт, пять свечей на котором предстоит задуть Маняше.

– Дядя Петров! А я что-то знаю! Сказать по секрету? – Двенадцатилетняя внучка Потапыча подобралась незаметно. Она хитро и кокетливо крутила головой.

– Валяй! – Петров подставил девочке ухо.

– Саня и Ваня курят в гараже!

– Спасибо, Анюта! Ты настоящий друг, – ухмыльнулся Петров, вставая.

Конечно, близнецы лучшего не придумали, как устроиться у бензобака новенького отцовского джипа. Курили одну сигарету на двоих. Не затягиваясь, набирали дым в рот и шумно выдыхали. На мордашках – блаженство вкушаемого запретного плода и легкое разочарование по причине горечи во рту.

Увидев отца, Ваня и Саня принялись испуганно совать сигарету друг другу: ты возьми, нет, ты держи. Петров забрал дымящийся окурок, бросил на пол и раздавил с такой свирепостью, словно это был тарантул. Затем протянул руку и грозно потребовал:

– Давайте!

– Что, папа? – хором спросили близнецы.

– Пачку и спички.

– Мы только одну у дяди Юры без спроса взяли, – пискнул Ваня.

– Прикурили от зажигалки в машине, – дополнил Саня.

Петров показал сыновьям кулак: сначала одному поднес к носу, потом другому:

– Поняли? Разбор полетов вечером. А сейчас идете и, как все воспитанные дети, участвуете в массовых забавах.

Со словами «Да, папа! Хорошо, папа!» близнецы пулей рванули из гаража.

Десятилетние Ваня и Саня с высоты своего возраста презрительно морщились, глядя на конкурсы и игры, которые клоун организовывал с мелюзгой вроде их сестры. Но тут бросились в первые ряды. С убранными за спину руками они грызли яблоко, с закрытыми глазами срезали игрушки на веревке. Вошли в азарт и чуть не подрались со своим дворовым приятелем Никитой, который жухлил во время бега в мешках.

Праздник завершился небольшим фейерверком, перепугавшим Маняшу и приведшим в полный восторг Ваню и Саню, которым позволили поджигать запалы. Они надеялись, что суматоха с отъездом гостей, уборка территории, в которой они приняли активное участие, отодвинет кару или – еще лучше – папа забудет об их проступке. Не тут-то было.

⁂

В свое время Зину поразило, что Павел не только допускает, но и считает необходимым рукоприкладство в воспитании мальчиков.

– Пойми! – говорил он. – Мужчины уважают силу, а мальчишки часто только ее и понимают. Меня мама десяток раз стыдила и уговаривала не воровать яблоки в соседском саду. А отец один раз выдрал – сразу невкусными те яблоки стали. Ты меня осуждаешь, что я за драки их не виню. Но мальчишки должны драться! Ведь они во дворе или в школе – как в стае молоденьких волчат. Не научатся сейчас давать сдачи, не дрейфить, не бояться боли – потом уже никогда не научатся. Другое дело, чтобы не задирались первыми, не считали кулак главным аргументом. Они между собой из-за какой-нибудь ерунды сцепятся, ты в обморок падаешь – ах, вы не любите друг друга! Зина, при чем здесь любовь? Они же неразлейвода, а драться натура просит. Не губи нашу натуру, Зина.

⁂

Петров чинил расправу в комнате мальчиков на втором этаже – так орал, что соседи за триста метров могли слышать. Зина с дочерью внизу, в гостиной, сидели в обнимку на диване.

– Никаких оправданий! – кричал Петров. – Нет у вас оправданий и быть не может! Думаете, я вам лекции о вреде никотина читать буду? Про убитую лошадь? Я вам покажу лошадь! Снимайте штаны!

Пауза, секундная тишина. Петров вынимает ремень из брюк, поняла Зина.

Вжик!! – звук удара. Зина застонала. Маняша скуксилась, собралась плакать. Вжик! Вопли детей. Вжик! Крик: «Папа, мы больше не будем!» Вжик! «Папа, прости! Честно!» У Зины сжалось сердце: изверг, лупит со всех сил, мог бы и понарошку.

– Маня, не плачь! – сказала она дочери. – Папа сейчас прекратит.

– А я и не плачу! – Маняша пыталась пустить приличествующую моменту слезу, но у нее не получилось – отвлекали подарки в углу. – Я, мамочка, не курила, и папа меня наказывать не будет. И еще не я стреляла из рогатки по прохожим.

– Поняла, доченька, – быстро заговорила Зина. – Братики стреляли, но ты не говори об этом сейчас папе. Хорошо?

Петров спустился по лестнице красный от гнева, взлохмаченный, со сложенным ремнем в руках. Молча прошел в спальню. Зина бросилась наверх.

В комнате мальчиков, как снежинки, кружили перышки пуха. Распоротая подушка лежала тут же на кровати. Зина облегченно перевела дух: он бил по подушке!

Возбужденные Саня и Ваня хвастались боевыми ранениями:

– Меня та-а-ак больно по руке задело!

– А меня еще больнее по ноге!

У Зины пропало желание броситься к сыновьям с утешениями, она погрозила им пальцем:

– Вот я вам! Только попробуйте еще раз сигареты в руки взять! Немедленно все убрать и ложиться спать!

Она вернулась вниз. Маняша, свернувшись калачиком, уснула среди подаренных кукол, плюшевых игрушек, кукольных домиков. Зина перенесла дочь, переодела в пижаму, положила в кроватку. Сонная Маняша капризно пробормотала:

– Папа сказку не рассказал.

Папа, Петров, лежал на краю громадной кровати в позе покойника – на спине, руки сложены на груди.

– Конька! – потребовал он у Зины, не открывая глаз.

– Павлик, может, лучше валерьянки?

– Конька, я сказал! Полстакана.

– Поняла, несу. – Она вернулась с подносом, на котором стояли бутылка, хрустальные рюмки и блюдце с нарезанным кружочками лимоном. – Кушать, то есть выпить, подано! – Зина поставила поднос на центр кровати, села рядом по-турецки.

Петров перевернулся на бок, облокотился на одну руку, другой потянулся к бутылке, разлил коньяк по рюмкам.

– Провожая меня в последний путь, – провозгласил он, – не забудь напомнить детям, что они изрядно потрудились, чтобы свести отца в могилу.

– Хорошо, – кивнула Зина. – Типун тебе на язык! Значит, за детей?

Они чокнулись и выпили. Закусывая лимоном, Павел похвастался:

– Между прочим, меня первый раз застукали с сигаретой в семь лет, а не в десять!

– Не переживай, сейчас почти незаметно, что у тебя было тяжелое детство.

– Про тебя тоже, слава богу, перестали говорить, будто я недокармливаю.

Зина обиженно насупилась.

⁂

После вторых родов она поправилась на пять килограммов. По мнению Петрова, килограммы распределились грамотно: у Зины потяжелели и округлились бедра, налились плечи, увеличилась грудь. Из угловатого подростка она превратилась в женщину с мягкими линиями и очертаниями. Но Зина панически боялась растолстеть и с грустью вспоминала свою осиную талию и хрупкие запястья. Петров подтрунивал над ее страхами, но она не находила ничего веселого в лишнем весе.

Сам Петров, бросив после свадьбы – по причине отсутствия свободного времени – занятия спортом, уже через год отрастил небольшой животик и второй подбородок. Возвращение в тренажерный зал прежней фигуры не вернуло, потому что Петров не мог отказаться от вкусных и обильных ужинов, которые готовила жена. «Я не полный, – говорил он о себе, – я солидный корпулентный мужчина».

⁂

– Зинка, перестань дуться! Я тебя буду любить, даже когда ты не сможешь протиснуться в дверь.

– Чему ты, Петров, не научился – так это говорить красивые комплименты.

– Убирай выпивку, стели постель, сейчас начнем процесс обучения.

Сверху раздался грохот: что-то тяжелое рухнуло на пол.

– Это не дети! – ругался Петров, выбегая из спальни. – Это сущее наказание, дьяволята!

Зина бросилась вслед за ним.

В комнате мальчиков по-прежнему кружили перышки, уборку они и не думали делать. Но вдобавок еще «немножко уронили» полки с книгами и компакт-дисками.

С планами на завтрашний день Ваня и Саня могли расстаться. Они проведут воскресенье с газонокосилкой в руках, подстригая траву и убирая оставшийся от гостей мелкий мусор.

Восемь лет назад Зина и Павел собрали всю доступную литературу, связанную со здоровьем и воспитанием близнецов. Чтение привело их к унынию и тихому отчаянию. Об однояйцевых близнецах говорилось не как об обычных детях и самостоятельных личностях, а как о подопытных кроликах, которых природа подсунула для экспериментов, вдобавок наделив одним разумом на двоих. Чего стоили только упоминания о том, как пары близнецов отгораживаются от мира, создают собственный язык и отказываются от общения с окружающими. Или примеры любви-ненависти, которые заканчиваются братоубийством. Разлученные в детстве близнецы, воспитанные в разных социальных условиях, получившие разное образование и профессии, демоническим образом повторяли пристрастие к цветам в одежде, кулинарным блюдам и кинофильмам. С ними даже случались одинаковые травмы, вроде переломов рук.

Доктор Козлов, к которому Петровы бросались со своими страшными рассказами, прежде всего поставил диагноз им самим – родительский психоз. А потом нашел толкового нейропсихофизиолога, наставившего Петровых на путь истинный.

– Переломы рук, говорите? – спросил ученый. – Вот здесь? Ага. Чушь собачья! Знаете, как называется такой перелом лучевой кости? Перелом в типичном месте. В типичном! Редкому человеку удается жизнь прожить без такого перелома. У самих было? Вот видите! – Но даже он не скрывал, что проблема существует, и даже назвал ее ударом по инстинкту: – Каждый человек свято убежден в своей уникальности. Каково же постоянно видеть рядом двойника, да еще окружающие донимают: а как вас различают? Но вы знаете, например, что у Ролана Быкова был брат-близнец, доктор наук, видный специалист радиационной медицины? В своей области он достиг не меньших успехов, чем Ролан в киноискусстве. Ваши мальчики, извините, не королевских кровей: это в Средние века двойнику принца быстро бы отрубили голову. Но и сейчас обществу не особо нужны дубликаты. Что, скажите на милость, делать стране с копией президента, или жене – с копией мужа?

Следуя главному совету ученого – развивать индивидуальность каждого из мальчиков, – Петровы отыскивали у них отличительные черты, поощряли разные увлечения. Ваню и Саню никогда не одевали одинаково, по-разному стригли, они учились в одном классе, но сидели за разными партами.

Мальчики не подозревали о родительских тревогах, они то выступали дуэтом, то отчаянно дрались, предпочитали играть в футбол в одной команде, но для постоянных занятий спортом Ваня выбрал теннис, а Саня – плавание.

Несмотря на насаживаемые родителями внешние отличия, мальчишек постоянно путали. У Вани длинная стрижка или у Сани? У кого шрамик над бровью? Кому велели родителей в школу привести?

Близнецы легко улавливали, когда их путают, и при необходимости этим пользовались. Саня за себя и за брата ходил к стоматологу, Ваня в качестве платы за двоих брал уроки музыки. Зина не могла нарадоваться, слушая похвалы учительницы игры на фортепиано, которая уверяла, что у Сани выдающие способности, пока не обнаружилось, что он не знает даже нотной грамоты. А у Вани флюсом раздуло пол-лица.

На летние каникулы близнецов разлучали: один ехал к бабушке в Омск, другой – в «Артек» или в детский лагерь за границу. Следующий месяц производили рокировку: первый – в лагерь, второй – к бабушке. Во время короткого пересыльного этапа в Москве родители мысленно играли в игру «Найдите сходства и отличия». Ссадины на коленках симметричны, блатные словечки разные. Одинаково загорели, фрукты любят разные.

