Есть еще одна особенность в изображении женщин — тех самых нелюбимых жен, которыми перенаселена эта проза. Если мужья почти все, как на подбор, кандидаты, доктора, журналисты, писатели, начальники, да и вооб­ще хоть бы кто — все равно остроумцы, мыслители, та­ланты, предприимчивые, неуспокоенные натуры, ищущие «отдушины», чтобы дышать свободно и глубоко, то же­ны — малоопределенные существа, в чье положение входить явно не стоит: мелки, скучны, вздорны, без запросов, а если с запросами, то с какими-то недале­кими, глуповатыми и т. д. Любовницы чуть получ­ше, но, в сущности, то же самое... При этом — ника­ких грубых штрихов, художество — вещь тонкая: можно, к примеру, упомянуть, как эта, разговаривая, «задержа­ла у глаз щеточку с краской», а та сидела за журналь­ным столиком и «осторожно водила кисточкой с лаком по ногтю»; третья «стояла, навалившись на стол, и чи­стила рыбу», разговаривая «толстым, сердитым» голо­сом; у четвертой было «рыхловатое белое тело», гово­рила она «лениво», к тому же играла в «спортлото»; пятая, явившись домой, «сняла шубку, сапоги и села смотреть телевизор», ей было стыдно, что ее муж, начи­нающий литератор, работает на заводе, и она сообщала всем, что он поэт из журнала «Знамя»...

Разумеется, наши тонко чувствующие, духовно ода­ренные герои от всего этого сильно страдают. От «вели­колепных ногтей», «нежно» сияющих «розовым перла­мутром», от бретелек, некрасиво врезавшихся в тело, и от многого другого. Допускаю, что читатель заражается раздраженностью героев и тоже страдает. Ему, воз­можно, надоедает читать про одно и то же. Перед ним мир, где мелкое, третьестепенное ярче остального. Оно теснит остальное и настойчиво лезет в глаза. В жизни бы ты отвернулся, иногда пощадил бы, не придал зна­чения, но тут-то никакими мелочами не пренебрежешь. Досмотришь. Тебя научат придавать им значение. В тебе как бы закрепляют это качество, эту способность: смо­треть глазами Рябова, смотреть глазами Мальгинова, какого-нибудь мебельщика Михайлова...

Прежде в иных случаях ты радовался, испытывал признательность, когда литература позволяла «досма­тривать до конца» и «не отводила глаз». Но тут не ра­дуешься, не испытываешь благодарных чувств, потому что досматривать до конца, оказывается, не имеет боль­шого смысла. Там, в конце, на дне всего, слишком мало правды, ее живой воды, столь необходимой человеку для жизни.

Это зоркое и беспощадное (иногда — бесцеремонное) зрение обычно обращено на слабое и плохо защищенное. Как я уже писал, ни Рябов, ни Мальгинов не притушат своей иронии, чтобы пощадить отца, мать или жену; герой романа «Мои люди» того же Р. Киреева не поща­дит маленького своего сына, чье лицо раздражает его и отталкивает... Такой зоркости, лишенной боли, жалости и любви, тут хватает. Зоркости без сострадания. И, по­жалуй, — без мужества.

Мироощущение этих героев, их поведение лишены сколько-нибудь сильной доминанты, с которой была бы сообразована их жизнь. Ничто, даже Дело, в коем они, как нас стараются уверить, «талантливы», не занимает их всерьез. В небе над ними нет звезд, да и есть ли небо? В их домах редко звучат детские голоса; нас чаще зна­комят не с детьми, а с тем, как избавляются от будущих детей... Это мир с какой-то неясной иерархией челове­ческих ценностей. Иерархия плохо выстраивается, почти невозможна. Какой-то карточный домик. Тебя приучают, что это в порядке вещей. Тебе говорят, что это-то и есть современный реальный мир без старомодных сентимен­тальных иллюзий, без напыщенной романтической декла­мации? и пора бы к нему привыкнуть, а не шарахаться от его честных изображений.

Отчего не привыкнуть? Достало бы художественной силы убедить нас, что мир действительно таков. Но силы, как мы уже могли заметить, не хватает. Ее не хватает, возможно, и потому, что мир все-таки не таков.

Какие бы «умопомрачительные страсти», вроде мальгиновских, ни кипели в человеческом мире, они не в си­лах застить остальную жизнь. Они знают в ней свое скромное место.

«Мелкоскопическим» изображениям явно недостает «остальной жизни», которую они неправомерно и неубе­дительно оттеснили или вытеснили. (Недаром в таких романах наиболее интересна их периферия: какие-нибудь боковые ответвления сюжета, третьестепенные персона­жи из «народа»...)

Когда на авансцене является обаятельный молодой человек, экспериментатор и теоретик в области любви и брака (Г. Баженов, «Гаврилов»), и в изящной манере рассуждает о том, что природа мужчины позволяет изме­нять и оставаться чистым, а природа женщины не позво­ляет и так дальше, то мир тотчас начинает суживаться и пошлеет.

