Я не был счастливым ребенком, но порой бывал ребенком довольным, потому что обитал в основном в книжках.

Дом наш, большой, с множеством комнат, когда-то показался отцу хорошей покупкой, но со временем превратился в обузу, потому что денег у нас становилось все меньше. Однажды вечером родители позвали меня в свою спальню. Они держались так серьезно, что я испугался – вдруг меня сейчас за что-то отругают? Но нет, мне просто сказали, что семья наша не богатеет и всем приходится идти на жертвы. Мне пришлось пожертвовать своей комнаткой на втором этаже. Я очень грустил: в комнатке остался маленький желтый умывальничек, идеально подходящий мне по росту, к тому же комнатка располагалась сразу над кухней, и ночью, приоткрыв дверь, я мог слышать невнятные, успокаивающие голоса взрослых внизу, в комнате напротив, где родители смотрели телевизор. Это бормотание прогоняло мое одиночество. А еще на втором этаже никто не замечал, что я держу дверь открытой, чтобы из коридора проникало немного света. Страх темноты во мне был так же силен, как вечное желание читать после отбоя.

Ссылка в просторную комнату младшей сестры меня, впрочем, не очень расстроила. Из трех стоявших там кроватей я выбрал ту, что у окна: оттуда легко можно было выбраться на длинную кирпичную лоджию, а если оставить окно открытым, лицо мое обдувал ветерок, иногда приносивший с собой дождь. Единственное, что было плохо, – мы с сестрой постоянно ссорились, ругались просто из-за всего подряд! Она любила спать с закрытой дверью, и стоило нам поселиться вместе, как мы тут же устроили из-за этого ссору. Положила ей конец мама, повесившая на гвоздик расписание: согласно ему мы с сестрой получали власть над дверью по очереди, и с тех пор я засыпал либо спокойно, либо в ужасе. Зависело от графика.

Мою бывшую комнату начали сдавать постояльцам. Сколько народу в ней перебывало! И на всех гостей я смотрел с легкой неприязнью: они спали в моей спальне, они умывались у моего желтого умывальничка, так идеально подходившего мне по размеру! Помню полную австрийку, которая сказала нам, что может снимать голову и ходить по потолку, помню студента из Новой Зеландии, помню американскую пару, которую возмущенная мама выгнала, узнав, что они не состоят в законном браке… Помню искателя опалов.

Он был из Южной Африки, но деньги зарабатывал, добывая опалы в Австралии. Он даже подарил нам с сестрой по черному шершавому камню, внутри которого загорались зеленые, синие и алые всполохи. Сестре камень так понравился, что она сразу же полюбила искателя. А я все не мог простить ему смерть котенка.

Все началось в первый день весенних каникул. Я проснулся рано, предвкушая три недели без уроков – бесконечные дни, когда можно делать что хочешь: читать, гулять, исследовать потаенные уголки.

Я натянул шорты и футболку, влез в сандалии и сбежал по лестнице вниз, в кухню. Мама еще спала, а отец, в халате и пижаме, стоял у плиты, готовя завтрак. Он часто так делал по субботам.

– Пап! Где мой комикс? – спросил я. По пятницам, возвращаясь с работы, он всегда покупал мне еженедельный выпуск SMASH!, а я всегда читал его субботним утром.

– На заднем сиденье. Тост будешь?

– Ага, – ответил я. – Только не горелый.

Отец не любил тостеры и жарил хлеб на гриле. Естественно, его тосты всегда подгорали.

Я вышел из дома, огляделся и вернулся в кухню, толкнув плечом кухонную дверь. Дверь была здоровская – она открывалась и внутрь, и наружу, чтобы прислуге, которую держали бывшие хозяева дома шестьдесят лет назад, было удобно ходить туда-сюда с полными тарелок руками.

– Пап! А где машина?

– На дорожке.

– Нет, ее там нету.

– Что?

В коридоре зазвонил телефон, отец вышел ответить и долго говорил с кем-то.

Тост начал дымиться. Я встал со стула и выключил гриль.

