Аннотация
Книга с захватывающим сюжетом — о школьнице Вике, понимающей язык животных и птиц, — читается на одном дыхании.
Оказывается, необычный дар может быть полезным и в житейских обстоятельствах, и в минуты опасности. Но что будет, если уникальными способностями девочки захотят воспользоваться нечистоплотные люди? И как поведут себя при этом друзья Вики — одноклассники Сенька и Васька, любимая кошка Катя, доберманша Ирма, ньюфаундленд Мишка и другие персонажи повести?
Книгу с неослабевающим интересом прочтут девочки и мальчики 8—12 лет.
Иллюстрации Артёма Костюкевича
Мама мне потом говорила, что не мы Катю, а Катя нас нашла. Мы сидели в парке — мама на скамейке, а я в коляске. Мама разговаривала с тётей Тоней из пятого подъезда, а её Васька спал в своей коляске, рядом с моей. Он тогда всегда спал, а когда не спал, то орал. Вот.
А Катя подошла к нам: сначала к Ваське, поглядела на него, фыркнула, потом повернулась ко мне, встала на задние лапы, передние положила на край коляски и стала смотреть на меня. А я стала смотреть на неё. И так мы смотрели, смотрели, и вдруг я начала понимать всё, что Катя хотела мне сказать. Сначала я поняла, что она — Катя, потом, что она хочет со мной дружить, и я сразу очень захотела дружить с ней. И мы потянулись друг к другу и поцеловались носами. Я ужасно обрадовалась и захотела сказать Кате, что я обрадовалась, но не смогла, потому что ещё не умела говорить. Я только сказала: «У-у!» — и протянула к ней руки, а Катя запрыгнула ко мне в коляску и стала тереться об меня своей пушистой головой, и я засмеялась от радости.
Тут мама оглянулась, увидела Катю и закричала:
— Это что такое! Брысь сейчас же!
Катя посмотрела на неё и молча вышла из коляски, а мама стала мочить платок водой из бутылки, говорить про всяких грязных кошек и тереть мне лицо мокрым платком. Я и так терпеть не могла умываться, а тут ещё Катю прогнали, и я заорала во всю мочь. Васька проснулся и тоже стал орать. Тогда тётя Тоня вскочила, попрощалась и поскорее покатила коляску с Васькой домой, потому что он не перестанет орать, пока ему не дадут есть.
А Катя не ушла совсем, а села недалеко от нас и стала смотреть на меня, и у меня в голове вдруг услышалось: «Не плачь, всё будет хорошо». Я тут же замолчала, а Катя стала глядеть на маму.
Мама всё оттирала меня и причитала, что эта кошка наверняка без определённого места жительства, может быть даже заразная, и не смотрела на Катю. Потом она беспокойно завертела головой и оглянулась. Потом перестала меня тереть, опустила руки и стала неотрывно смотреть на Катю. А Катя смотрела на неё и ничего не говорила.
Так они смотрели друг на друга, и вдруг мама произнесла:
— Ты хочешь сказать, что мы тебе подходим и ты согласна у нас жить? А согласны ли мы взять тебя, тебя не интересует?
Потом ещё какое-то время смотрела на Катю и сказала:
— Ну что ж, пойдём.
И мы пошли домой. Впереди Катя с задранным хвостом, будто она знает, куда надо идти, потом я в коляске, потом мама, которая толкала мою коляску.
Дома мама проверила мои памперсы и посадила на горшок, а потом понесла меня в ванную. А когда мы вернулись, то увидели, что Катя сидит на моём горшке и делает свои дела. Мама так изумилась, что чуть не выронила меня, и поскорее налила Кате в блюдце молока. Катя посмотрела на неё, и мама сказала: «На здоровье», опять удивилась, задумалась, а потом спросила:
— Ты что, сказала мне спасибо? Или мне почудилось? Нет, ты не простая кошка. Может, ты ведьма-оборотень? Нет, непохоже: кошки-ведьмы чёрные и злые, а ты разноцветная и, похоже, добрая. Ну ладно, посмотрим ещё, как тебя Саша примет.