Зина и Павел забывали о своей стратегической установке – культивировать отличия – в самые ответственные моменты. И поощряли, и наказывали близнецов по бригадно-армейскому принципу – обоих разом.

⁂

День рождения Маняши совпадал с семейным торжеством Ровенских – днем свадьбы. Мане уступили субботу, а в воскресенье вечером чествовали Ровенских. Дата была не круглой – восемь лет, – и отмечали ее без помпезности: всего-то тридцать человек пригласили в отдельный зал ресторана «Савой».

Зина сидела у зеркала, наносила последние штрихи. Петров стоял у нее за спиной, завязывал галстук. Глядя на отражение мужа, Зина весело сообщила:

– Ведь я тебя к Лене очень ревновала. Но она, представляешь, вышла замуж девственницей. Сама мне сказала. Кто бы мог подумать? Такая девушка!

Петров на секунду замер, тщательно контролируя выражение лица, продолжил завязывать узел и небрежно бросил:

– Никто бы не мог. – И мысленно добавил: «И правильно бы сделал!»

Никто бы не поверил десять лет назад, что глава холдинга «Класс» Юра Ровенский может уйти от жены, тихой аморфной книгочеи Светы, и жениться на бывшей секретарше Петрова Леночке.

Историю их замужества Зина знала в пересказе Леночки – романтически подредактированном варианте. На самом деле всё началось с изнасилования.

⁂

Лену воспитывала прабабка, которая не замечала изменений в окружающей жизни, а образцом бытовой устроенности считала Житомир двадцатых годов. Прабабка вырастила двух дочерей, четырех внучек и придерживалась строгих правил в уходе за девочками. Одним из непререкаемых правил было ношение панталонов. Старушка заготовила этих панталонов в сундуке на три поколения вперед. Толстые, неудобные, гладкие снаружи и с байковым начесом внутри, собранные резинкой на талии и на ногах в многочисленные складки – панталоны уродовали любое платье и стали проклятием Лениного детства. Снимет в школьном туалете, спрячет в портфель – мальчишки достанут, повесят на швабру и носятся со «знаменем» по этажам. Снимет в подъезде, засунет за радиатор – обязательно стащат. Бабка орет-надрывается:

– Перед кем ты, Петлюра, штаны снимала?

Прабабушка давно умерла, Лена устроилась на хорошую работу, отселилась от родителей, могла себе позволить покупать дорогое белье в фирменных магазинах. Травмированная в детстве чудовищными панталонами, Лена предпочитала невесомые и прозрачные детали женского туалета.

Хитом сезона было темно-бордовое белье. Оно отодвинуло в сторону нейтральное бежевое, целомудренное белое и вызывающее черное. Прикупив себе кружевное бордо, Лена вдруг поняла, что хочет купить трусики и бюстгальтер нежно-розового цвета – такого, как были проклятые панталоны. Розового не выпускала ни одна фирма. Встречалось сиреневое, грязновато-красное, а от невинного розового, популярного двадцать лет назад, давно отказались.

Нашла она свою мечту случайно – на барахолке в Лужниках. Приезжала в дирекцию стадиона за какими-то бумагами, обратно возвращалась к метро через рынок и увидела – оно! Младенчески чисто-розовое! Трусики – кружевная резинка на талии и между ягодицами, впереди гипюровый треугольник. Бюстгальтер тоже кружевной, по центру отверстие, чтобы сосок выглядывал наружу – сбруя для публичного дома.

– Беру! – сказала Лена и назвала свой размер.

– Мы только оптом торгуем, – лениво отозвалась продавщица. – Коробками. Весь размерный ряд: трусы от сорок четвертого до пятьдесят четвертого, бюстгальтеры от наперстков до парашютов.

– Зачем мне размерный ряд? – возмутилась Лена.

– А мне какое дело?

Узнав, что коробка розовой мечты стоит дешевле, чем один гарнитур в дорогом магазине, Лена решилась – купила весь размерный ряд. Она проволокла коробку через рынок, поймала такси и поехала домой.

Далее следует ряд случайностей, без которых не обходится истинно судьбоносное событие. Случайность первая: Ровенскому понадобились бумаги, которые Лена взяла в Лужниках. Он из машины позвонил в контору, узнал, что Лене разрешили принести бумаги завтра. Случайность вторая: водитель сообщил Юре, что они проедут мимо ее дома. Случайность третья, интуитивная: Ровенский передумал посылать водителя, решил подняться сам. Случайность четвертая, решающая: Лена забыла запереть дверь.

Как известно, судьба не стучится в запертые двери, входит в те, которые для нее распахнули.

Лена не слышала звонка, потому что в квартире гремела музыка. Юра толкнул дверь, прошел по коридорчику и замер на пороге комнаты. Такого он еще не видел! По всей комнате гроздьями – на люстре, на рамках картин, на телевизоре, на шторах – висели розовые бюстгальтеры и кружевные трусики. Сама Лена, облаченная в такое же белье, плясала на ковре. В такт музыке она то крутила ягодицами, практически голыми, то по-цыгански трясла едва прикрытой грудью. Ритм она поддерживала круговыми движениями рук, в которых держала еще по паре бюстгальтеров.

Оторопь, которую испытал Юра в первые секунды, перешла в возбуждение невероятной мощи. Он быстро скинул ботинки и брюки. Бросился на Лену.

Она испуганно вскрикнула, а через мгновение уже отбивалась от Юры. Силы были неравны: обезумевший Ровенский мог бы изнасиловать и тигрицу. Он сделал Лене подсечку и повалил на ковер.

Как по заказу, музыка кончилась в тот момент, когда затих Ровенский. Лена спихнула его с себя, вскочила.

– Скотина! Сволочь! – кричала она. – Петлюра!

– Лен, ну извини! – ухмыльнулся Юра, поднимаясь. – Кто же устоит?

– Конь в пальто! – плюнула Лена в его сторону.

Ровенский действительно был в пальто, а также в пиджаке, в рубашке с галстуком и в носках, но без брюк. Он опустил глаза и увидел кровь у себя на бедрах.

– Лена, ты что, девочкой была? – ахнул он.

– Бабушкой! – рыдала Лена. – Убирайся отсюда!

– Лен, я не хотел, то есть очень хотел, – бормотал Юра, одеваясь. – Хочешь, пойдем в ресторан? Можно я помоюсь?

– Вон!!! – завопила Лена, топая ногами. – Пошел вон!!!

– Всё, ухожу.

Юра поднял руки: сдаюсь – и попятился спиной к выходу. Захлопнув за собой дверь, он на лестничной площадке услышал рыдания и проклятия девушки.

Лена не помышляла о романе с Ровенским не потому, что тот был примерным семьянином, напротив – всеядным бабником. Совсем как морковка, пробившаяся сквозь асфальт: листики можно пощипать, а чтобы вытащить из земли (читай – семьи), потребуется отбойный молоток. Лена делала ставку на Петрова, ставку выиграла многодетная мать.

А что, если безобразная сцена с Ровенским обернется первой трещиной в асфальте? Вяло начавшиеся месячные он в суматохе принял за порушение девственности, ее визг – за крик боли. На забавной ошибке можно сыграть. Не давить, мягко стелить, не навязываться. Стоя под душем, Лена обдумывала дальнейшие действия. На работу завтра не идти, сказаться больной. Сколько дней: три, пять? За пять дней Ровенский забудет, как мать родную зовут. Продумать новый имидж.

Лена отсутствовала два дня, пришла в пятницу.

Волосы, которые обычно кудрявым водопадом спускались на спину, она гладко зачесала назад, собрала на затылке в сиротский узел. Новая прическа ее не портила – как всякая красивая женщина, Лена была хороша и в образе светской львицы, и в обличье монахини. Она надела длинную черную юбку и скромненькую серую блузку, застегнутую под горло.

– У тебя кто-то умер? – спросил Петров, увидев свою секретаршу.

– Нет, – печально ответила она, – просто болела.

Позже, когда Ровенский поинтересовался у него, вышла ли Лена на работу, Петров крикнул:

– Вышла! В трауре. Наверное, аборт сделала.

Юра сморщился, как от зубной боли. Петров удивился: прежде Ровенский не проявлял такой чувствительности.

На выходные фирма сняла для коллективного выезда номера в подмосковном санатории, где прежде поправляла здоровье крупная номенклатура.

Лена не вышла ни к ужину в пятницу, ни к завтраку в субботу. Ровенский отыскал ее на полянке. Две косички от висков, девичий сарафан с оборочками, собирает цветочки. Он хотел извиниться и выяснить форму компенсации за свое опрометчивое поведение. Но Лена перебила его. Подняла затуманенные слезами глаза:

– Хочу, чтобы ты знал… Я давно тебя люблю… Любила… То, что случилось… Это правильно, так мне и надо, – невыносимо жалостно всхлипнула она.

Вторая сцена любви состоялась на зеленом лугу и была, не в пример первой, нежной и долгой.

Через месяц у Ровенского уже не было сомнений: разводиться или не разводиться со Светой. Он не мыслил жизни без Леночки – потрясающе красивой, ласковой и нетребовательной.

Рассказывая Зине историю замужества, Лена излагала легенду, в которую сама поверила. По ее словам получалось, что она была безнадежно влюблена в Юру, терзалась страхами разрушить его семью. Как в песне: «С любовью справлюсь я одна, а вместе нам не справиться». Но чувства взяли свое. Она, Лена, счастлива, что Юра стал ее первым мужчиной. Конечно, ужасно, что ему пришлось уйти от жены и сына. Но ведь Зина знает – сама бросила Игоря, – иногда приходится доставлять людям боль.

Накануне свадьбы Лена посетила могилу прабабушки, положила цветы и мысленно поблагодарила за чудные панталончики розового цвета.

Союз Лены и Юры оказался прочным. У них была общая цементирующая страсть, по сравнению с которой всё остальное служило вкраплениями в бетон, – деньги. Лена стала заботливой женой, предугадывающей желания мужа. Единственное, чего она ему не прощала, – это измен. Скандалов не устраивала – заранее, как бородавки, выжигала возможных соперниц. Стараниями Лены в скором времени женский персонал фирмы «Класс» сплошь состоял из каракатиц в юбках.

⁂

Перед тем как усесться за праздничный стол, Ровенским вручили коллективный подарок – метровую башенку сталактита, украденного спелеологами из Ново-Афонской пещеры. Сталактит покоился на эбонитовом помосте, подсвечивался снизу галогеновыми лампочками.

– Какая прелесть! – Лена разыгрывала негаданное восхищение, будто не она сама раздобыла браконьерский реликт. – В нем есть что-то неуловимо фаллическое.

Лена, теперь уже Елена Викторовна, директор сети магазинов «Класс-мебель», к дизайну квартиры относилась исключительно требовательно. В ее доме главным украшением служили стеклянные скульптуры. Рядом с ними сталактит будет отлично смотреться. По сравнению с жилищем Петровых, где вечно валялись игрушки, на стенах появлялись рисунки фломастером, а на мебели – пятна от жвачки, дом Ровенских походил на дворец Снежной королевы. Саму королеву годы и усилия специалистов отлакировали до абсолютного женского совершенства, с учетом вкусов и эталонов времени. Лена походила на зрелую куклу Барби в образе бизнес-леди. Придирчивый взгляд мог бы, конечно, отметить отсутствие породы. А злой язык брякнул бы, что она точно дворняжка, остриженная под королевского пуделя. Но такой стандарт любая замухрышка-графиня променяла бы, не задумываясь, на все свои аристократические манеры.