– Звонили из полиции, – сказал отец, вернувшись. – Кто-то сообщил, что видел нашу машину в конце дороги. Я сказал, что даже не заявлял еще об угоне… Так. Они скоро будут на месте, сейчас пойдем туда, и… Тосты!

Он выдернул противень из-под решетки. Хлеб уже успел обуглиться сверху.

– А мои комиксы там? Или их тоже украли?

– Про комиксы они ничего не сказали.

Отец быстро намазал тосты арахисовым маслом с обеих сторон, сменил халат на пальто (все так же поверх пижамы), надел туфли, и мы вместе поспешили вниз по улице. Он жевал тост на ходу, я же свой просто держал в руке.

Минут пять мы шли по дорожке, бегущей между полей, пока нас не догнала полицейская машина. Водитель опустил стекло и окликнул отца по имени. Отец подошел, а я спрятал свой горелый тост за спину, мечтая о том, чтобы моя семья начала наконец покупать нормальный, нарезанный квадратиками белый хлеб, который продается специально для тостеров. Так делали во всех семьях, которые я знал, но мой отец нашел местную пекарню, торговавшую толстыми буханками плотного черного хлеба, и требовал покупать только их. Он утверждал, что они вкуснее, а я был уверен, что это ерунда – правильный хлеб должен быть белым, заранее нарезанным и практически безвкусным, в этом вся суть.

Полицейский пустил отца на переднее сиденье, меня усадили назад, и мы медленно тронулись вперед по разбитой тракторами узкой ухабистой грунтовке, на которой двум машинам не разъехаться. Под колесами, среди размытой дождями земли, хрустели белые камушки.

– Здешние дети! – вздохнул полицейский. – Угонят машину, покатаются и бросают посреди улицы. Думают, это смешно.

– Ничего, я рад, что ее так быстро нашли, – ответил отец.

Мы проехали мимо фермы Кэроуэй. Из-за забора за нами наблюдала маленькая девочка со светлыми, почти белыми, волосами и румяными щечками. Горелый тост все так же лежал у меня на коленях.

– Странное место они выбрали, чтоб бросить машину, – сказал полицейский. – Пешком отсюда далеко тащиться.

За поворотом мы увидели у обочины наш двухдверный белый «мини». Колеса его утонули в бурой грязи. Мы припарковались чуть поодаль и вылезли из машины. По дороге полицейский рассказывал отцу обо всяких происшествиях в нашем районе, свято уверенный, что машину украли местные подростки. Наконец отец открыл дверцу «мини» запасным ключом.

– Тут что-то оставили на заднем сиденье, – сказал он и потянул голубое одеяло, накрывавшее это «что-то». Полицейский велел ему ничего не трогать, но было поздно. Я смотрел, как соскальзывает одеяло, потому что там, на заднем сиденье, должен был лежать мой комикс… и увидел это.

«Это». Не «его».

Я был впечатлительным ребенком, меня часто мучили ночные кошмары, но на шестой день рождения я все-таки упросил родителей сводить меня в лондонский музей мадам Тюссо, потому что мне хотелось в комнату ужасов. Я представлял, как здорово будет пугаться чудовищ из кино и комиксов: Дракулу, монстра Франкенштейна, Человека-волка. Но вместо этого мне пришлось идти сквозь бесконечную череду стендов, посвященных каким-то угрюмым серым людям. Все они попали сюда за то, что кого-то убили – обычно свои семьи или жильцов – и были казнены. Фигуры на стендах чаще всего изображали всякие неловкие ситуации: отравитель, например, сидел с семьей за обеденным столом. Ждал, наверное, когда они уже умрут. Рядом висели таблички, рассказывающие, что тела жертв убийцы частенько продавали в анатомический театр. Загадочное слово «анатомический» вселило в меня ужас, и до сих пор ассоциации с ним у меня неприятные. Я не знал, что это за театр такой, понял только, что ради него люди убивают своих детей.

Я не убежал из комнаты ужасов с криками только потому, что все эти восковые фигуры выглядели неубедительно. Мертвецы не казались настоящими мертвецами, потому что никогда и не были живыми.