Саша — это мой папа. Катю он принял хорошо. Увидев её, он сначала очень удивился, потом спросил у мамы, чего ради ей понадобился этот зверь, и мама объяснила, что я без этой кошки ору до посинения.
Папа улыбнулся, и Катя стала жить с нами.
* * *
Мне с Катей было очень легко и интересно. Она сразу понимала, чего я хочу. Стоило только подумать в ту сторону, где она сидела, и она меня слышала.
А я слышала то, что думает Катя, когда она смотрела в мою сторону. Здорово. И не надо стараться говорить: «Дай, ня, а-а, у-у-у, ма-а» и всякие другие слова, которые мне было трудно произносить. И я решила их не говорить совсем: пусть Катя услышит и станет смотреть на маму, пока мама не поймёт, чего я хочу. Но Катя сказала, что стараться нужно обязательно, иначе я останусь на всю жизнь немая и ни с кем не смогу разговаривать по телефону, даже с бабушкой. Я вздохнула и поняла.
Я тогда уже умела хорошо ползать и даже стоять, если держалась за стул или за чьи-нибудь пальцы, но ходить боялась, потому что однажды папа меня отпустил, чтобы я шла сама, и я треснулась об пол. А Катя меня научила, держась рукой за стену, переставить одну ногу, постоять, подумать, переставить другую, и так три раза, а потом можно сесть и отдохнуть. Потом перевернуться на четвереньки, встать, держась за стенку, и опять идти. И я быстро научилась ходить, а потом и бегать, а Катя бегала рядом со мной и смеялась, когда я падала. Ну, она, конечно, не говорила: «Ха-ха», но я всё равно знала, что она смеётся, и даже обижалась, но сразу прощала её.
Катя не всегда говорила со мной, потому что очень уставала от таких разговоров. И я тоже уставала, и тогда мы играли с ней просто как девочка с кошкой, а не как две подруги. Бегали друг за другом по квартире, ловили бантик на верёвочке, вычёсывали Катину шерсть, просто спали в обнимку… Ну, много чего делали. Но всё равно знали, что мы подруги, хотя и ссорились иногда, особенно когда я хотела надеть на Катю кукольные платья и платочки, а Катя этого терпеть не могла.
* * *
Мы с Катей росли…
Скоро я научилась быстро бегать и даже обгоняла Ваську, когда мы гуляли с мамами в парке. Но Катя бегала быстрее нас, особенно от Васьки. Катя не любила с ним играть: он играл только для себя и не думал, нравится ли эта игра Кате или нет. Один раз даже кинул её в фонтан — посмотреть, поплывёт она или нет. Я и подумать ни о чём не успела и тут же прыгнула в фонтан за Катей, а там мне было воды по пояс, да ещё и сверху облило. А Васька стоял и смеялся! Я выхватила Катю из воды, обтёрла её о своё платье, посадила на скамейку и дала Ваське в нос. Он упал и заорал, что я мокрая кошачья дура, а я за это два раза двинула его ногой. Тётя Тоня закричала, что я дикарка, и кинулась к Ваське, а мама оттащила меня и стала говорить, что так нельзя, что нужно объяснять словами, а не драться. Но я чувствовала, что она на моей стороне. Потом мама потребовала, чтобы я извинилась перед Васькой, а я сказала, что ни за что не извинюсь: он гад, пусть сам извинится перед Катей, тогда и я извинюсь. Может быть. И чтобы он не смел к Кате близко подходить! Ещё надаю! Пусть извиняется за три шага от неё.
Тётя Тоня была умная: она что-то тихо сказала Ваське, а он сначала только мотал головой, а потом надулся, как пузырь, подошёл ко мне и сказал:
— Передай этой, своей, что я был неправ и больше не буду кидать её в фонтан. А теперь давай сама извиняйся передо мной.