– Прошу к столу! – пригласила Лена. – Отведать, что бог послал.

«Бог вас давно послал», – мысленно ответил Петров, усаживая жену, при взгляде на чванливое великолепие стола: румяных молочных поросят, длинных каменно-остроносых стерлядей, французские паштеты и клешни лобстеров.

Весь вечер Петрова не покидало желание зло каламбурить, а не веселить, как обычно, народ. Поэтому он старался не раскрывать рта. Роль тамады взял на себя Юра, и в свойственной ему манере говорил добрые слова о себе любимом, своей жене, своем бизнесе, своих автомобилях, конюшне, псарне и охотничьих соколах. Ему вторили хвалебными речами гости.

Из общего строя выбился Петров, чье раздражение выплеснулось в тосте, который его заставили произнести:

– Выпьем за главную черту семьи Ровенских – скромность!

Секундное замешательство сменилось дружным смехом: все решили, что Петров оригинально острит.

На взгляд Зины, вечер скрасил Потапыч, который раздобыл гитару, и ребята долго горланили песни из их голодного студенчества, а потом вспоминали свои проделки и чудачества. Зина слышала эти истории десяток раз. Нынешние бизнесмены, сидевшие за столом, так же мало походили на себя в прошлом, как новенький золотой червонец на старый медный пятак. Но пусть лучше предаются воспоминаниям, чем устраивают купеческие кутежи. Подвыпивший Ровенский любил колобродить. В прошлый раз согнал всех официантов и заставил отжиматься от пола. Молодые люди в белых куртках и не подумали сопротивляться – победителю Юра назначил приз в тысячу долларов.

⁂

– Ты чем-то расстроен? – спросила Зина мужа, когда они возвращались домой. – У тебя неприятности?

– У меня сплошные приятности. А на сердце кошки скребут. Всё смертельно надоело.

– Надо ехать в отпуск, – заключила Зина. – Если человек походит на свое фото в паспорте, ему требуется отпуск. У тебя паспорт с собой? Доставай, не сопротивляйся. Ой, да ты тут краше, чем в натуре. Решено – отпуск. Закончится учебный год, возьмем детей – и к морю. Хорошо?

– На месяц? – размечтался Петров.

– Не трави душу. Когда ты дольше недели отдыхал? Десять дней – предел моих желаний.

«Десять дней меня не спасут, – подумал Петров. – Как и ты, Зинаида».

Перед тем как отправиться спать, они проведали детей. Маняша спала в обнимку со старой потрепанной куклой. Ваня и Саня, накрывшись с головой, симметрично отвернулись к стене. Зина потом горько сожалела – почему не подошла к сыновьям, не поцеловала, не проверила. Кошмар обнаружился утром. Вместо близнецов под одеялами лежали муляжи из мягких игрушек. На столе записка:«Мама, не обижайся и не волнуйся! Вам звонили по поводу ремонта летнего душа. Мы поехали к своему настоящему папе в Североморск. Ваня и Саня».

⁂

Всё возможное было сделано: приметы ребят отосланы, милиция поднята на ноги, нужно ждать. Зина то металась по комнате, то садилась на диван и раскачивалась, как безумная. Уже не плакала, а мычала.

Петров стоял у окна, спиной к жене, рассматривал кроны деревьев. Больнее всего бьют те, на кого нельзя держать обиды. Значит, он ненастоящий папа! А где был настоящий, когда Ванька напоролся глазом на ветку и три дня врачи решали – оставить глаз или удалить? Дежурил у палаты? Настоящий папа таскал Саню по всем ортопедическим клиникам Германии после ушиба позвоночника? Мальчишке грозило десять лет пролежать на койке в гипсе. Сделали операцию, дороже современного автомобиля стоила, обошлось, к счастью.

Настоящий папа читал им книги, тратил время на детскую алгебру и занимательную физику? Вытирал им сопли, менял пеленки, лупил их, в конце концов?! Нормальный человек поднимет руку на ребенка, которого не считает своим кровным? Он, Петров, никогда – ни в поступках, ни в мыслях, ни в чувствах – не разделял родную Маню и неродных близнецов. Напротив, хулиганистые мальчишки требовали больше внимания, чем тихая дочурка.

У Зины в лихорадочном мельтешении тревожных мыслей промелькнула вдруг одна, не связанная с общим потоком.

– Павел, ты не обиделся на бред, который они написали? – спросила Зина.

Он небрежно отмахнулся:

– Не говори глупостей!

Ненастоящий папа – что-то знакомое. Павел вспомнил: лет пять назад мальчишки прибежали со двора зареванные и перепуганные. Соседка, дура старая, пристала к близнецам: а как ваш настоящий папа? Навещает? Ведь Павел вам не настоящий отец, настоящий у вас военный.

Они откровенно всё рассказали Ване и Сане. Без надрыва и трагедий – как о чем-то простом, само собой разумеющемся. И только тогда вспомнили, что забыли изменить отцовство. Мальчишкам через год в школу идти, а у них фамилия Игоря, который, к слову сказать, не давал о себе знать все пять лет.

Петров направил в Североморск юриста с бумагами на отказ от отцовства. Тот позвонил: Игорь не соглашается подписывать, эти дети, говорит, у него есть не просят. У Игоря новая семья, получил квартиру, недавно родилась дочь. Петров велел юристу следующий раз выйти на связь в присутствии Игоря, подозвать его к телефону.

Блефовал Петров грубо и цинично:

– Мне сообщают, ты бумажки подписывать не хочешь? Смотри – тебе жить. Рассказываю варианты. За пять лет алиментов накопилось – без штанов и новой квартиры останешься.

– Не ври! – усмехнулся Игорь. – Задним числом не взыскивают.

– Задним числом даже заводы покупают, а уж алименты – чепуха. Перед тобой юрист сидит, он тебе поведает, как судебные приставы до нитки обдирают. Впрочем, я думаю, и другие варианты можно рассмотреть. Скажем, такой: нет человека – нет проблемы.

– Ты мне угрожаешь? – озлобился Игорь.

– Боже упаси! – благодушно возразил Петров. – Но профессия у тебя опасная, да и по пьяному делу всякое может случиться. Я к тому говорю, что для меня второй вариант предпочтительнее, хлопот меньше.

– А как там они вообще? – после недолгого молчания спросил Игорь.

– Кто?

– Зина и близнецы… Ваня и Саня. – Игорь не сразу вспомнил имена сыновей.

– Забудь о них. Они для тебя не существуют. Живи своей жизнью – если, конечно, бумаги подпишешь.

Точно мелкий шакал, Игорь шел на попятную, потявкивая и огрызаясь:

– Ты всегда был жмотом!

– Не без этого, – согласился Петров.

– Старый хрыч!

– Принимается.

– Пошел ты знаешь куда?

– Догадываюсь.

Петров решил: позволю еще два выпада, а потом врежу. Но Игорь бросил трубку. Бумаги он подписал. Более о «настоящем папе» не слышали.

В московскую квартиру Петровых приехали Зинина сестра Валя с мужем Денисом и дочерью Олей, ровесницей Маняши, и Потапыч с Людмилой. Сидели в гостиной на диванах и в креслах, пытались поддерживать разговор и не гипнотизировать взглядами телефон.

Петров рассчитал время, когда близнецы могли смыться с дачи. Они с Зиной уехали в шесть вечера, Ваня и Саня уложили сестру спать не раньше девяти. К остановке рейсового автобуса до Москвы идти полчаса. Он выяснил расписание – автобус ушел в десять тридцать, ехать пятьдесят минут. Значит, около полуночи они были в Москве. Знают ли дети, где живет Игорь? Если знают, то откуда? Петров заглянул в ящик секретера, где лежали документы, – так, рылись, нашли ксерокопию отказа Игоря от отцовства, в ней указаны его паспортные данные и адрес. И… черт подери! Зина оставила на память расписку, в которой Ваня и Саня фигурировали должниками Петрова. Хороша память! Она и подтолкнула ребят к побегу?

Ни Зина, ни Павел не могли даже приблизительно сказать, сколько у ребят может быть денег, – шкатулка с наличностью регулярно пополнялась. Отщипнуть из нее труда не составляло, родители учета не вели. Из вещей пропали детские походные рюкзаки и кое-что из одежды, в том числе зимней. На Север собрались.

Маняша и Оля тихо о чем-то спорили, потом заявили:

– Если мы убежим, вы тоже будете так сидеть?

На них возмущенно зашикали, и девочки расплакались. Валя обняла малышек:

– Не надо убегать, это для мамы и папы очень больно.

– Как сто уколов, умноженные на тридцать, – три тысячи уколов? – Оля гордилась своей способностью к устному счету.

– Еще больнее, – уверила Валя.

– Ваньке и Саньке, пусть только приедут, я головы оторву, – вспомнила Маняша папино выражение.

«Я сам оторву», – подумал Петров. Вслух ничего не сказал, поперхнулся.

Обязанности хозяйки – накормить гостей, подать чай – отвлекали Зину от горестных дум, но у нее все сыпалось из рук. Уронила чайник, пережарила мясо, не доварила картошку. Поставила на стол салат, внимательно на него посмотрела, отнесла обратно, выбросила в мусорное ведро: овощи забыла помыть.

Потапыч, выйдя с женой покурить на балкон, мрачно сказал:

– Обстановка как на похоронах, только покойника не хватает.

– Типун тебе на язык! – Людмила испуганно оглянулась, не слышали ли в комнате. – Господи! Я в детстве раз десять удирала из дома, но каждый раз возвращалась до прихода родителей с работы. Только бы с ними ничего не случилось! – Она озвучила то, что у всех крутилось в голове. – Зина говорила, Петров бьет мальчиков?

– Ага, забил бедных.

– Но ведь почему-то они бросились искать родного отца! Петров в последнее время сам не свой. Может, интрижку на стороне завел? Потапов, колись!

– Ничего я не знаю! – Потапыч разделял сомнения жены, но вслух не стал ничего подтверждать.

Детей уложили спать, а взрослые всю ночь тупо смотрели фильмы по видеомагнитофону.

Из милиции позвонили на следующий день. Ребят сняли с поезда в Мурманске.

Зина и Павел бросились в аэропорт.

⁂

В приемнике-распределителе Петровых не допустили сразу к детям, отвели в кабинет начальницы. Немолодая женщина в форме капитана милиции попросила документы на детей.

– Мы их не взяли! – ахнула Зина.

– Взяли. – Петров протянул капитанше свидетельства о рождении близнецов.

– Значит, вы их отец? – Она перевела взгляд с зеленых книжиц на Петрова. – Ваши паспорта?

Зина принялась лихорадочно рыться в сумке, дрожащей рукой протянула документы. Она волновалась, словно им могли не вернуть собственных детей.

– Вы их родной отец? – повторила вопрос начальница.

– Как видите, – сказал Петров.

– Почему в таком случае мальчики говорят, что ехали к настоящему папе?

Петров вспыхнул от злости, молча повернулся и вышел из кабинета. Зина вздрогнула от звука хлопнувшей двери, как от пощечины.

– Какой ужас! – прошептала она. – Он обиделся!

Только сейчас до Зины дошло, как больно дети ранили Павла. Она стала сбивчиво объяснять начальнице историю с отцовством. Добилась жалостливого взгляда: Зина произвела впечатление забитой тетехи, которая десять лет назад бросила мужа, позарившись на богатство соседа, а теперь он мордует и ее, и детей почем зря.

Привели детей. Зина ожидала увидеть их грязными, оборванными и исхудавшими. Но Ваня и Саня были чисто одеты, умыты и вполне упитанны. Правда, обоим обрили головы.