То, что лежало на заднем сиденье «мини» под голубым одеялом (я узнал его, оно всегда лежало на полке в моей старой комнате на случай, если будет холодно), тоже выглядело неубедительно. Оно похоже было на искателя опалов, но одето в черный костюм, расстегнутую белую рубашку и черный галстук-бабочку. Ненормально блестящие волосы зачесаны назад, глаза не мигая смотрели в потолок. Губы синюшные, лицо бурое, словно кто-то пытался его нарумянить, чтобы выглядело здоровее, но перестарался. Золотая цепь исчезла.

Под это странной… штукой я заметил измятый SMASH! с Бэтменом на обложке. Бэтмен был такой же, как по телевизору.

Не помню, о чем говорили взрослые, помню только, что мне велели отойти от «мини». Я перешел через дорогу, встал у обочины и смотрел, как полицейский что-то спрашивает у отца и записывает ответы в блокнотик. Потом я заметил шланг: длинный зеленый садовый шланг. Он тянулся от выхлопной трубы в окошко водителя. Выхлопная труба была залеплена толстым слоем подсохшей глинистой земли, чтобы он не выпал.

На меня никто не обращал внимания. Я наконец откусил кусочек тоста, горелого и холодного.

За завтраком отец всегда съедал сгоревшие тосты. «Вкуснотища! – восклицал он. – Уголь, между прочим, полезен для здоровья!» Или: «Горелый хлеб! Мой любимый!» Годы спустя он признался мне, что горелый хлеб вовсе не любил, просто не хотел переводить продукты, и на мгновение я почувствовал, что все мое детство – ложь: один из фактов, в которых я был уверен, столп моего мироздания, рассыпался в пыль.

Полицейский сунулся в свою машину, поговорил с кем-то по рации на приборной панели, потом подошел ко мне.

– Ты извини, что так вышло, сынок, – сказал он. – Скоро подъедут еще машины, давай-ка тебя куда-нибудь пристроим, чтобы не мешал. Хочешь ко мне на заднее сиденье?

Я покачал головой. В машину мне не хотелось.

– Пусть он пока побудет у нас на ферме, – сказал вдруг над ухом девчоночий голос. – Мои не против.

Девочка оказалась намного старше меня – ей было целых одиннадцать. Она была курносая, в веснушках и коротко стриженная, почти как мальчишка. Помню, на ней была красная юбка – девочки в наших краях тогда еще редко носили джинсы. Еще у нее был мягкий сассекский говор и внимательные серо-голубые глаза.

Девочка поговорила с отцом, с полицейским и, получив разрешение, увела меня с собой к ферме в конце дороги.

– Там, в нашей машине, труп, – сказал я.

– Он сюда за тем и приехал, – отозвалась она. – Тут кончается дорога. Было три утра, никто бы его не остановил, не нашел. И земля тут мокрая, лепится хорошо.

– Как думаешь, он сам?..

– Ага. Молока хочешь? Ба как раз доит Бесси.

– Настоящего молока? Из коровы? – переспросил я и тут же почувствовал себя ужасно глупым, но девочка только кивнула в ответ.

Я задумался. У меня дома молоко всегда пили только бутылочное.

– Наверное, хочу.

Девочка привела меня к маленькому коровнику. Рядом стояла пожилая женщина, куда старше моей мамы, с длинными седыми волосами, похожими на паутинку, и узким лицом. Она стояла рядом с коровой и следила за длинными черными трубками, тянувшимися от коровьего вымени.

– Мы их когда-то вручную доили, – объяснила она мне. – Да только так проще.

Она показала мне, как молоко из коровы попадает в трубки, путешествует через нутро машины и, охладившись, стекает в огромные железные бидоны. Бидоны эти затем выставляли на крепкую деревянную платформу у сарая – за ними каждое утро приезжал грузовик.