Ой, мне так захотелось ещё разок дать ему как следует, но я сначала оглянулась на маму, а она смотрит на меня строго-строго, потом на Катю, и услышала от неё: «Извинись. Он своё получил». Ну я извинилась, и мы с Васькой пожали друг другу руки. Я взяла Катю на руки и пошла с мамой домой, потому что Катю надо было высушить и дать тёплого молока, чтобы она не простудилась. И мне тоже. А Васька, когда я оглянулась, погрозил мне кулаком. А я показала ему язык. И всем потом рассказала, что он извинялся перед кошкой. И все над ним смеялись.
* * *
Васька после этого случая сильно невзлюбил Катю и стал требовать, чтобы родители купили ему большую собаку, чтобы она покусала Катю, ну и меня заодно. А у Сеньки из четвёртого подъезда была здоровенная собака Ирма, называлась доберман — такая дурная, что бросалась на всех кошек. Когда Сенька с ней гулял, ему приходилось каждый раз хвататься за что-нибудь, чтобы не свалиться и не волочиться за ней по земле.
А тут к ним переехала жить его старая скверная бабка из Углича. Собака, когда её увидела, сразу зарычала, и бабка заявила, что с этим чудовищем жить не будет. Сенька возмутился и крикнул, что бабка сама чудовище, и за это ему сильно попало.
И тогда Сенька стал всех знакомых спрашивать, не возьмёт ли кто-нибудь собаку на время к себе — она добрая, ласковая, красивая. А когда отец вернётся из командировки, он вместе с Сенькой заставит бабку взять собаку обратно. Что это такое, на самом деле! Приехала — и сразу распоряжаться! В конце концов, собака уже жила в квартире, и поэтому она местный житель, а бабка мигрантка, приехала в Москву из какого-то там Углича и устанавливает свои порядки!
А тётя Тоня всегда боялась воров и грабителей, которые приходят в дом под видом водопроводчиков, электриков, телефонщиков, ну, всяких таких. Сенька стал специально встречать её с Васькой в парке и пугать историями про разные ужасы. И даже сказал, что и к ним домой приходил однажды подозрительный дядька проверять газ и требовал его впустить, но доберманша выскочила к дверям, залаяла, и он сразу убрался. Потом Сенька сказал, что собаку нужно устроить на временное жительство, и предложил её тёте Тоне. Она, конечно, спросила, кто же тогда будет охранять его собственную квартиру, а Сенька сказал, что с такой бабкой собака не нужна: никакой вор не посмеет залезть туда, где живёт его бабка.
И тётя Тоня согласилась, а Васька чуть не взорвался от радости.
Сенька привёл свою Ирму к ним домой, сказал: «Охраняй!» — обнял за шею, поцеловал в нос, вытер глаза рукавом и пошёл к дверям. Ирма взвыла, но он только сказал: «Надо!» — и она опустила голову, легла в углу и загрустила. Тётя Тоня стала её гладить, говорить ласковые слова, принесла ей замечательную куриную котлету. Тут Ирма повеселела и лизнула тётю Тоню в нос, а тётя Тоня сразу разулыбалась. А когда в дверь позвонила соседка, Ирма сразу вскочила и зарычала, а тётя Тоня даже захлопала в ладоши от радости. Теперь она могла спокойно уходить по делам и не волноваться, что Васька по дурости пустит в дом каких-нибудь бандитов. Мне Васька всё это потом сам рассказал.
И Васька стал гулять с Сенькиной Ирмой и уже несколько раз волочился за ней по земле, когда она бросалась за кошками. И всё ждал, когда я выйду гулять с Катей. Даже кричал под балконом, чтобы мы с Катей вышли пройтись. Но я Ваську знала, и Сенькину Ирму тоже, и не шла.