Зина, плача от радости, целовала детей и тут же бранила их – всё одновременно.

– Как вы могли? Как вы могли?.. – твердила она.

Ваня и Саня, не находя слов для оправдания, заплакали дуэтом.

Зине предложили расписаться в документах и забрать из камеры хранения вещи, которые близнецам не разрешили держать при себе. Кроме фотоаппарата, CD-плеера, электронных игр и зимних курток, близнецы захватили в путешествие моток бельевой веревки, походный котелок, консервы, складной швейцарский нож Петрова, водные пластиковые пистолеты, точные копии настоящих, леску, крючки и поплавки, пузырьки с реактивами из набора «Юный химик», пятнистые халаты из игры «Я буду десантником» и зачем-то книгу «Язык жестов глухонемых».

Теперь они волокли рюкзаки к такси. Петров уже сидел рядом с водителем.

– Здравствуй, папа! – пропищали близнецы, усевшись с мамой на заднем сиденье.

– Привет! – ответил он не оборачиваясь. Лишь слегка повернулся в сторону водителя: – Поехали в гостиницу.

⁂

По дороге никто не проронил ни слова: Петров смотрел вперед, Зина горько вздыхала, мальчики испуганно шмыгали носами, В гостинице Петров включил телевизор, чтобы не слышать, как в соседней комнате Зина песочит детей. В паузах, когда телевизор замолкал, доносился возмущенный голос.

«…Покупал яблоки и сам их ел, а вам не давал…» Это она настоящего папу вспоминает.

«…Как только язык у вас повернулся… Сколько он для вас сделал…» Это о родительских доблестях Петрова.

Под конвоем мамы близнецы пришли просить прощения. Взгляд в пол, руки за спину, будто заключенные.

– Папа, прости нас, пожалуйста!

– Папа, мы не думали!

– Папа, мы больше не будем!

– Папа, не обижайся!

– Папа, я очень тебя люблю!

– Я тоже очень!

Петров болезненно сморщился и прервал поток покаяний:

– Всё! Хватит! Я всё понял: вы бросились в бега от жажды приключений. А меня любите преданной сыновней любовью.

Ваня и Саня радостно заверили:

– Точно!

– Ага!

– Остался один невыясненный момент. Добираетесь до цели своего путешествия? – «Но уж без меня», – мысленно добавил Петров. – Или домой?

– Домой! – хором ответили близнецы.

– Самолет завтра утром. Сейчас идете в душ, приводите себя в порядок, и идем в ресторан.

Обед прошел на удивление весело: Петров подтрунивал над уголовными прическами мальчиков, хвалил, что не успели татуировки сделать; Ваня и Саня взахлеб рассказывали о своем путешествии, о том, как сунули деньги проводнику, ехали вдвоем на верхней багажной полке, тайком бегали в туалет и за кока-колой в вагон-ресторан. Зина смотрела на мужа с восхищением, очередной раз благодарила Провидение за встречу с сильным, благородным, душевно щедрым человеком. Ей и в голову не могло прийти, что благодушное настроение Петрова объяснялось принятым решением – уйти. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала выходка близнецов, Петров замыслил побег и планировал мероприятие по заметанию следов.

⁂

Петров сорок один год прожил на свете. У него была семья, ради которой он не задумываясь пожертвовал бы отпущенным ему веком. Была жена, которой он не искал замены, потому что равноценной не существовало. Он имел процветающий бизнес и массу приятелей. Его обходили хвори и трагедии с близкими. Он как сыр в масле катался… И погибал от тоски.

Он был из последнего поколения советских детей, которых воспитывали на идеях превосходства духовного над материальным. В школе и дома внушалось, что деньгами не следует дорожить, они уйдут в прошлое, главные достоинства человека проявляются в любви, дружбе, в отношении к Родине и к порученному делу. Богатым быть стыдно, считать копейки от зарплаты до зарплаты – нормально.

Они оказались неподготовленными к искушениям и восхитительному кайфу, которые приносили деньги. Правда, богатство не валилось с неба. Чтобы приобрести необходимые знания, требовалось учиться и работать сутки напролет, делать верные ставки, часто – жулить, изредка – пожимать плечами и отворачиваться от друзей-неудачников, давить конкурентов, вступать в сговор с проходимцами-чиновниками и мириться с криминалом. Но все окупалось потрясающим чувством свободы и могущества, которые давали большие деньги.

Эмоции, отпущенные людям на долгую жизнь, они пережили в короткий срок. Зудящий азарт предстоящего сражения, упоение боем и победами, пьянящее сознание удачливости и избранности, головокружительное пребывание на пике жизни и собственных возможностей – это не могло сравниться ни с чем. Не существовало возбудителя более мощного, чем бизнес и большие деньги. Любовь, искусство – меркло все.

Благодаря накалу страстей выводилась новая человеческая порода, отсекались лишние сентименты.

Юра Ровенский и Потапыч прочно подсели на наркотическую денежную иглу. С той только разницей, что Юра забронзовел в сознании собственной исключительности, а Потапыч, как пушкинский Скупой рыцарь, находил удовольствие в пополнении и созерцании сокровищ.

Петров переболел денежной лихорадкой, как переносят в молодости увлечение легкими наркотиками, – побаловался анашой, и надоело. В связке «работа – деньги» его более привлекала первая часть. Но и она, как оказалось, не могла тешить всю жизнь.

Он работал на износ, когда создавалась фирма, потом сбавил пыл, но после женитьбы пришло второе дыхание – сказалось желание обеспечить Зине и детям достойное существование. Рвение поутихло через несколько лет, но тут в девяносто восьмом году случился дефолт. «Класс» оказался в положении лыжника, который, взлетев на трамплине, в высшей точке вдруг обнаруживает, что лыжи отстегнулись и он падает вверх тормашками. Снова работал круглыми сутками: сохранить ядро коллектива и производство, реструктурировать долги, спасти зарубежные активы, выбить ссуды, льготы, удержать цены. Через два года фирма не только вновь прочно стояла на ногах, но и поглотила некоторых конкурентов. А далее резко пошла в гору. Богатые опытом, они «приклеили лыжи к ботинкам» настолько крепко, насколько позволяла отечественная экономика.

Перспективы их бизнеса ясны на полгода – год вперед. Что делать завтра или через месяц – понятно. В семье Петрова – дружба, любовь и согласие, мелкие неприятности не в счет. Но он потерял то, что называют куражом, вкусом к жизни. У него кончился завод, как у механической игрушки, и где лежит заветный ключик, он не знал.

Его состояние не было уникальным, многие сорокалетние мужчины переживают кризис. Даже термин есть – «кризис среднего возраста». И мировая художественная литература сей феномен не обошла стороной, но ее рецепты Петрову не годились. Герои Ремарка и Хемингуэя находят душевное успокоение, полюбив женщину. Но Петров уже десять лет спит в одной постели с замечательной женщиной, подарившей ему любимых оболтусов. Хорошо оказаться в раю, но куда деваться из рая, объевшись его яблоками?

То, что ты не в состоянии внятно объяснить самому себе, бесполезно растолковывать окружающим.

Когда Петров поведал Ровенскому и Потапычу о плане выхода из бизнеса на срок от трех месяцев до года, те решили, будто их разыгрывают. Петров показал бумаги – его заподозрили в умопомешательстве. Он четко изложил проблемы, которые могут возникнуть с его уходом, и способы их разрешения. Компаньоны онемели. Петров покинул их, не дожидаясь следующего этапа – бурных проклятий.

Еще хуже получилось с Зиной. Как ни готовился Петров к разговору с женой, его худшие опасения подтвердились.

Они сидели на кухне, и Петров рассказывал Зине о кризисе мужчин среднего возраста – решил начать издалека. Только он подошел к тому, что кризис и его не миновал, как Зина перебила:

– Я знаю, как это называется. Синдром хронической усталости. Подожди. – Она вышла из кухни. Вернулась с журнальными листочками: – Вот, я сделала вырезку из «Вокруг света». – Она стала зачитывать статью, выхватывая абзацы:

– Так, усталость – естественная реакция организма на физические и умственные нагрузки… Достаточно отдохнуть… Совсем иное дело, когда ни отдых, ни смена деятельности, ни положительные эмоции, ни лекарственные препараты не в состоянии восстановить бодрость… Статус болезни подобное состояние получило лишь в 1984 году… Далее научные гипотезы… Где же это? Нашла: чаще подвержены люди в возрасте от тридцати до сорока пяти лет, занимающиеся активным умственным трудом, не позволяющие себе даже время от времени расслабиться… Вот основные симптомы синдрома хронической усталости. Не проходящее более шести месяцев состояние утомленности и расслабленности. Павел, у тебя есть уже полгода? Повышенная температура. А мы не мерили. Мышечная слабость. Кажется, не подходит? Бессонница. Помнишь, я тебе валерьянку давала? Мигрирующая боль в суставах. У тебя болят ноги? Увеличение шейных лимфоузлов. Павлик, у тебя шея толстая! Нейропсихические расстройства: повышенная чувствительность к яркому свету, заторможенность, забывчивость, раздражительность, снижение умственной деятельности и неспособность концентрировать внимание. И последнее: ярко выраженное депрессивное состояние.

Павел забрал у жены листочки, накрыл их ладонью, но Зина продолжала говорить:

– По одной из гипотез, синдром может вызывать вирус. Павлик, вдруг тебя кто-то заразил? – озабоченно спросила Зина.

– Никто меня не заразил. С умственными способностями у меня все в порядке. Могу работать за десятерых, шея у меня всегда была толстая, и сплю я как медведь. Зина! Послушай меня! – Павел решил зайти с другой стороны, прибегнуть к историческим примерам. – В сорок три года Гоген послал всё к чертовой матери и уехал на Гаити, где написал лучшие свои полотна. Шлиман бросил процветающий бизнес и стал искать Трою. И нашел!

– Не понимаю, – растерянно проговорила Зина. – Ты хочешь вложить деньги в археологические раскопки? Брать уроки живописи? Искать сокровища?

– Я хочу уехать. Зина, я оставлю вас на… Не знаю, возможно, надолго. Я свернул дела и передал Ровенскому акции на управление.

– Павлик! – испуганно прошептала Зина.

– Что «Павлик»? Если уж ты не можешь меня понять, то кто может?

– Ты-ы-ы… – Голос у Зины дрожал от страха. – Ты бросаешь нас?

– Я буду часто звонить. И регулярно писать по электронной почте.

Зина с ужасом смотрела на Петрова, а он подробно рассказывал про счета в банках, с которых можно снимать деньги, затронул все формальности их безоблачной будущей жизни – без него.

Больше всего Павел боялся, что жена ударится в слезы, начнет умолять и причитать. Зина, как ни была ошарашена, интуитивно почувствовала настрой Павла на неприятие ее истерики. Она с трудом подавила желание броситься ему на шею, упасть на колени и заклинать не бросать их.

– Куда ты едешь? – спросила тихо. Хотела, чтобы все укоры Павел прочитал в ее глазах, но он смотрел в сторону.

– Сначала к матери в Омск. Потом на охоту в Амурскую область. Затем… затем я буду бить тюленей.

– Тюленей? – переспросила Зина.

– Да.

Персонажам, о которых упоминал Петров, было легче выйти из кризиса – помогла цель. Он же не мог придумать, чего хочет на самом деле. Отчаявшись найти ответ сейчас, он решил отложить его на потом – возможно, цель определится, когда изменятся условия. А пока обозначил ее для себя абсурдным занятием «бить тюленей». Как выглядят тюлени и где водятся, Петров до недавнего времени представлял смутно.