Пожилая женщина дала мне кружку жирного парного молока, не успевшего пройти через машину, – прямо из-под коровы Бесси. Я в жизни не пробовал ничего вкуснее: молоко было такое теплое, ароматное и густое, что от него во рту становилось уютно. Даже когда я забыл обо всем, вкус его на всю жизнь остался со мной.

– А их прибывает, – вдруг сказала женщина. – Едут и едут, фарами светят. Что за базар! Отведи-ка мальчика в кухню, он голодный, да к тому же еще растет! Что ему кружка молока?!

– Ты завтракал? – спросила девочка.

– Съел тост. Только он был горелый.

– Меня зовут Летти, – представилась она. – Летти Хемпсток. А наша ферма так и называется – ферма Хемпстоков. Пошли.

Она провела меня через входную дверь в просторную кухню и усадила за огромный деревянный стол, весь в пятнах и разводах, – при взгляде на него казалось, что чьи-то лица смотрят в ответ из столешницы.

– Мы тут рано завтракаем, – сказала Летти. – Доить-то надо затемно начинать. Но в котелке осталась каша, и варенье к ней найдется.

Она дала мне фарфоровую миску, полную теплой каши, от души бухнула туда домашнего черничного джема, моего любимого, и залила сливками. Я размешал все это до состояния фиолетовой жижи и почувствовал себя совершенно счастливым. Каша была невероятно вкусная.

Вошла полная высокая женщина. В ее коротких рыжих волосах виднелась седина, но щеки были свежие и розовые, как яблочки. Она носила темно-зеленую юбку до колен и резиновые сапоги.

– Это у нас мальчик, что живет в начале улицы? – спросила она. – Столько шума вокруг той машины! Скоро придут пятеро, попросят чаю.

Летти наполнила из крана здоровенный медный чайник, спичкой зажгла газовую конфорку и поставила его на огонь. Потом она достала из буфета пять кружек со сколотыми краями, но вдруг остановилась и вопросительно взглянула на женщину.

– Ты права, – сказала та. – Шестеро. Доктор тоже зайдет.

Она надула губы и недовольно поцокала языком.

– Записку пропустили! А он так старался, когда писал. Сложил ее так аккуратно в нагрудный карман, но они туда даже не глянули.

– Что там написано? – спросила Летти.

– Прочитай-ка сама, – отозвалась женщина, и я подумал, что это, наверное, мама Летти. Она выглядела как чья-нибудь мама. – Там говорится, что он взял все деньги, которые друзья попросили его нелегально вывезти из Южной Африки, прибавил к ним то, что заработал на опалах, и поехал в брайтонское казино. Сперва он собирался играть только на свои. Потом решил немножечко залезть в чужие, а с выигрыша все вернуть. А потом у него ничего не осталось. И наступила тьма.

– Он не это написал. – Летти прищурилась. – В записке сказано: «Моим друзьям. Простите, что все пошло не так, как я обещал. Надеюсь, вы сможете меня простить, потому что я себя не прощу никогда».

– Без разницы. – Женщина обернулась ко мне. – Я мама Летти. Мою мать ты видел. Я миссис Хемпсток, но она стала миссис Хемпсток куда раньше, так что ее все зовут «старая миссис Хемпсток». Ферма наша старейшая в округе, ее даже в «Книге Судного дня» найти можно.

Я подумал, что странно, когда и у бабушки, и у матери, и у дочери одна фамилия, но не осмелился спросить ни об этом, ни о том, как они узнали про предсмертную записку и прочитали последние мысли искателя опалов. Вели они себя так, будто это было самое обычное дело.

– Я подсказала ему посмотреть в нагрудном кармане. Но он решит, что сам до этого додумался, – сказала Летти.

– Умница, – похвалила миссис Хемпсток. – Они придут, когда чайник закипит, будут за чаем расспрашивать, что мы видели. Может, пока отведешь мальчика к пруду?

– Это не пруд, – возразила Летти. – Это мой океан.

Она позвала меня, вместе мы снова отправились во двор и, обогнув дом, пошли по тропинке, протоптанной коровами. Небо было все такое же серое и проясняться не собиралось.

– Это настоящий океан? – спросил я.

