Летти отвела меня в заросли лещины возле старой дороги. Пока она искала нужную ветку, весенние сережки орешника тяжело покачивались над нашими головами. Наконец она отломила тонкую веточку и молниеносно обстругала ее ножиком, будто тысячу раз это делала. Конец она расщепила как рогатку, в виде буквы «У», и, спрятав нож (куда – я опять так и не понял), взялась за оба конца.

– Лозоходство тут не поможет, конечно, – объяснила она мне. – Я просто ищу направление. Для начала надо найти синий… колокол, кажется. Или что-то темно-фиолетовое, блестящее такое.

Я огляделся.

– Не вижу ничего синего.

– Оно точно где-то здесь.

Я снова огляделся, всматриваясь в траву. Коричневый цыпленок клевал что-то у обочины, ржавели рядом какие-то механизмы, шесть пустых молочных бидонов стояли на козлах. Краснокирпичный дом Хемпстоков в отдалении казался уютно свернувшимся зверем. В траве я заметил весенние цветы: вездесущие маргаритки, желтые и белые, золотые одуванчики, лютики из тех, от которых лицо начинает светиться, если подержать их под подбородком… и последний, уцелевший с ранней весны колокольчик в тени под козлами. Темно-фиолетовый, поблескивающий капельками росы.

– Это? – спросил я.

– Глаз-алмаз! – одобрительно кивнула Летти.

Мы подошли к колокольчику, она зажмурилась, повернулась туда, сюда, на восток, на запад, выставив ветку, как компас – стрелку.

– Черное, – вдруг выпалила Летти. – И мягкое.

От колокольчика мы двинулись вверх по дороге (я всегда думал, что ее проложили еще римляне), и, дойдя до места, где был припаркован «мини», Летти заметила его – лоскут черной ткани, запутавшийся в колючей проволоке забора.

Все повторилось: она подошла к цели, выставила ветку, медленно-медленно повернулась…

– Красное, – уверенно сказала она. – Очень красное. Туда.

Мы прошли через луг к маленькой рощице.

– Вот оно, – сказал я, включившись в игру. Передо мной на кучке зеленого мха лежал трупик какого-то маленького зверька, полевки, наверное. Головы у него не было, ярко-красная кровь залила шерсть, запятнала мох.

– А теперь возьми меня за руку, – сказала Летти. – И ни за что не отпускай.

Я осторожно взял ее за левую руку, чуть пониже локтя. Летти вновь повернулась вслед за веткой.

– Туда.

– А теперь что мы ищем?

– Теперь ищем бурю. Немного осталось.

Мы прошли через рощицу и оказались в лесу. Деревья в нем росли так густо, что кроны их смыкались над нашими головами, а между деревьями приходилось протискиваться. Кое-как мы выбрались на просеку и пошли вдоль нее по границе зеленого царства.

Слева раздалось бормотание далекого грома.

– А вот и буря! – пропела Летти. Она снова развернулась, таща меня за собой, и, сжимая ее руку, я почувствовал (или мне показалось, что почувствовал), как через все мое тело проходит вибрация, будто я держусь за работающий мотор.

Мы перебрались через ручеек, и Летти внезапно остановилась, словно наткнулась на что-то. Но не упала.

– Мы пришли? – спросил я.

– Нет. Оно знает, что мы идем, чувствует нас. И не хочет, чтобы мы приближались.

Ветка крутилась в ее руке, как магнит, который отбрасывает магнитом с другой полярностью. Летти ухмыльнулась.

Порыв ветра швырнул в нас листья и грязь, что-то загрохотало вдалеке, словно поезд. Небо, проглядывавшее сквозь древесные кроны, потемнело, будто утро в одночасье превратилось в вечерние сумерки.

– Ложись! – крикнула Летти и потянула меня вниз, на мох. Мы упали рядом и тихо лежали какое-то время. Я чувствовал себя глупо, да и земля подо мной была мокрая.

– А сколько еще…

– Тихо! – раздраженно прошипела Летти.

Я умолк.

Что-то прошуршало через кроны над нашими головами. Я глянул вверх и успел заметить что-то коричневое и пушистое, но плоское, похожее на здоровенный ковер, загибающийся на концах. А еще у этого ковра был рот, полный маленьких острых, как иглы, зубов.