⁂

Зина тешила себя надеждой, что сумеет заставить мужа отказаться от задуманного, прибегнув к старому как мир способу. Было место, где обычно рассеивались их мелкие ссоры и обиды, – постель. Но в оставшиеся до отъезда Петрова ночи их интимная жизнь скорее походила на пытку. Зина то проявляла лихорадочную активность и боялась, что походит на неугомонную шлюху, то цепенела, не в силах откликнуться на ласки мужа. Павел искренне жалел Зину, беспокоился о будущем семьи, и тревога не давала ему расслабиться, насладиться близостью.

Неровность Зининого поведения еще более усиливала чувство вины. Павел выполнял любимые ритуалы, как отбывал повинность. Детям сказали, что папа взял длительный отпуск и едет охотиться на Сахалин – бить тюленей на Охотском море. Ваня и Саня пришли в восторг. Под залог хорошего поведения они вытребовали с Петрова обещание при первой возможности взять их с собой. Маняша попросила привезти ей маленького тюленчика, который будет жить в аквариуме.

Зина не поехала провожать мужа в аэропорт. «Лучше простимся дома», – решил Павел. Простились: быстро поцеловались в прихожей, словно он на работу уходит. Остаток дня и последующие трое суток Зина пряталась от детей и ревела белугой. Или в ее случае правильнее сказать – тюленихой?

⁂

Масла в огонь подлила Лена, знавшая от мужа о фортеле, который выкинул Петров. Она приехала проведать Зину и напрочь отмела невнятные объяснения про кризис и синдром хронической усталости.

– Не будь наивной дурочкой! – безапелляционно заявила Лена. – Какой синдром? Какой кризис? Это баба! У него есть баба! Втрескался, запутался и удрал. Тюленей он поехал бить! Так ему и поверили! Известно, что и куда он будет забивать. Проморгала ты разлучницу. Неудивительно – сколько их, молодых волчиц, крутится вокруг наших мужиков. Куда ни плюнь – везде тюлений кризис. Чуть мужик в возраст вступил, материально укрепился, а сексуально ослаб – шалеет, любая малолетка его в три приема скручивает. Конечно, Петров еще не старик, но он всегда в акселератах ходил. И потом, бабник – это хроническое. А Петров был бабник – всех святых выноси! Уж я перевидала в свое время: у него на поток было поставлено. Я тебе раньше не говорила, расстраивать не хотела. Тоже дура – надо было предостеречь.

Зина болезненно морщилась и вяло пыталась сопротивляться:

– Но ведь мы прожили десять лет душа в душу.

– Вот именно! Десять лет! Он тебя знает лучше, чем таблицу умножения. Люда Потапова, – привела Лена очередной аргумент, – со мной согласна, мы обсуждали. Это баба!

– Что же мне теперь делать? – в отчаянии спросила Зина.

– Эх, раньше бы спохватиться! – сокрушенно качала головой Лена. – Как же мы прозевали? Поступок, откровенно говоря, роковой. Для тебя, – уточнила она.

– Думаешь, он не вернется?

Лена пожала плечами: хотелось бы верить, но сомнительно.

– Нет! Нет! Нет! – воскликнула Зина. – Павел не может так поступить! Он бы честно сказал.

– Честный адюльтер – как чай с уксусом, несъедобно, не бывает. Жалко тебя, подружка, до слез. Правильно – поплачь, вымывай из души горе. Зин, может, еще рано об этом говорить, но надо и о себе подумать.

– Мне? – обреченно всхлипнула Зина.

– Вот именно! Ты всегда была придатком к Петрову, нуль без палочки. Ни профессии, ни образования, ни дня не трудилась, не знаешь, как на кусок хлеба заработать.

– Я трудилась дома, для семьи.

– И кто оценит? Твой дорогой Петров оценил?

Зине нечего было возразить.

– Тебе нужно стать самостоятельной. Или хочешь как Светка Ровенская? В манную кашу превратиться? Первая жена Ровенского не оправилась после развода. Махнула на себя рукой, ударялась в религии – то в католичество, то в буддизм, – опустилась, портила жизнь взрослому сыну назойливой опекой и бесконечными болезнями.

– Нет! – решилась Зина. – Я не могу думать о себе. Это значит – окончательно признать, что Павел нас бросил. Я буду ждать его.

– Жди, Ярославна, – усмехнулась Лена. Она не любила, когда ее толковые советы игнорируют. – Мы к этому разговору позже вернемся. А пока, если что-то о Петрове узнаешь, сразу дай мне знать. У меня большой опыт по части изведения соперниц, Юрка тоже не лыком шит, чуть зазеваешься – на сторону смотрит.

Через несколько дней после отъезда Петрова с их общего семейного счета в банке стали уходить большие суммы – их снимал Павел.

⁂

Петров не сообщил родителям и сестре о своем приезде. Из омского аэропорта он добрался на такси. Маму встретил в подъезде, вернее – застал за унизительной работой. Она мыла лестницу на втором этаже. Жили они на последнем, пятом, в панельной хрущобе. Как Петров ни уговаривал переехать, предлагал купить квартиру, не соглашались – привыкли.

– Павлушенька, сыночек! – воскликнула мама. – Ой, что же ты меня обнимаешь, я вся грязная. Здравствуй, мой дорогой! Не предупредил! Просто приехал? Какой умница! Пойдем домой, вот отец обрадуется! А Танюшка с семьей на даче, картошку сажают.

– Мама, почему ты моешь полы? – спросил Петров.

– Потом всё расскажу. Не бери, я сама!

Надежда Егоровна воспротивилась тому, что сын подхватил ведро с грязной водой и тряпкой. Когда Петров отстранил ее, схватилась за его тяжеленный чемодан.

– Мама, не суетись, иди вперед! Сам всё донесу.

В квартире пахло старостью – лекарствами и тем застояло-туалетным, что окружает больных, не встающих с постелей. Лежачим больным был старый пес Лентяйка – дворняга, проживший в семье Петровых пятнадцать лет и тихо умиравший от дряхлости. Он с трудом поднялся на ноги, чтобы приветствовать Петрова, завилял хвостом.

– Что, бродяга? – Петров присел и погладил собаку. – Жив еще, курилка? Ну, молодец, хороший пес!

– Говорят, усыпить надо, чтобы не мучился, – сказала Надежда Егоровна. – Да разве рука поднимется? Пусть уж лучше так, своей смертью. Ну, пойдем к отцу.

Георгий Петрович смотрел в комнате телевизор – безучастно уставился на экран с пляшущими в рекламе пива девицами.

– Посмотри-и-и, кто к нам при-е-ехал! – нараспев, как к ребенку, обратилась к нему Надежда Егоровна.

Отец медленно отвел взгляд от телевизора, не сразу, через несколько секунд узнал сына, заморгал глазами и плаксиво сморщился:

– Паалик!

Петров подошел, обнял отца, поцеловал:

– Всё! Не плачь! Приехал, всё в порядке. Ну, успокойся!

Год назад у отца случился инсульт. Какой-то мелкий сосуд лопнул в мозге, и крепкий шестидесятитрехлетний мужчина превратился в инвалида. Правые рука и нога у него плохо действовали, речь стала невнятной. Но более всего Павла поразило тогда, как изменился характер отца. Прежде молчаливый, спокойный, он превратился в капризного, требовательного ребенка, который как к сладостям относился к лекарствам – просил дать ему побольше таблеток и микстур. Раньше Павел никогда не видел, чтобы отец плакал, теперь он ронял слезу по любому поводу: сцена в кино, легкая боль в руке, чей-то громкий голос – все могло дать повод к слезам, которым Георгий Петрович предавался с немужским удовольствием. Врачи сказали – это следствие поражения мозга, эмоции изменены, не обращайте внимания и не потакайте капризам. Мама так и говорила: «Не отец, его болезнь плачет».

Из всей семьи наиболее спокойно и разумно встретила несчастье Надежда Егоровна. Она ушла с завода пластмасс, на котором всю жизнь проработала лаборанткой, и окружила отца заботой. У нее естественно получилось изменить к нему отношение. Прежнее «как Георгий сказал, так и будет» превратилось в «чем бы дитя ни тешилось». Надежда Егоровна не обижалась на капризы и терпеливо сносила причуды. На руках у нее было два инвалида – муж и собака. Она говорила сыну по телефону: «Что-то мои инвалиды хандрят» или «Хорошо сегодня покушали: отец куриный окорочок полностью съел, а Лентяйка бульон похлебал».

Петров открыл чемодан и стал доставать приготовленные Зиной подарки. Маме – летнее платье, босоножки и электрический консервный нож, отцу – спортивный костюм и упаковку дорогих импортных витаминов. При виде лекарств глаза Георгия Петровича загорелись, но жена отобрала у него баночки с капсулами:

– Гошеньке нельзя всё сразу! Я буду давать Гошеньке по одной, хорошо?

Петров видел отца третий раз после инсульта, и он не мог, как мама, перестроиться, взять другой тон, поэтому делал вид, что ничего не случилось.

– Папа, что происходит? – спросил Петров. – Почему мама моет лестницы в подъезде? Как ты допустил?

– Не знаю, – испуганно ответил Георгий Петрович и посмотрел на жену: – Надя, скажи!

– Потом, – отмахнулась Надежда Егоровна. Историю с подъездом она приберегла напоследок. – Павлуша, тебе с дороги помыться надо. А я – на кухню, обед готовить. Только скажи мне, как там Зиночка и детки?

За сына, чьи хулиганские поступки в детстве не раз подводили к воротам колонии для малолетних преступников, у Надежды Петровны болела душа. Она боялась его богатства. К невестке и внукам относилась как к подарку Небес – не могла нарадоваться.

⁂

История с подъездом тянулась уже несколько месяцев. Уйдя с работы и наладив быт инвалидов, Надежда Егоровна решила навести порядок в подъезде. Покореженные ржавые перила, облупленные стены, украшенные надписями и следами загашенных сигарет, разбитые ступеньки, изуродованные почтовые ящики и хлипкая входная дверь – подъезд представлял собой точную копию соседних и служил наглядным доказательством того, что люди махнули рукой на жизнь за своим порогом.

Надежда Егоровна начала с того, что подмела мусор и помыла полы с пятого по первый этаж. И встретила ожесточенное сопротивление жэковской уборщицы подъездов бабы Клавы. Во времена петровского детства таких должностей не было – соседи мыли свои этажи по очереди, и чистота была не в пример сегодняшней. Но лет десять – пятнадцать назад самодеятельную уборку заменили централизованной. С тех пор и началась разруха.

Баба Клава устроила Надежде Егоровне скандал, орала на лестничной клетке:

– Подсиживаешь меня! Мне положено раз в неделю! У меня семь подъездов! Я за каждым грязь подтирать не обязанная!

– Клава, – пыталась успокоить ее Надежда Егоровна, – что ты беснуешься? Ну, убрала я один раз, смотреть ведь противно…

– А кто гадит? У самих пес подыхающий, небось он и не доносит.

– Что ты говоришь! – возмутилась Надежда Егоровна. – Наша собака не ходит в подъезде.

– Не надо ля-ля! Би-би задавит!

Надежду Егоровну, муж которой впал в детство, больно задело выражение, подхваченное бабой Клавой у внуков. Мама Петрова стала мыть полы и убирать постоянно, в том числе и в дни, когда баба Клава с утра уже повозила грязной тряпкой по ступенькам.

Уборщица вела активную пропагандистскую кампанию среди соседей, ловко нащупав болевую точку: Надька с пятого этажа ступеньки скоблит, чтобы показать, какие вы свиньи. Общественность разделилась на два лагеря – сторонников уборщицы и сочувствующих Надежде Егоровне. Вторые оказались в меньшинстве. Деятельность мамы Петрова служила укором остальным хозяйкам.