Когда герои первой книжки Л. Бежина «Метро «Тур­геневская» только тем и заняты, что участвуют в любов­ных приключениях и, конечно, не теряются, как тот тур­геневский персонаж, то мир также суживается и мель­чает.

Словно сговорившись, читателю твердят: думай об этом, ломай над этим голову, не отвлекайся ни на что другое... Верные жены и неверные мужья, неверные жены и верные мужья, неверные жены и неверные дру­зья, счастливые любовницы, несчастные любовники и т. д. — все варианты на все вкусы и настроения!

Помните слова В. Гусева о «прорыве» в «высочайшие духовные сферы», а также насчет того, что мы «духовно старше» на несколько поколений?

Так вот, он написал те слова уже после того, как уви­дели свет его большие повести о молодом философе Алек­сее Осенине «Спасское-Лутовиново» и «Солнце».

Там рассказана история «неудачной женитьбы» Осенина и его последующей счастливой, солнечной любви.

Повести эти как партия в шахматы с воображаемым оппонентом. В. Гусев-прозаик делал ход, а В. Гусев-критик, зная наперед возможные возражения, тот ход корректировал, объяснял, оправдывал, смягчал последствия...

Опасность засилья «мелкого», «мелочей жизни» осо­знана самим героем уже в первой повести. Во второй — происходило окончательное высвобождение героя из те­нет «мелочей», условностей, колебаний, лжи и он проры­вался к подлинному, главному существованию, к «небу», к свободе.

Надо признать: в повестях уместилось немало «остальной жизни»: кое-что из быта разных контор, боль­ниц, школ; происходили занятные разговоры о распре­делении молодых специалистов, прописке, частных квар­тирах и т. п. Повеяло даже «историческим воздухом», пусть не сильно, но хоть о времени действия — не в при­мер прочим сочинениям — догадаться можно...

Каждая «неудачная женитьба» неудачна по-своему? Возможно, но не тут-то было! Кто есть жена? Существо, «призванное облегчить и осветить его (Осенина. — И. Д.) жизнь», На самом же деле, никакого облегчения: «душевная замороженность», «неженская скованность чувств», «неразвитость, вялость чувств, инстинктов», «вя­лые мечты», лишена «душевно-женственного изящества», и вообще, если напрямоту, — «мерзкая, цинически-демагогическая ехидна»! Ну, а муж? Каков муж, этот моло­дой философ с красивой фамилией? Он: «я в общем-то человек вершинных проявлений жизни», «человек инер­ционный и, если угодно, композиционный, человек с тай­ным чувством формы мира», «я как дитя, которое испы­тывает от потери игрушки горе такое же, какое испы­тывает взрослый от потери ребенка: расход энергии тот же...». Ну, и любовница: «Кожа ее была вдруг как-то мертвенно-детски бела, одновременно нежна и молодо-гладко-упруга».

В густом лирическом тумане проступает знакомая, истоптанная дорога... Она куда-то ведет, да никуда не выводит. Молодой философ знакомо сосредоточен на себе, единственном и неповторимом, и мы знакомо вхо­дим в его положение. Он — талант, он создан для науки, наука без него не может, а у него такая никуда не год­ная жена. Сомнений ни в таланте, ни в высоком предна­значении нет. И нет ничего, что было бы выше нашего философа и ради чего он мог бы хоть чем-нибудь посту­питься. Он кажется очень искренним, откровенным, тонко чувствующим, но вся эта словесная «вибрация» сама по себе, а твердь эгоистического жесткого рационализма — сама по себе. Тут с самого начала все прикинуто, как на старых бухгалтерских счетах: что полезно, и что вред­но, и почему ребенка не должно быть. Душевное смятение героя на больничной лестнице в очереди мужчин с пере­дачами ничего не меняет. Другого ребенка тоже не бу­дет.

В Спасском-Лутовинове, где «сам воздух веет глав­ным, глубоким в жизни», душа Алексея Осенина, издер­ганная «мелочью жизни», чувствует, как в ней разли­вается «всезнание». Наконец-то этот человек не щадит и себя: «Я ничтожен... Я поддался мелочи, я...» И не какие-нибудь простенькие мысли, а заповеди зреют в нем: «Не заниматься суетой, а делать только главное... Не лгать детям и юношам... Жениться только по на­стоящей любви. Муж должен жить вместе с женой, если оба хотят, и главным для всех должно быть это, а не прописка... Надо любить мир, любить природу, быть им близким...»

Прорыв в «сферы»? И это «сферы»?!

Благородные слова прекрасно облагораживают жизнь. Произнесено — и, кажется, полегчало. Важна лю­бовь, а не прописка... Будем любить природу...

Вторая повесть обращена к любимой: «Ты помнишь, любимая...» И тот же Алексей Осеннн, все так же со­средоточенный на своих бесценных ощущениях, взахлеб проговаривает все подряд, и нет в помине ни сдержан­ности, ни благородства. И можно рассказать («о, люби­мая»), как добивался в «родном лесу» Машки Пресня­ковой и как добился («молодо-гладко-упруга» и т. д.)...