Странная штука покружила над нами и, хлопая краями, полетела дальше.

– Что это было? – прошептал я. Сердце мое бухало в груди как кузнечный молот, ноги стали ватными.

– Волчий скат. Значит, мы зашли дальше, чем я думала. – Летти поднялась, снова выставила перед собой прут и повернулась кругом.

– Ничего не чувствую. – Она встряхнула головой, пытаясь убрать челку с глаз. – Либо оно спряталось, либо мы слишком близко…

Она прикусила губу.

– Шиллинг из твоего горла. Дай его сюда.

Я достал шиллинг из кармана и протянул ей.

– Нет, – отказалась Летти. – Сейчас я его трогать не могу. Положи на развилку ветки.

Я не стал спрашивать почему – просто положил монетку на рогатку, как было сказано. Летти вытянула руки и медленно-медленно повернулась вокруг своей оси. Я поворачивался вместе с ней, но на этот раз ничего не почувствовал, будто «двигатель» заглох. И вдруг Летти замерла, чуть-чуть не докрутившись до полного оборота.

– Смотри!

Я взглянул в ту же сторону, но не увидел ничего, кроме деревьев и теней.

– Нет, сюда смотри! – Она мотнула головой в сторону прута. Кончик его тихонько дымился. Летти повернулась немного налево, немного направо, еще правее… И на кончике вспыхнул оранжевый язычок.

– Такого я раньше не видела. Я использую монету как усилитель, но кажется, что…

Вжух – и конец прута загорелся ярким пламенем. Летти тут же сунула его в мокрый мох.

– Забери свою монету.

Я осторожно подобрал шиллинг, ожидая, что он обожжет мне пальцы. Но монетка была ледяная.

Летти отбросила дымящуюся ветку и повела меня дальше. Теперь мы шли, взявшись за руки. Воздух вокруг пах странно, потухшими фейерверками, и мир с каждым нашим шагом становился все темнее.

– Я обещала тебя защищать, помнишь? – спросила вдруг Летти.

– Да.

– Я обещала, что никому не позволю тебя тронуть.

– Обещала.

– Просто держи меня за руку. Не отпускай. Ни за что не отпускай, что бы ни случилось.

Ладонь у нее была теплая, но не мокрая, и от этого становилось немного спокойнее.

– Держи меня за руку, – повторила Летти. – Делай только то, что я скажу. Понял?

– Это все как-то… опасно звучит, – ответил я.

Летти не стала спорить.

– Я не собиралась так далеко заходить, – призналась она. – Не думала, что так выйдет. Тут, на границах, может водиться всякое.

Деревья кончились, и мы вышли на открытый простор.

– Ваша ферма далеко? – спросил я.

– Нет, мы все еще на своей земле. Ферма Хемпстоков очень большая, мы много земли привезли из Старого Света. Вот только к ней прицепились всякие… Ба их называет блохами.

Я понятия не имел, где мы, но мне не верилось, что вокруг все еще ферма Хемпстоков. Что мы вообще в моем мире. Здесь небо было тусклым, тревожно-оранжевым, а шипастые растения, похожие на гигантские потрепанные алоэ, были темного серебристо-зеленого оттенка, словно старая бронза.

Монетка, нагревшаяся было в моем кулаке, начала стремительно холодеть, и в конце концов мне стало казаться, что я сжимаю кусочек льда. Я решил ни за что не отпускать руку Летти.

– Мы на месте, – сказала она.

Сперва мне показалось, что я вижу какое-то строение: натянутый шатер из серой и розовой парусины – огромный, размером с церковь. Ткань хлопала на ветру, потрепанная непогодой, а сооружение покосилось от времени…

Но потом «шатер» обернулся, и я увидел лицо.

Кто-то взвизгнул, словно собака, которую пнули, и я с запозданием понял, что это был я сам.

Огромное лицо выглядело старым, ободранным, на месте глаз в ткани зияли пустые дыры. За ними ничего не было – лицо оказалось просто огромной серой маской, кое-как сшитой из лохмотьев.

Складки сдвинулись – теперь казалось, что маска смотрит на нас.

– Назовись, – приказала Летти Хемпсток.