Разведка из числа сторонников доносила Надежде Егоровне, что баба Клава перешла к активным действиям, то есть к вредительству. С вечера вымытый пол наутро был усеян мусором; Надежда Егоровна купила на свои деньги краску, начала красить стены подъезда, они не успевали просохнуть, как появлялись похабные надписи. Поставила на подоконники цветы в горшочках – их сбросили на пол.

Петров три дня терпеливо слушал рассказ мамы о подъездной склоке. Лично отловил на третьем этаже вечером подростков, которые курили, бросали окурки на пол и пили пиво. С любителями подъездной романтики он провел разъяснительную работу. До рукоприкладства дело не дошло, хватило призывов к совести и угроз, сформулированных доступным народным языком. А потом Петров столкнулся вовсе с несусветным – застал бабу Клаву, которая… мочилась в углу площадки.

– Что же вы делаете? – пробормотал Петров.

Баба Клава смутилась только в первую секунду. Боевой пыл к ней вернулся быстро.

– Не твое собачье дело! – нахально заявила вскочившая уборщица обескураженному Петрову.

Баба Клава приняла позу готовности к словесной схватке: руки в боки, ноги на ширине плеч, ноздри трепещут.

– Вам лечиться надо, – сказал Петров. – Вы же больная на всю голову!

– Ах ты, щенок! – открыла рот баба Клава.

Но Петров ее перебил, гаркнул:

– Молчать! Всё! Мое терпение кончилось. Еще раз увижу вас в подъезде – засажу в психушку. Ясно?

– Ой-ой! Испугалась я тебя! Подумаешь, приехал, видали мы таких!

Петров разозлился не на шутку. Он пошел на бабу Клаву с кулаками:

– Карга старая! Ты с кем связываешься? Ты кого на испуг берешь? Ты думаешь, меня можно как маму? Да я тебя – в лепёшку! На молекулы разберу, в морг нечего относить будет.

Баба Клава испуганно затрусила вниз по лестнице.

Следом шел Петров и изрыгал проклятия и угрозы.

Он опомнился, когда уборщица выскочила на улицу, а сам он оказался перед входной дверью. Хорош, нечего сказать! Набросился на старуху, словно дело касалось чего-то жизненно важного. Живут они здесь как в замедленном кино. У него за три дня мозги стали плесенью покрываться.

На следующий после стычки с бабой Клавой день Петров нанял бригаду строителей. Они сделали ремонт, привели подъезд в идеальное состояние – хоть делегации зарубежные приводи. Поставили кодовый замок и домофоны, на первом этаже оборудовали комнатку консьержа со стеклянной витриной, топчаном, столом, креслом и монитором камеры наблюдения за входной дверью. Через бюро по трудоустройству Петров нанял четырех пенсионеров, которые должны были нести вахту сутки через трое.

Петров отмахивался от робких попыток мамы остановить его: «Павлик, это такие деньги! Мы как-нибудь сами. Сколько же ты потратил? Они импортной краской потолки красят! Поди, не дворец, а ты расходуешься. Лучше бы детям что-нибудь купил!»

Приехавшая с дачи сестра Татьяна тоже не высказала восторгов по поводу нового качества жизни. Петров ее прямо спросил:

– Чего ты носом крутишь? Что тебе не нравится?

– Ты мне не нравишься! Зачем маму удовольствия лишил?

– Я лишил? – возмутился Петров. – Удовольствия за бабой Клавой подтирать? Сестричка, у тебя все дома? – Он постучал пальцем по лбу.

– Думаешь, ты один правильный и умный? Одним махом всех побивахом. Ничего подобного! Для мамы подъездная эпопея как отдушина была. Кого она целыми днями видит? Больных отца и Лентяйку. Чем занимается? Горшки за ними выносит. А тут она для общества что-то делала, интрига закрутилась, кровь быстрее побежала, у нее интерес появился, новые переживания. Для тебя это мелко, смешно и абсурдно – воевать с придурочной бабой Клавой, обсуждать с соседями выходки подростков-вандалов, а для мамы – настоящая жизнь. Пашка! Ей ведь шестьдесят лет только. Помнишь, как выглядела? Куколка! А за последний год, как с папой случилось, – враз постарела. Но тут, смотрю, опять волосы стала на бигуди накручивать. Прическу сделает, фартучек наденет, перчатки резиновые в тон, швабру в руки – и ступеньки мыть.

Петров считал сестру незаурядной личностью. Татьяна обладала цепким умом, хваткой, выносливостью, была энергична и не пасовала перед трудностями. Она бы добилась многого, если бы не поставила себе планку вровень с той, выше которой не мог подняться ее муж Андрей – хороший парень недалекого ума. Их бизнес, толчок которому дал Петров, – магазин электроники, – за десять лет практически не увеличился. Он давал им возможность сносного существования, но не более. Вместо того чтобы бросить силы на расширение дела, они ехали на дачу и сажали овощи – Андрей любил ковыряться в земле. Он постоянно чинил старенький автомобиль, вместо того чтобы заработать на новый. Татьяна вслед за мужем отрабатывала шаг на месте – семейное счастье было для нее важнее богатства и успеха.

Сестра, определенно, лучше понимала настроение мамы, смотрела на подъездную баталию с неожиданной и правильной позиции. Но и у Петрова были принципы, которыми он не собирался поступаться.

– Моя мама подъезды мыть не будет! – сказал он жестко. – Заруби это себе на носу! Если ты такая умная, найди для нее занятие более… Более приличное. Наймите сиделку, домработницу, хоть штат отдельный для отца и Лентяйки! Вот сберкнижка на твое имя, сумма порядочная – на зарплату консьержам и для мамы.

– Ты считаешь, что все проблемы можно решить с помощью денег? – вздрогнула Таня.

Брат ответил туманно:

– Если бы я так считал, то не сидел бы сейчас здесь.

Татьяна решила сменить тему:

– Я с Зиной разговаривала. Ты почему домой не звонишь?

– Позвоню.

Он не выполнил своего обещания. Между Петровым и самыми близкими – женой, сестрой, родителями – будто кошка серая пробежала. У него не было желания объясняться, утрясать, сглаживать – само пройдет. О двух крупных суммах, которые он снял с семейного счета, на ремонт и на сберкнижку Татьяне, он ничего не сообщил Зине. Ей оставалось только строить предположения.

⁂

Потом Петров много раз будет мысленно возвращаться к своему отъезду из Омска, задаваться вопросом, почему решил ехать поездом, а не лететь самолетом. Кроме бредовой идеи «увидеть Сибирь из окна», ему ничего не вспомнится.

⁂

В купе заглянул коротко стриженный мужчина, посмотрел на молоденькую беременную соседку Петрова, потом на него, обрадовался:

– Мужик, я через два купе. Соседка попалась. Не поменяешься? Переходи ко мне. А женщины пусть тут.

Петров повернулся к попутчице – та явно обрадовалась предложению. Он встал и забрал свои вещи. В новом купе, таком же люксе, рассчитанном на двоих, уже сидели два парня.

– Моя команда, – сообщил стриженый, – знакомьтесь. Это Сашок.

Парень лет двадцати, не отягощенный университетскими знаниями.

– Петров.

– А это Медведь, видишь каков, ух, бурый, – почему-то веселился мужик. – По паспорту Медведев, а по-нашему просто Медведь. Меня они Тренер зовут. По должности. Мы самбисты, на соревнования едем.

В том, что они спортсмены, сомневаться не приходилось. Все трое крепко накачаны, шеи воловьи, покатые плечи в буграх мышц, поэтому головы казались карикатурно маленькими. Только категории у них были разные: Сашок в мышином весе выступает, Тренер в среднем, а Медведь из тяжеловесов.

– Распишем пульку? – предложил Сашок и достал карты.

Петров кивнул. Он не боялся проиграться. В студенческие годы карточными играми зарабатывал прибавку к стипендии. Память у него была отличная, шулеров он вычислял легко.

Играли спортсмены плохо, карт не помнили, и к финалу Петров шел победителем. Но ставки были маленькими, и азарта их поднимать никто не проявлял. Несмотря на июньскую жару, в вагоне топили, окна не открывались, кондиционеры не работали – тропическая духота. Игроки разделись до трусов и выпили по две бутылки минералки на брата. Странно, что не возникало предложения перейти к крепким напиткам.

«Держат спортивную форму?» – недоумевал Петров. В попутчиках чувствовалась какая-то скрытая агрессия, сознание превосходства, фиги в кармане. Как в детстве, когда один из приятелей начинает тебя дразнить: «А у меня что-то есть! А я тебе не скажу! А я тебе не покажу!» Петрова раздражал Медведь, вернее, запах его одеколона, который попутчик периодически выливал на носовой платок и обтирал торс.

– Ты нас задушил! – не выдержал Петров. – Точно в сельской парикмахерской.

Поезд стал замедлять ход. Остановка.

– Хочу выйти, проветриться, – сказал Петров.

– Здесь полминуты стоим. – Тренер посмотрел на часы. – Подожди, через двадцать минут большая станция, там и прогуляемся.

Медведь и Сашок довольно засмеялись.

– Что смешного? – спросил Петров.

– Ребятки застоялись, – суетливо пояснил Тренер. – Ну, кто банкует? Петров, ты!

Замерев на несколько секунд, поезд снова тронулся, набрал скорость, колеса выбивали частую дробь. Медведь снова достал платок и пузырек.

– Я же тебя просил! – возмутился Петров.

– А это другое, – ухмыльнулся Медведь.

Поплыл действительно другой запах, эфирно сладковатый. Медведь неожиданно бросился на Петрова, прижал платок к его лицу. Следом навалились Сашок и Тренер, один держал ноги, другой руки Петрова. Тот вырывался, стараясь не дышать. Но даже отдельно с каждым из спортсменов Петров вряд ли бы вышел победителем. Хотелось втянуть в себя воздух – так хотелось, что все остальное уже не имело значения. Он задышал – чем-то сладко лекарственным, спасительным, непривычным, как запахи в родительской квартире.

Забытье опустилось шляпой, которую ему вдруг надвинули на глаза. Петров никогда не носил шляп, но тут, по случаю кризиса, одну примерял – плохие мальчики хулигански схватились за поля и натянули на лицо. Темнота была неполной. Он со стороны наблюдал, как, матерясь и переругиваясь, спортсмены его расслабленное тело одевают и одеваются сами. Хватают багаж, вешают Петрова безвольной куклой на плечи Медведя и двигаются по вагонному коридору. Проходя мимо своего купе, он увидел через стену, как беременная женщина засыпает, поглаживая свой живот. Он Зинке гладил живот на последних месяцах, когда она не могла заснуть.

Из тумана вырисовывается, становясь почти четкой, проводница:

– Что это с ним?

Петров хочет позвать ее на помощь, но язык не слушается, и нет у него сил поднять голову или пошевелить рукой.

– Перепил малость, – гогочет Тренер. – Ауфидерзейн, мадемуазель!

Его волокут по перрону – ноги чужие, рук нет, душа еле трепещется, не поспевает за телом. Но мыслит. Вдруг приходит вопрос: а как же отец живет, наполовину мертвый? Нет! Врешь! Соединить тело с сознанием и вырваться, убежать!

Он вырвался, но не смог сделать ни шагу, упал, проехал лицом по грязному асфальту, не чувствуя боли. Голоса: «Добавь ему, Сашок, одеколончику – понюхать». Тупой удар в бок – тяжелым ботинком в печень. Опять не больно, как под наркозом. Мокрая тряпка у лица. Знакомый запах. Подкатывает темное облако. «Нырнуть в него? Похоже на репетицию смерти. Слово умное – “репетиция” – не помню, что значит».