– Ага.

Мы набрели на него внезапно: сперва показался деревянный сарайчик, старая скамейка, а между ними – утиный пруд, покрытый ряской и ярко-зелеными пятнами кувшинок. Посредине болталась дохлая рыба, серебристая, как монетка.

– Что-то плохое случилось, – сказала Летти.

– Я думал, у тебя тут правда океан… А это пруд.

– Это океан, – упрямо повторила она. – Нам пришлось его переплыть, чтобы добраться сюда из Старого Света. Я тогда была совсем маленькая.

Летти принесла из сарая сачок на длинной бамбуковой ручке и, осторожно подведя его под рыбу, вытащила ее на берег.

– Но ферма Хемпстоков есть в «Книге Судного дня», – возразил я. – Так твоя мама сказала. А ее написали при Вильгельме Завоевателе.

– Ага.

Она достала рыбину. Та еще не успела окоченеть и безвольно свисала с ее ладони. Я еще никогда не видел таких разноцветных рыб: снаружи она была серебристой, да, но под серебром мерцала синим, зеленым и сиреневым, и каждую чешуйку украшала черная каемка.

– Что это за рыба такая? – спросил я.

– Очень странно, – невпопад ответила Летти. – Обычно в этом океане рыбы не умирают.

Она достала перочинный ножик с роговой рукояткой (но откуда достала, я так и не понял) и вспорола рыбье брюхо от головы к хвосту.

– Вот что ее убило.

Из рыбьих внутренностей она извлекла какую-то штуку, перепачканную кишками, и вложила мне в ладонь. Я тщательно промыл находку в пруду, потер как следует и принялся внимательно разглядывать. В ответ на меня уставилась королева Виктория.

– Шестипенсовик? Рыба съела шестипенсовик?

– Я же говорю, это плохо, – отозвалась Летти. Сквозь тучи проглянуло солнце, озарило веснушки, забрызгавшие ее нос и щеки, зажгло волосы медью. – Твой отец беспокоится, куда ты подевался. Пора возвращаться.

Я протянул ей шестипенсовик обратно, но она покачала головой.

– Оставь себе. Купишь конфет или леденцов.

– Вряд ли получится, он какой-то маленький. Сейчас такие, наверное, уже не принимают.

– Тогда положи в копилку. Может, он тебе удачу принесет.

Она сказала это странным голосом, будто сомневалась, что такое возможно.

На кухне Хемпстоков нас встретили мой отец и двое мужчин в коричневых костюмах. Один из мужчин сказал мне, что он полицейский, вот только униформу он почему-то не носил. Я даже немного расстроился: если бы я стал полицейским, носил бы униформу постоянно! Второго я узнал сам – это был доктор Смитсон, наш семейный врач. И все как раз допивали чай.

Отец поблагодарил миссис Хемпсток и Летти за заботу обо мне, а они сказали, что я не причинил им никаких неудобств и чтобы я приходил снова. Тот же полицейский, что вез нас до «мини», доставил нас обратно и высадил у самого дома.

– Знаешь что? Не рассказывай-ка об этом своей сестре, так будет лучше, – сказал отец.

Я и не хотел никому ничего рассказывать. Я нашел особое место, завел нового друга, потерял комикс и нашел шестипенсовик.

– Чем океан отличается от моря? – спросил я, крепко сжимая монетку в руке.

– Он больше, – ответил отец. – В разы больше моря. А что?

– Да так. А может океан быть размером с пруд?

– Нет. То, что размером с пруд, так и называется – пруд. Озера размером с озеро. Моря – это моря, океаны – это океаны: Атлантический, Тихий, Индийский, Северный Ледовитый… Кажется, все назвал.

Он прошел в спальню поговорить с мамой – там ему было удобнее взять трубку, если полицейские снова позвонят. А я бросил шестипенсовик в копилку. Это была обычная фарфоровая копилка, которую надо расколотить, чтобы достать монеты. Мне разрешили разбить ее, лишь когда она наполнится под завязку, но день этот явно был далек.