Автор изо всех сил отделяет от себя героя, охотно рассуждает о нем и спорит с ним, но понимает его пре­красно. Это удается ему лучше всего. Понимает, как себя самого.

Автор твердо говорит нам, что «убежден»: «опубли­кование этого «интимного» полезно и нужно». Кроме того, говорит автор, «я стою на том, что — истина так истина, без моральных ужимок и без ограничений; ни­кто не знает, что имеет, а что не имеет значения (кон­кретно); важно, чтоб был полный исходный объем... чтоб была полная правда».

Полная правда? Без ограничений?

Сказано неотразимо. Да ради полной правды... Да за полную правду... Того и гляди вырвется: «жизни не жалко»... Помните? «Момент правды — определяю­щий...»

Ну, а если «полная правда» «мелкого»? Если правды «мелкого» много больше, чем правды «главного», «глу­бокого»? Крупного? Если герой таков, что не «мелочам жизни» он поддавался, а мелкому и корыстному в себе самом?

Не случайно эти повести так малолюдны. Другая жизнь не занимает Алексея Осенина. Не случайно в по­вестях так мало правды о всех и для всех. Другая правда Алексею Осенину неинтересна. Не случайно истинное сострадание вызывает в этой длинной истории проходной персонаж — больной, убогий брат Алексея. И еще — неродившиеся дети. Больше сострадать некому. И любить некого.

Сила таланта, знание «тайн» литературы, море стра­сти — все отдано Алексею Осенину во имя «полной пра­вды».

Выходишь из этого густого, клубящегося, сверкаю­щего, блистающего облака слов...

Итак, куда же «прорвались»? Где мы? Что сулит жизни этот молодой герой, «существо мужеского пола»? Какие «новые качества» литературы открыл «обширный художественный эксперимент»?

А никуда, кажется, не прорвались. Ни «сфер», ни «вы­соты» духа. Где были, там и пребываем. А молодые герои, что ж, они и впрямь энергичны и решительны: обольстители, покорители, победители. Но я почему-то не уверен, что Николай Гаврилович Чернышевский отдал бы им предпочтение. Победы — какие-то нечистые, герой­ство — какое-то негероическое... И что-то много гово­рят. Слишком много и как-то бессовестно порой говорят. Словно не живут жизнь, а пробалтывают.

Прорываются другие. Читатель знает их имена. Не­которые из них названы в этой книге. Ни Ф. Абрамов, например, ни В. Шукшин, ни В. Семин ничего не объяв­ляли насчет «прорыва» и «высочайших духовных сфер». Они, видимо, считали это неудобным и как-то обходи­лись без таких и подобных слов. У них вообще не было амбиций и притязаний такого рода. Они были сосредото­чены на другом и думали о другом. Их беспокоили не «сферы» и не первородство, а то, что происходило на земле и касалось всех. Касалось главного, чем живы человек и народ...

Те, кто «прорывается», другими не бывают. И это — старое качество русской литературы.

Примечания

1 Гусев В. В поисках высшей зрелости. — «Литературная газета», 1980, 17 сентября. Названы те, кто занят «исканиями»: В. Личутин, В. Крупин, В. Маканин, А. Проханов, А. Афанасьев, А. Скалон, В. Орлов, А. Ким, А. Курчаткин.

2 Аннинский Л. Открытия и сомнения Руслана Киреева. — В кн.: Киреев Р. Победитель. Апология, М., 1980, с. 421, 429-430.

3 Наша «панорама» не всеохватна: не только потому, что всех в одну статью «не вставишь»; в так называемую «московскую школу» В. Личутин, например, попал лишь благодаря прописке; более серьезных оснований не отыскать; зато другие (Г. Баженов, Л. Бежин) здесь не случайно, есть общее в зрении, интересах, пристрастиях.

4 Аннинский Л. Указ, соч., с. 426, 429, 425.

5 Гегель. Философия истории. — Соч., т. 8. М.— Л., 1935, с. 28.

6 Аннинский Л. Указ. соч., с. 424.

7 Это распространенный ныне «художественный прием»: каждый шаг персонажа бесценен; чем меньше пропустишь подробностей, тем больше желанной правды наших дней. Герой романа «вышел из ванной. В холодильнике стояла тарелка с сырыми антрекотами. Он слил в раковину собравшуюся на две тарелки бурую кровь и поставил на газ сковородку... поджарил мясо, поел, вымыл тарелки и сковородку...» Героиня повести «встала, позавтракала, вымыла за собой посуду, протерла на кухне пол. В баке под умывальником в ванной комнате скопилось немного грязного белья, она замочила его, и, пока оно мокло, прибралась в комнатах, протерла пыль, навела порядок на столе у Николая. Постирав и повесив белье на балкон сушиться, она приняла душ, вытерлась, подвела глаза, потом пообедала...»

Это очень существенно, что герой вымыл тарелки и сковородку. Очень существенно, что героиня не забыла вытереться и пообедать. Так восполняется ваше знание действительности. Так мы узнаем в литературных героях себя и своих современников, таких чистоплотных и домовитых.