⁂

Сознание вернулось к Петрову настойчивыми болезненными звонками. Казалось – звонит в дверь его холостяцкой квартиры обморочная Зина, а близнецы в соседней квартире надрываются от крика. Можно спрятаться, он заранее знает, что будет дальше. Предательская мысль – накрыться одеялом с головой и сделать вид, что тебя нет дома. Бросить Ваню и Саню? И девочку. Маню, как же он мог забыть дочку? Она же потом родилась.

Звонил, вернее, пищал портативный компьютер Петрова – кто-то пытался войти в память. Напрасные усилия, чтобы сломать пароль, специалисту потребуется несколько суток работы. Не открывая глаз, по-прежнему претворяясь беспамятным, Петров прислушивался к звукам. Вот компьютер пронзительно запищал. Сейчас на экране должна появиться плашка: «Сволочь, убери руки и закрой меня!» Не послушались, колотят по клавишам. Снова пронзительный писк, теперь компьютер их предупреждает: «После нажатия любой клавиши вся информация будет уничтожена». Не послушались, гады. Все! Запустилась программа, которая сотрет память подчистую. Теперь компьютер стоимостью в три тысячи долларов годился лишь на то, чтобы забивать им гвозди.

Петров слегка приоткрыл глаза. Увидел спины двух мужиков, копающихся в его вещах. Медведь и Сашок. Откладывают в сторону ценное – цифровые фотоаппарат и видеокамеру, дорогой несессер, спутниковый телефон, электробритву. За столом сидит Тренер и тупо матерится, глядя на черный экран компьютера. Грабители, ворюги! Куда они его притащили? Похоже на дачу или деревенскую избу: стены из толстых бревен, русская печь, маленькое оконце, свет идет от электрического фонарика, подвешенного на проволочном крючке к потолку. Петров всё видит с нижней точки – значит, валяется на полу.

Голова болела как с похмелья, его мутило, хотелось пить. Стараясь не шуметь, он снял с руки часы и засунул их под матрас, на котором лежал. Тренер повернулся к нему. Встретились взглядом.

– С прибытием по месту назначения! – ехидно приветствовал Тренер.

Петров с трудом сел, привалился к стене. Окружающее он видел как в речной ряби, в колыхании, ритм которому задавала пульсирующая головная боль.

– Дайте пить! – попросил он.

Подчиняясь кивку Тренера, Сашок бросил Петрову пластиковую двухлитровую бутылку с яркой этикеткой. Напиток для детей «Колокольчик». Дрожащей рукой Петров отвинтил крышку, запрокинул бутыль. Приторно сладкий газированный напиток ворвался в желудок и вызвал там бурю. Петров едва успел убрать горлышко ото рта, его начало рвать – фонтаном, безудержно.

– Вот сука! Заблевал всё! – ругался Тренер. – Тащите его на улицу.

Сотрясаемого конвульсиями Петрова подхватили за плечи и поволокли на улицу. Бросили на крыльце. Медведь зачерпнул ведром воду из бочки и окатил Петрова. Тухлая дождевая вода показалась живительным душем.

– Еще? – спросил Медведь.

Петров кивнул в ответ.

После нескольких ведер, вылитых ему на голову, Петров почти пришел в себя. Оглянулся – кругом темень, слышно, как шумит лес. Он встал на ноги и, подчиняясь приказу, вернулся в дом. Подошел в своему раскрытому чемодану, достал полотенце, вытер лицо, сел на деревянную скамью. Петров чувствовал себя мокрой тряпкой, которую пропустили через валики пресса – были такие у домашних стиральных машин в его детстве.

Сидевший напротив Тренер изучал содержимое бумажника Петрова. На другом конце стола Медведь и Сашок готовили ужин – вскрывали разбойничьими финками банки с консервами. На Петрова никто не обращал внимания, словно он был мебелью, неодушевленным предметом. В поведении бандитов не было игры, нарочитости, только равнодушие – абсолютное, как к кандидату в покойники. Его взяли в заложники, будут требовать выкуп? Или просто ограбят и пристукнут?

– Чего вы хотите? – спросил Петров Тренера, который был в шайке за главного.

– Я хочу увидеть небо, голубое, голубое, – весело пропел тот на мотив популярной песни. – Очухался? Вот и лады. Сейчас мы проведем переговоры в теплой дружеской обстановке, – кривлялся Тренер, – которые закончатся подписанием важных политических документов. – Он отгреб в сторону деньги и пластиковые карточки из бумажника Петрова, достал из своей сумки папку, вытащил из нее бумаги и положил перед Петровым: – Прочитайте и распишитесь. Впрочем, можешь не читать, только подпись разборчивую поставь. Тебе ведь, фраер, не надо объяснять, что лучше по-хорошему? Чтобы мальчику не больно было, когда мы станем ему пальчики по одному – ам, откусывать. – Тренер издевательски клацнул зубами.

Всё обстояло гораздо хуже, чем ожидал Петров.

Ограбление или выкуп заложника – детские игры по сравнению с тем, что от него требовали.

⁂

Главные интересы холдинговой компании «Класс» были связаны с производством и сбытом компьютерной техники. Но фирма также владела акциями десятка предприятий других профилей. В свое время российский рынок являл собой мечту богатого инвестора – куда ни кинь, всюду была ниша, в которую можно вложить деньги и быстро получить сверхприбыль: будь то торговля продуктами питания и одеждой или автомобильные перевозки, строительный бизнес или телекоммуникации. «Класс» плодил «дочек», которые, возмужав, захотели самостоятельности. Но не тут-то было. Петров и Ровенский успели, пока не был принят запрещающий закон, провести консолидацию акций по простой и действенной схеме, в результате которой бывшие мелкие акционеры лишались собственности, становились наемными рабочими, а все пакеты акций оказались в руках у троицы. Никто не обездоливал бывших владельцев, пистолетов к вискам не приставляли и акцию стоимостью в сто рублей покупали у них за тысячу долларов.

К моменту, когда Петров отправился «охотиться на тюленей», у него было двадцать процентов всех акций компаний холдинга «Класс», столько же у Потапыча, у Ровенского – шестьдесят процентов.

Петров мог оставить Ровенскому простую доверенность на голосование его акциями, но он передал их в доверительное управление Юрию. Иными словами, Ровенский должен был управлять имуществом Петрова в пользу лиц-бенефициаров – жены и детей Петрова.

⁂

И вот теперь недоумок, у которого даже имени нет, только кличка, подсовывает Петрову под нос договор на продажу всех акций Петрова какому-то мифическому Каблукову Ивану Ивановичу за смехотворную сумму в полмиллиона долларов. Похоже на дурной сон, бред. Во сне не бывает бумаг, где точно указаны не только паспортные данные Петрова, но и пункты из реестров акционеров и номера лицензий, присвоенные Регистрационной палатой.

– Не хочешь подписывать? – ласково спросил Тренер.

Петров быстро пролистнул бумаги, а теперь заново внимательно их перечитывал – тянул время, лихорадочно соображая: кто стоит за Каблуковым, что они затеяли?

Медведь и Сашок, услышав вопрос Тренера, бросили свои занятия, подошли, стали по обе стороны от Петрова.

– А ключи от квартиры вам не нужны? – зло ухмыльнулся Петров.

И тут же его голова оказалась как обручем захвачена мощной рукой Медведя. У Петрова громко хрустнули шейные позвонки.

– Всё это филькина грамота, – просипел он, указывая на бумаги.

– А мне побоку, что там написано, – благодушно заверил Тренер. – Мое дело автограф получить. Отпусти его, Медведь. Куда этот придурок денется?

Освобожденный Петров надсадно откашливался. Его колотило от бешенства. Тренер заметил, хихикнул:

– Мальчик вибрирует. И правильно делает! Но я добрый дядя, я дам тебе возможность подумать до утра. А потом ты, поганка, сможешь доставить Сашку и Медведю большое удовольствие. Им нравится плохих мальчиков щекотать. Ты не левша? Слышь, Сашок, он не левша. Значитца, левая рука ему не нужна и один глазик тоже лишний.

Медведь и Сашок мерзко заржали. Петрова прошиб холодный пот. Он решил сыграть труса, что далось ему почти без труда.

– Я плохо себя чувствую, – сказал он, закрывая лицо руками.

– Отдохни, – кивнул Тренер. – Ползи в угол и громко не плачь, завтра нарыдаешься.

Петров встал, шатаясь, дошел до тюфяка, рухнул на него. Он повернулся лицом к стене, пытаясь отвлечься от шума бандитской трапезы и проанализировать ситуацию.

Есть две вводные – финансовый договор и он сам. Его жизнь сейчас под большим вопросом. Об этом потом. Договор. Он абсурден. Большинство предприятий «Класса» – закрытые акционерные общества, это значит, что их акции нельзя продать первому встречному. По закону вначале другие акционеры должны отказаться от их приобретения, а потом уже право покупки предоставляется человеку с улицы. Подобные сделки не делаются с вечера наутро – это длительный бюрократический, юридический процесс. Бандиты, конечно, ничего в этом не смыслят. За ними кто-то стоит. Кто? Такой же узколобый, как они, или профессионал?

Петров мысленно перебирал кандидатуры. Он никого не мог назвать конкретно, но вспомнил десяток людей, которые могли связаться с бандитами и пойти на преступление. Ровенский и Потапыч легко блокируют эту сделку, аннулируют договор. Они не допустят, чтобы в «Классе» появился чужой интерес.

Если бы у Петрова была возможность перекинуться с ними парой слов! Об этом приходится только мечтать. Итак, если он подпишет договор, будет большая морока, но фирму можно спасти. Вопрос в том, можно ли спасти самого Петрова, ведь этот договор одновременно его смертный приговор. Или нет? Что они задумали? Соглашение бессмысленно, если Петров остается в живых, он всегда может его опротестовать. Статья сто семьдесят девятая Гражданского кодекса – недействительность сделки, совершенной под влиянием обмана, насилия, угрозы, злонамеренного соглашения одной стороны с другой стороной (Каблуков! Поручик Киже! Раздери его в корень!) или стечения тяжелых обстоятельств. Его обстоятельства не просто тяжелые – они смертельные.

Петров в эти минуты не страшился смерти. У него хотели отобрать то, что нажито за долгие годы каторжным трудом, что попрало юношеские иллюзии и питалось мечтаниями о светлом будущем детей. Голова трещала от боли и от досады – чтобы выстроить уравнение, не хватало данных.

Бандиты устраивались на ночь. Они связали Петрова: на запястья и лодыжки накинули петли, которые соединили за спиной короткой веревкой. Через час он завыл от боли. Но никто не откликнулся на его призывы. В громком храпе бандитов ему слышалось издевательство – над ним, беспомощным, корчившимся в попытках освободиться или хотя бы разогнать кровь в мышцах, скрипящим зубами, проклинающим весь белый свет и себя самого.

Под утро он провалился в сон, как в темную яму.

Стратегию своего поведения он продумал настолько, насколько она возможна в игре без правил, с противником, которого не знаешь и чье оружие тебе неведомо.

⁂

Утром, когда его развязали, Петров долго не мог встать – растирал сведенные болезненной судорогой руки и ноги. Бандиты завтракали и наблюдали, похабно комментируя, его «массаж». Затем свалили объедки в одну тарелку и предложили – ешь.

Петров однажды читал, что узники фашистских застенков, кроме физических страданий, невероятно тяжело переносили моральное унижение – абсолютное вселенское равнодушие палачей. Гестаповцы относились к ним не как к людям, врагам, животным, праху, тлену – а как к пустому месту. От этого испытания человеческая натура трещала по всем швам.