Пауза. Я думал, что пустые глазницы так и будут пялиться, но вот послышался голос, безликий, как шорох ветра.

– Я хозяйка этого места. Я живу здесь с начала времен. Поселилась здесь раньше, чем маленькие людишки начали приносить друг друга в жертву на плоских камнях. Мое имя принадлежит только мне, дитя. Тебе я его не отдам. А теперь убирайтесь, пока я вас не вышвырнула.

Существо взмахнуло конечностью – словно сломанная мачта с парусом качнулась на ветру. У меня по спине побежали мурашки, но Летти сжала мою руку, и я почувствовал себя чуть храбрее.

– Я те сказала, назовись, – начала она. Говор ее был совсем как у деревенской девчонки. Обычно это не так резало слух, но стоило ей разозлиться, как речь ее начинала звучать по-другому. – Неча хвастаться своей древностью, достала. Имя говори, третий раз повторять не буду!

– Нет, – прошелестела маска. – Девочка, девочка, кто же твой дружок?

– Не отвечай, – шепнула Летти.

Я кивнул и плотно сжал губы.

– Вы начинаете меня утомлять. – Серые лохмотья раздраженно заколыхались. – Что-то пришло ко мне, моля о любви и помощи. Оно рассказало, как я могу сделать существ вроде него счастливыми. Эти создания такие примитивные – хотят денег. Всего лишь денег! Маленьких штучек, которые им дают за работу. Попроси оно – я дала бы им мудрость или мир во всем мире, вечный, идеальный покой…

– Да канеш, – фыркнула Летти Хемпсток. – Ты ниче не можешь им дать. У тя ниче нет. Отвали.

Порыв ветра раздул лохмотья, и они затрепетали, захлопали, словно гигантские паруса. Существо опустилось ниже, разглядывая нас провалами глаз, будто ученый – белых мышей.

Двух испуганных мышек, держащихся за руки.

Вот теперь ладонь Летти вспотела. Она стиснула мою руку крепче, чтобы успокоить… Но кого? Меня или себя? Я не знал, поэтому сжал ее руку в ответ.

Складки, бывшие у существа вместо лица, пошли волнами, искривились. Наверное, это была улыбка. Мне казалось, что оно изучает меня, смотрит в самую душу. Что оно узнало обо мне даже то, чего я сам о себе не знал.

– Не хочешь имя говорить, ладно. Свяжу тя как вещь без имени – как ни крути, все равно сидеть те под замком скованной. Законопачу, как полтергейстов и чертей!

Летти подождала ответа, но существо молчало, и тогда она заговорила снова, на языке, которого я не знал и никогда больше в жизни не слышал. Она то произносила странные древние слова речитативом, то переходила на пение, и, хоть я ничего не понимал, мелодия была мне знакома: что бы это ни была за песня, пелась она на мотив «Девчонки, мальчишки, пойдемте с нами».

Летти пела, и все менялось вокруг, под оранжевым небом.

Земля заколыхалась и выпустила на свет сотни червей, длинных и серых. Что-то вылетело вдруг из хлопающих на ветру лохмотьев существа – какая-то штука размером с футбольный мяч. Обычно, если во время игры на меня что-нибудь летело, я либо вовсе не мог это поймать, либо закрывался рукой. Но этот «мяч» летел прямо на меня и Летти, поэтому я даже не успел ни о чем подумать – просто вытянул руки и поймал этот извивающийся, хлопающий гнилыми лоскутами ком паутины. Стоило мне сжать его, как что-то укололо мою ступню, больно и быстро, будто я наступил на кнопку.

Летти выбила ком у меня из рук, и тот, упав на землю, тут же развалился. Она схватила, вновь крепко сжала мою руку, не переставая петь.

Эта песня приходила ко мне потом во сне: странные слова, простая мелодия… Порой я начинал понимать, о чем она. В этих снах я тоже говорил на этом языке, самом первом языке, и потому мог повелевать самой жизнью. Что бы я ни сказал на нем, все становилось реальностью, потому что на нем невозможно было лгать. Слова его были теми кирпичиками, из которых строилось мироздание. Там, во сне, я исцелял больных. А еще умел летать. У меня была идеальная крошечная гостиница на берегу моря, и каждому, кто приезжал ко мне, я говорил древнее слово: «Исцелись». Так сломанные люди вновь становились цельными, потому что язык мой был языком творения.