* * *
Однажды мы с мамой и Катей приехали из гостей. Я вышла из машины у подъезда, а мама поехала ставить машину на наше парковочное место в конце двора. Я стала открывать дверь подъезда, приложила магнитный ключ, а другой рукой нужно было потянуть на себя дверь, а она очень тугая, тянется плохо. Тогда я спустила Катю на крыльцо и в этот момент услышала: «Давай!» — и увидела эту гадскую Ирму, которая во всю прыть неслась к нам с Катей. Катя прыгнула на меня и вскарабкалась на плечо. Ирма подскочила, стала запрыгивать на меня передними лапами, чтобы дотянуться до Кати, и лаять, а я отпихивала её и кричала.
Катя сначала вся сжалась от страха, а когда услышала мой крик, опомнилась, зашипела и ка-ак даст этой дуре когтями по носу. Та сразу заткнулась. А тут ещё позади Ирмы кто-то тяжёлым басом рявкнул: «Рр-гав!» Я оглянулась, а это Юлин, из восьмого подъезда, ньюфаундленд, чёрный, огромный, как медведь, гавкнул на Ирму, будто приказал, чтобы не смела приставать и шла вон. Как он здесь оказался? Он же гулял со своей хозяйкой Юлей на том конце двора?!
Ирма сразу вся как-то сжалась, попятилась и побежала к Ваське. Он стал платком вытирать ей нос, сверкать на меня глазами и кричать, что мы с Катей — обе дикие кошки и они с Ирмой нам ещё покажут… А я подумала: мне и Кате что, уж и не гулять теперь во дворе?! И тут я в голове услышала: «Не бойся. Ничего эта Ирма ни тебе, ни твоей кошке не сделает. Не посмеет». Я даже испугалась. Оглянулась, а на меня смотрит Юлин ньюфаундленд. И я вдруг поняла, что это сказал мне он! Получается, что я и с собаками могу разговаривать?! Со всеми?! Ну хотя бы с некоторыми?! У меня даже ноги подогнулись, и я села на крыльцо. Тут подбежала Юля, взяла своего пса за ошейник и сказала ему:
— Молодец, Мишка! Настоящий защитник маленьких и слабых.
И моя мама тоже подбежала, бледная — ну, просто белая, прижала меня к себе одной рукой, а другой стала гладить Катю. И мы пошли домой.
Потом Васька всем говорил, что он вовсе не науськивал Ирму на меня и Катю, а просто не смог её удержать. Но взрослые ему сказали, что, если такое ещё хоть раз случится, его поставят на учёт в полиции как малолетнего преступника. Васька испугался, и Ирма стала ему не нужна.
* * *
Васька после этого стал мне пакостить в школе. Всё время норовил меня толкнуть или дёрнуть, подходил и орал, когда я с кем-нибудь говорила, — я терпела. Один раз какую-то грязную, драную перчатку сунул мне в карман куртки, дождался в раздевалке, пока я её достану, и стал громко хохотать, чтобы все смотрели. В другой раз в замок на рюкзаке воткнул спичку, я его открыть не могла. Острую кнопку положил на сиденье, Верка плюхнулась на моё место не глядя и заорала, как резаная. Как-то даже полкирпича положил в рюкзак. Я нашла и не стала его вытаскивать, а проходила мимо Васьки и «случайно» уронила рюкзак ему на ногу. Он взвыл, а я говорю:
— Ой, прости, я совсем ослабела, даже рюкзак удержать не могу.
Больше Васька в мой рюкзак не лазил.
А недавно я оставила свою новую ручку на столе, так он на переменке вместо неё подложил мне такую же старую, которая уже не пишет. А у нас диктант. И захохотал, как дурак, когда я попыталась ею писать. Я тогда прямо на уроке встала, ткнула ему его ручку в разинутый рот — он его сразу захлопнул — и дала в ухо. Васька вскочил, и чуть не случилась драка. Но Зоя Викторовна, наша классная, велела мне выйти, а я спросила — как же диктант. А она сказала, что диктант я писать не буду и она мне поставит двойку. А я сказала, что это нечестно, потому что я не сбежала с урока, а она сама меня выгоняет. Пусть выгоняет после диктанта, я только обрадуюсь. Тогда она разозлилась и велела на следующий день привести родителей.