Сашок и Медведь, понял Петров, были из породы концлагерных вертухаев. Они понимали только силу – кулак, пистолет, электрошок. Смысл жизни: пожрать, поспать, с бабой перепихнуться, оттянуться, издеваясь над беззащитным. Делать ставку на этих питекантропов нельзя, у них вместо мозгов помои. Значит, Тренер? Ведь Петров должен кого-то выбрать, переманить, заинтересовать. Купить, наконец. Тренер до карикатурности походил на киношного садиста – постоянно кривляется и возбужденно предвкушает пытки. Все они выродки, но у Тренера полизвилины в голове есть. Надо улучить минуту, побыть с ним наедине.

Петров отказался от «завтрака», сказал, что ему нужно во двор.

– Валяй, – позволил Тренер. – Только бежать не советую. Тут на сто километров вокруг леса и болота. Недосуг нам за тобой носиться.

На крыльцо вышел Медведь, наблюдал, как Петров умывается из бочки с дождевой водой и переодевается в одежду, захваченную из чемодана.

– Перед смертью в чистое хочешь нарядиться? – оскалился Медведь.

Петров не отвечал, осматривался по сторонам: небольшая полянка, на которой стоял дом, очевидно охотничий. Лес действительно близко – темный, дремучий. Он шагнул немного вперед и увидел машину – «газик», в народе именуемый «козлом». Между деревьями виднелась проселочная дорога. Сделал еще несколько шагов в сторону, но Медведь схватил его за ворот, толкнул к крыльцу:

– Пошел в хату, жмурик!

Тренер сидел за столом и читал договор. По нахмуренному лицу бандита, шевелящего при чтении губами, можно было понять, что премудрости финансового документа выше его понимания. Петров подошел к печке, взял алюминиевую кружку, сполоснул ее теплой водой из чайника, налил полную и выпил. Тянущие рези в желудке исчезли, только саднило лицо и болел ушибленный бок. Но противный шум в голове и дурнота отступили, он соображал четко и ясно. Главная задача – тянуть время, постараться вытащить как можно больше информации.

– Подпишешь без выкрутасов? – зевнул Тренер.

– А что дальше? – ответил Петров вопросом на вопрос.

– Дальше ты поедешь в санаторий, – ухмыльнулся Тренер.

– В Карловы Вары, – подхватил Сашок. – Давай я ему вмажу, чтобы сговорчивее был?

Петров сделал вид, что не услышал угрозы. Он обращался к Тренеру:

– Разве заказчики вас не предупредили, что такие бумаги подписываются только в присутствии нотариуса?

Секундное замешательство. Тренер недовольно скривился, но отбросил сомнения:

– Мне побоку. Не я эту пургу сочинял. Подписывай!

– Вправить ему мозги? – Теперь свои услуги предложил Медведь.

Петров перелистнул бумаги, указал ручкой:

– На страницах четыре и пять ошибки, пункты два три и два семь.

– Начхать! – крикнул Тренер, вскочив. – Ты ваньку валять задумал, падла?

Сашок и Медведь подошли ближе, подняли кулаки. Петров тоже встал, отступил к стене, страхуя спину. Но Тренер неожиданно от крика перешел к ласковому шепоту:

– Может, ты хочешь со своими юристами проконсультироваться? Разрешаю. Давай, червяк, позвони им.

Петрову стоило усилий не показать свою радость. Это был абсурд – бандиты давали ему возможность связаться с Ровенским. Но обдумывать, почему они пошли на такой шаг, времени не было.

Петров взял телефон, который ему протянул Тренер, включил, набрал номер.

– Юра, – заговорил он быстро, – у меня большие проблемы. Статья сто семьдесят девятая…

– Что? – не понял Ровенский. – Где ты? Что случилось?

– В заложниках. Они требуют, чтобы я продал свой пакет. Сто семьдесят девятая, – повторил Петров. – Ты знаешь, как надо…

По кивку Тренера Медведь, как футболист, отвел назад ногу и с размаху ударил Петрова по коленке.

Петров упал, завыл от боли. Ему показалось, что коленный сустав с треском вывернулся в противоположную сторону. Боль была адской. Петров катался по полу, зажав колено двумя руками.

Тренер тем временем говорил Ровенскому:

– Твой дружок хочет продать нам свои бумажки. Очень громко хочет. – Он поднес телефон к Петрову, чтобы Ровенский услышал стоны. – Усёк? Дружок передает тебе, что мечтает пожить на белом свете. И теперь это зависит от тебя. Мы еще позвоним. Пока!

Сашок и Медведь подхватили Петрова под мышки и посадили на лавку.

– Продолжим? – весело спросил Тренер.

⁂

Потапыч вспыхнул от обиды, услышав в телефонной трубке резкий командный голос Ровенского:

– Ко мне! Быстро!

– У меня совещание.

Ровенский послал совещание далеко и нецензурно, повторил приказ.

Когда Потапыч вошел в кабинет, обида его мгновенно улетучилась: таким он Юру никогда не видел. Пунцовый от гнева, Ровенский матерился как портовый грузчик и колотил кулаком по столу. Он проклинал Петрова.

– Что случилось? Уймись ты! Что с Петровым?

Ровенский пощелкал кнопками магнитофона, он имел обыкновение записывать телефонные разговоры. И Потапов прослушал только что состоявшуюся беседу. Теперь и он посерел лицом.

Несколько минут они молчали. Потапыч тупо смотрел в одну точку, а Ровенский нервно шагал вдоль длинного стола. Оба понимали, что допустить продажу акций Петрова, то есть позволить чужому интересу проникнуть в их бизнес, значит этот бизнес разрушить. Но на карту поставлена жизнь их друга!

Неожиданный отъезд Петрова компаньоны расценивали как подлую выходку. В серьезном бизнесе взбрыки не приняты. Первый помощник капитана не может в одночасье сказать: «Я устал, мне надоело», взять шлюпку и посреди океана сделать всем ручкой. Это называется удар под дых. Петрова некем заменить, не существует управленца его уровня, его знаний, опыта и, главное, связей. И все-таки каких бы проклятий ни заслуживал Петров, смертного приговора ему не желали.

– Сколько раз говорили! – в сердцах воскликнул Ровенский. – Начальник службы безопасности язык сломал!

Потапов согласно кивал.

Петров нарушал требуемое этикетом большого бизнеса и соображениями безопасности правило – всюду появляться только в сопровождении телохранителя. Он даже от водителя отказался. Другой бизнесмен его уровня, сам крутящий баранку, вызвал бы насмешку, но Петрову чудачества прощали. Допрощались!

– Кто за этим стоит? – спросил Потапыч.

– Не знаю. Но узнаю! И зарою его в землю! По шею, а в глотку свинец горячий залью!

– Где сейчас может быть Петров?

Ровенский пожал плечами:

– Черт его знает!

– Спросить у Зины? – предложил Потапыч, но тут же спохватился. – Нет, напугаем ее. Твоя Лена с ней общается. Может, она в курсе?

Ровенский набрал телефон жены:

– Лен, ты говорила с Зиной? Куда Петров подался? Был в Омске? Потом уехал? Тюленей? Каких тюленей? Бред! Спасибо, пока! Нормальный у меня голос, просто запарка очередная. Пока! – Он положил трубку, обратился к Потапычу: – Якобы отправился на Дальний Восток охотиться на тюленей. Как тебе это нравится? Маразм!

– Кто у нас на Дальнем Востоке? Нужно немедленно связаться. Петров не идиот, он не автостопом путешествовал, наверняка подготовил базу.

– Займись этим сам, никому ни слова.

– Хорошо. Петров подсказал выход: сто семьдесят девятая статья – кабальная сделка, мы всегда можем ее опротестовать.

– Для этого он должен быть жив – как еще представить доказательства?

– Надо торговаться, согласиться при условии, что они отпустят Петрова.

– Детский сад! Бессмыслица! Мало-мальски грамотный человек знает, что такие сделки одним росчерком пера не делаются.

– Может, они отморозки тупые? Решили хапнуть кусок на дурачка.

– Было бы слишком хорошо и просто.

– Мы должны твердо стоять на том, что дадим согласие на продажу акций третьему лицу только в присутствии Петрова.

– Безусловно.

Они обсуждали детали: как запутать бандитов юридическими увертками, какие силы подключить к розыску Петрова, и тут раздался звонок. Говорила женщина, голос искажен: глуховат, с небольшим эхом после каждого слова. Ровенский нажал кнопку записи и включил динамик, чтобы Потапыч слышал разговор.

– Ваш друг подписал бумаги.

– Где он? – быстро спросил Ровенский.

– Не важно.

– Я хочу поговорить с Петровым.

– Сейчас это невозможно. Пожалуйста, не перебивайте меня. И не называйте фамилий. Ваш друг по-прежнему хворает. Он просил передать, что для его самочувствия очень важно, чтобы вы не противились сделке.

– Пусть он сам это скажет.

– Я еще раз прошу не перебивать. Итак, от вас требуются две вещи. Первое – согласиться на продажу его акций. И второе. Мы предлагаем вам выкупить у нас пакет за пять миллионов долларов.

– Кто вы?

– Не отвлекайтесь.

– Это очень большая сумма.

– Но она меньше реальной стоимости активов.

Потапыч выхватил у Ровенского трубку и крикнул в микрофон:

– Только в присутствии Петрова. Вы поняли?

– Да, но это от нас не зависит. Если ваш друг не желает с вами разговаривать, я ничего не могу поделать.

– Он жив?

– Вполне. Он хочет быстрее покончить с формальностями и поехать на охоту за тюленями.

Ровенский и Потапов онемели, услышав про тюленей.

– Я позвоню вам завтра, – продолжила женщина. – Или мы обсудим детали сделки, или вы сообщите вдове, что погребального обряда не будет. – Она положила трубку.

Они еще несколько секунд слушали короткие гудки.

– Мы в ловушке, – констатировал Ровенский.

– Надо выкупать акции. Спасти холдинг и Петрова.

– Где гарантии, что его не пришьют?

– Не знаю. Давай думать.

⁂

На следующий день та же женщина позвонила и назвала юридическую фирму, которая по доверенности покупателя обеспечит сделку. Фирма оказалась солидной, не запятнавшей себя темными махинациями. Петрова захватили не олухи, а жесткие профессионалы. Ровенский потребовал гарантий того, что Петров жив и с ним ничего не случилось. Через неделю женщина предоставила гарантии – Петров на охоте и шлет семье по электронной почте письма с подробностями. Лена Ровенская осторожно проверила, расспросила Зину – письма приходили. В них Петров обращался к детям, используя их семейную аббревиатуру – МВС – Маня, Ваня, Саня. Никто из посторонних не знал, что Петров так называет детей.

Ровенский и Потапов, проанализировав ситуацию, пришли к неутешительному выводу: Петров их подставил, имитировал похищение. Дурацкий розыгрыш устроил, подлец. Против этой версии был только один аргумент – слишком малая сумма за пакет акций. Но искать логику в действиях Петрова всегда было бессмысленно.

Ровенский выкупил пятнадцать процентов из пакета Петрова, Потапыч – пять. Теперь у холдинга было два хозяина: Ровенский с семьюдесятью пятью процентами акций и Потапов – с двадцатью пятью.

С юридической точки зрения сделку провели безукоризненно. Кто такой Каблуков Иван Иванович, выяснить не удалось – по указанному адресу в квартире жил пенсионер, который уехал давно, надолго и в неизвестном направлении. Квартиру снимала молодая семья.