Я не понимал, что поет Летти, но знал, о чем поет: она связывала существо из лохмотьев, приковывала его к этому месту навсегда, запрещая распространять свои силы вовне.

Наконец Летти Хемпсток окончила песнь.

Мне казалось, что у себя в голове я слышу жуткий крик – злобный, протестующий крик тряпичного существа, но мир под оранжевым небом затих. Только ветер трепал лохмотья и скрипел ветвями.

Но вот и ветер исчез.

Куски серой с розовым ткани опали на землю, как мертвые птицы. Или, скорее, как забытые на веревке простыни. Все замерло.

– Ну, с этим покончено, – сказала Летти и вновь сжала мою руку. Наверное, она пыталась меня приободрить, но тон ее был мрачен. – Давай-ка отведем тебя домой.

Так, держась за руки, мы прошли через лес голубоватых елей и, перейдя через выкрашенный в красный и желтый мостик над искусственным прудом, долго шагали по краю поля, на котором уже пробивались всходы кукурузы. Потом, перебравшись через деревянный настил, оказались на другом поле, засаженном чем-то вроде тростника с пушистыми росточками. Черные, белые, рыжие, серые и полосатые метелки тихонько покачивались, то сворачиваясь, то разворачиваясь, будто грелись на солнышке.

– Что это? – спросил я.

– А ты выдерни и посмотри, – предложила Летти.

Я глянул вниз, на черный стебелек, колышущийся у ног, свободной рукой крепко взялся за его основание и потянул изо всех сил.

Что-то выскочило из земли, извиваясь, и я почувствовал, словно дюжина крошечных иголочек вонзилась мне в руку. Я стряхнул со своей добычи землю и извинился, а она уставилась на меня в ответ скорее удивленно, чем зло. Это оказался котенок, черный и гладкий, с белым пятнышком на ухе, острой любопытной мордочкой и необычными сине-зелеными глазами. Он вывернулся из моей руки и прыгнул мне на грудь, вцепившись в футболку.

– На ферме Хемпстоков все коты натуральные, – сказала Летти.

– В каком смысле?

– Не какие попало: они все потомки Большого Оливера, который у нас поселился еще в языческие времена.

Я перевел взгляд на котенка, цеплявшегося за мою футболку крошечными коготочками.

– Можно я его домой заберу?

– Это не он, а она. Лучше не надо из этих мест ничего забирать.

Я посадил кошечку на край поля, и она тут же погналась за бабочкой, порхающей выше, чем она могла достать.

– У меня был котенок, совсем маленький, – рассказал я Летти. – Его переехала машина. Мне об этом рассказал тот человек, который умер, но за рулем был не он. Он сказал, водитель не заметил Пушка.

– Как жалко! – ответила Летти, ведя меня через яблоневый сад, белый от сотен цветов, пахнущий медом. – С живыми существами так всегда, они недолговечные. Сегодня он котенок, а моргнешь – уже старый кот. Моргнешь еще раз – и от него остались одни воспоминания. А потом и эти воспоминания смешиваются, наслаиваются друг на друга, исчезают…

Она отперла низкие деревянные ворота и, проведя меня через них, разжала пальцы. Мы снова оказались в конце нашей дороги, возле верстака с пустыми бидонами. Вернулись привычные запахи.

– Мы совсем дома? – спросил я.

Летти кивнула.

– Да, и больше она нам вредить не будет. Здоровенная она была, скажи! И мерзкая. Я таких еще не видела! Если б знала, что она такая старая, здоровенная и мерзкая, ни за что бы тебя не взяла!

На самом деле я был рад, что Летти взяла меня с собой.

– Не надо было тебе отпускать мою руку, – добавила она. – Но все обошлось, да? Все прошло прекрасно, и ты в порядке.

– Да все со мной хорошо! – ответил я. – Я старый солдат.

Так всегда говорил мой дедушка.

Потом я повторил ее слова:

– Все прошло прекрасно, и я в порядке.

Летти просияла от облегчения, а я понадеялся, что все сказал правильно.